Осенние листья. Дебют

Часть 1. Дебют.

Пролог

Земля. Туров. 28 февраля 2008 года.

По стеклу стекали крупные капли, оставляя дорожки размытой пыли, налипшей за душное пыльное лето и за зиму. Ранняя в этом году весна полностью овладела городом, затянув небо обложными тучами и поливая тротуары затяжным нудным дождем. По всем приметам, непогода пришла надолго, возможно на несколько дней, а может, на всю неделю.

Скрюченные под бременем ненастья, всё ещё голые деревья стыдливо разбежались по углам, прижимаясь к высокому забору, словно и они стремились скорее покинуть это негостеприимное заведение. Сквозь решетки вообще трудно смотреть на мир, а в такую хмарь и подавно.

На широком подоконнике, положив подбородок на сведённые колени, сидела молоденькая девушка, почти девочка. Серая больничная пижама не по размеру, балахоном висевшая на ней, цветом и формой своей вписывалась в унылый окружающий мир дополнительной минорной нотой.

Она знала, что врачи, увидев, как она сидит на подоконнике, непременно будут ругать её и, скорее всего, даже накажут. Возможно, закроют в палате одну на весь день, однако ей было все равно. Какая разница, если, даже находясь в окружении многих людей, она все равно оставалась одна. Катеньке казалось, что весь этот мир ополчился на неё, задался целью до крови, до незаживающей раны расковырять едва зарубцевавшуюся после обрушившегося на неё горя душу.

Она до душевного надрыва тяжело пережила гибель отца – военнослужащего, подорвавшегося, как ей сказали, на мине. Три месяца спустя при невыясненных обстоятельствах погибла мать и так получилось, что девушка осталась один на один с бездушным и жестоким миром, сортирующим людей по одному ему ведомым критериям.

Постепенно, нет, она не привыкла, но смирилась с новой данностью. Тем более, детский дом не принёс ничего нового в невесёлую, потускневшую после гибели самых дорогих людей жизнь. Она воспринимала его почти спокойно, как неизбежное зло, дополнительный фон, подцвечивающий серым её и без того безрадостные и одинокие, до обидного долгие дни и вечера. Вместе с тем была ему благодарна за то, что научил встречать трудности лицом к лицу, превратив её из доверчивого домашнего ребенка в осмотрительного и осторожного подростка, привыкшего надеяться только на себя и готового, как ей казалось, к любому удару судьбы. Куда уж больше, рассуждала она, но, как оказалась, ошибалась.

Предыдущие этому дню месяцы прошли словно в родственном сумасшествию кошмаре, сошедшем со страниц Эдгара По. Всё началось с того, что она обнаружила себя держащей в руках пистолет. Девушка сама, своей рукой направила оружие на молодого мужчину, сидящего в окружении незнакомых ей людей и мирно беседующего с ними.

Тогда Катенька не стала, не захотела стрелять, несмотря на то, что злой и настойчивый шепоток увещевал, а потом заставлял, жёстко требуя: «Стреляй!». Она смогла заставить замолчать этот назойливый голос, доказав себе и всем, что не кукла на ниточках.

К её удивлению, ей помог в этом сам мужчина, в которого она должна была стрелять. Его реакция, неожиданно теплая и мягкая, и прозвучавшая в голосе необъяснимая, почти отеческая забота, давно не ощущаемая ею, прибавила сил и заставила потускнеть навязчивый бред, завладевший было сознанием.

Катенька позволила забрать у себя, или даже сама выкинула, оружие и не сопротивлялась, когда этот чужой мужчина мягко, но властно усадил её на скамейку беседки. Боялась только выпустить его руки, мысленно молила об одном, чтобы он не отпускал её, и не прекращал говорить вроде бы обычные слова, смысл которых девушка не улавливала, но которые успокаивали, ограждали от возвращения кошмара.

Несмотря на немую мольбу, мужчина выпустил-таки её ладони из своих, и кошмар вернулся. Вернулся в почти полной тишине и брызгах крови падающего на асфальт человека, так по-доброму отнесшегося к ней. Растирая кровь по щекам, Катенька билась в истерике и не могла остановиться, несмотря на то, что окружающие, кажется, пытались успокаивать.

Истеричные рыдания сотрясали до тех пор, пока неведомый кто-то не вколол лекарство, разом утяжелившее веки и отключившее от остального мира.

Потом разные люди задавали ей вопросы, она, как могла, честно отвечала на них, но её личный кошмар, хохоча и кривляясь, всё сильнее погружал Катеньку в бездну отчаяния. Она видела, чувствовала, что, несмотря на правду, которой решила строго следовать, ей не верят. Чем больше она говорила, чем боле упорно настаивала на своём, тем сильнее разделяла её и всех остальных людей, общавшихся с нею, пропасть непонимания.

Неизвестно какими критериями руководствовалось следствие, обвинившее девушку в соучастии в покушении на убийство сотрудника ФСБ, а затем и суд. Однако в конце концов был вынесен утвердительный вердикт. При этом, опять-таки, ей не было известно почему, но суд постановил, что она действовала в состоянии аффекта под воздействием расстройства психики.

Ходатайствовать за сироту было некому, но неожиданно для всех, вместо исправительного учреждения для несовершеннолетних уголовников, она оказалась в специализированной больнице, куда помещались преступники, признанные судом невменяемыми. Радовало одно: её поместили в отдельную палату и оставили в покое, не настаивая на принудительных мерах лечения, предписанных судом.

Что послужило тому причиной, Катеньке известно не было, да и, если честно, не интересовало, как уже не интересовало ничто иное. Не пристают – и ладно. Отстранённо Катенька отмечала направленные ей в спину похотливые взгляды дюжих санитаров, но, словно какая-то сила ограждала от этого вида неприятностей, в прямом общении с нею они были на удивление вежливы. Для санитаров психиатрической лечебницы, конечно.

Возможно, будь она немного менее морально опустошена, её заинтересовал бы этот феномен, но девушка настолько равнодушно воспринимала всё творящееся вокруг, что ей было бы, наверное, всё равно, даже вздумай санитары реализовать свои тайные вожделения. Так, по всей видимости, ощущает себя живой мертвец, замурованный в склепе. Слишком уж много горя выпало на её долю, поэтому неведомые защитные силы организма притупили чувства и устранили эмоции, оберегая от эмоционального всплеска, грозившего окончательно погасить сознание.

Катенька машинально выполняла необходимый минимум дневных дел, придерживаясь распорядка, установленного в клинике. Оставаясь одна, часами неотрывно смотрела в окно своей палаты. При этом девушка не испытывала никаких чувств. Глядя на улицу, она не искала новизны и не пыталась внести разнообразие в размеренно унылое течение времени. Просто какой-то частью сознания, в которой ещё теплилась жизнь, осознавала, что смотреть в потолок, изучая узор трещин в штукатурке, было бы вообще невыносимо.

Катенька изучила шаги каждого из входивших в её палату медицинских работников ещё за первый месяц пребывания в больнице. Она реагировала на них так, как реагируют на раздражитель, доставляющий неприятности, но неустранимый своими силами и потому неизбежный.

Единственной доступной в эти дни эмоцией была ненависть к психотерапевту, периодически пытающемуся влезть в душу и разговорить. В общем, имитирующему «лечение». Однако сейчас было её время. В эту пору вся больница впадала в оцепенелое состояние, погруженная в сон после обязательных успокаивающих процедур. В сей благословенный час никто не приходил к ней, не отвлекал от дум и не говорил наигранно ласковым голосом банальные вещи, бездушно выполняя свои профессиональные обязанности.

Шаги, услышанные ею, не были знакомы, и внезапный стук в дверь вдруг пробудил уже, казалось, давно забытые ощущения. Она вдруг сама испугалась всколыхнувшихся эмоций. На краткое мгновение жизнь вновь вернулась в израненную душу, но только затем, чтобы сконцентрировать в сознании всё негативное, что можно выплеснуть на непрошенного визитера. Вторжение во внеурочное время в личное пространство она не хотела прощать никому.

«Что им, отведенного времени мало?» - зло подумала Катенька, другой частью сознания, сохранившей воспоминание о ней былой, удивляясь такой странности. Врачи здесь не стучали, входя в палату к больному.

Непозволительная трата времени на расшаркивания перед человекоподобным стадом. Даже та самая вежливость по отношению к ней имела чётко выраженные определённые границы, избавив только от совсем уж грубого обращения со стороны персонала. Раньше с ней так не церемонились, и, к ужасу своему и удивлению, испытав даже нечто вроде заинтересованности, Катенька сказала: «Да!».

Дверь отворилась, и в палату вошёл совершенно незнакомый пожилой человек, слегка подволакивающий правую ногу и тяжело опирающийся на трость при ходьбе. Девушка сразу поняла, что он не врач и вообще не имеет отношения к персоналу больницы. По возрасту и физическим кондициям гость также не мог быть следователем или оперативным сотрудником правоохранительных органов либо специальных служб.

Интересно, кто иной мог вспомнить о девушке-подростке, забытой всеми? Это было непонятно и вносило некую сумятицу в её мысли. При этом Катенька отстраненно констатировала факт нарушения больничных устоев, ибо посторонний вошёл к ней в палату один, без сопровождения врача или санитара, что было недопустимо. Да и вообще, посетитель должен был дожидаться в комнате для свиданий, коль скоро возникла необходимость поговорить.

К Катеньке, естественно, ходить было некому, но ей было известно, что в качестве, так называемой, «комнаты для свиданий» здесь использовали обычную больничную палату, расположенную ближе всех ко входу. По этой причине в ней не было постоянных «жильцов».

Такие свидания с родственниками периодически дозволялись не буйным больным, осужденным за преступления малой тяжести. По всей видимости, они призваны были служить стимулом к исправлению и порождать стремление к выздоровлению. Катеньке, как в издевку, тоже в первый же день показали эту палату и объяснили её предназначение. Знали, что сирота, но, как сказали, положено по правилам...

- Здравствуй, девочка, - ровным голосом сказал вошедший мужчина.

- Здравствуй, дедушка, - также ровно ответила она.

Усмехнувшись углом рта, незнакомец весело посмотрел на неё и сказал:

- Грубишь?

По тону мужчины, Катенька не поняла, спрашивал он или констатировал факт. Весёлость его взгляда резко контрастировала с окружающей обстановкой. Девушке она была непонятна, а потому пугала, заставляя вспоминать всё то, чем она жила до кошмара, от которого пряталась за показным безразличием и безэмоциональностью.

Она знала, что за секундное возвращение эмоций потом ей придётся расплачиваться бессонными ночами и заплаканными подушками, поэтому, возмущенная столь бесцеремонным вторжением в её маленький, тщательно оберегаемый мирок, ответила с вызовом:

- А мне можно, я дура!

- Ты не дура, ты сумасшедшая, а это две разные вещи. Можно сказать, прямо противоположные, - ничуть не обидевшись на резкий тон, спокойно сказал мужчина.

- Я не сумасшедшая! - совсем разозлившись на свою растерянность, едва не сорвавшись на крик, воскликнула Катенька.

- Ну вот, тебе не угодишь, - опять усмехнувшись каким-то своим, непонятным для неё мыслям, сказал незнакомец, - ты, девонька, определись в приоритетах. То орет «дура», то уверяет, что нет!.. А вот то, что невежливая ты, так это я невооруженным взглядом вижу. Предложи присесть калеке...

Сбитая с толку, погружённая в давно не испытываемый ею водоворот эмоций, разрастающийся и сносящий все выстроенные с таким трудом защитные барьеры, Катенька, цепляясь за привычный порядок сравнительно устоявшегося течения жизни, зло прошептала:

- А вам разве нужно разрешение? Что с меня взять? Дура я и есть дура. Суд признал, тому и быть. Я вроде этот, зек, так что не мне демонстрировать правила хорошего тона. И вообще...

- Нет, всё же ты действительно лапочка... - совсем уж неожиданно, с отеческим теплом в голосе произнёс мужчина, - только уж больно сердитая.

Услышанное было тем неожиданней, что полностью не соответствовало всему ходу разговора, его направленности и, тем более, предложенному Катенькой тону. Услышав такие слова, сказанные с забытыми теплыми интонациями, Катенька окончательно растерялась. Приступ удушья перехватил горло, глаза неожиданно защипало, и подбородок предательски задрожал.

Оценив её состояние, мужчина, кстати, весьма резво для калеки, каковым он сам себя обозвал, преодолел разделяющее их расстояние и присел, устроившись рядом с нею на подоконнике. Катенька с ужасом отметила, что это была не просчитанная игра в панибратство, психологический приём, призванный сократить дистанцию, то есть влезть в душу, чего она ненавидела больше всего. Напротив, поведение этого человека выглядело естественным, не наигранным и уж, что совсем точно, ни в коем случае не являлось продуманным заранее шагом. Катеньку пугало это новое, точнее, казалось, тысячу лет назад забытое ощущение общения с равным, лишённое менторских ноток или профессиональной ласки в голосе.

Ворчливый тон незнакомца царапал душу, словно когтями, с кровью сдирая зачерствелую корку возведенной вокруг последнего живого уголка защиты. Девушка под его взглядом чувствовала себя так, словно вдруг очутилась совсем голой в центре людной площади. При этом взгляд мужчины ни в коем случае не напоминал раздевающие взгляды санитаров, буквально вылущивающие её из корявых пижамных курточки и штанишек. Злясь на себя за эту слабость, Катенька, вновь укрылась за привычной грубостью и резко произнесла:

- Ошибаетесь. Я – убийца. Тем более психованная, - посмотрев в глаза мужчине, добавила нарочито нейтрально. - А вдруг у меня что-то острое есть? Вот сейчас как прыгну...

- Валяй, - посмеявшись в голос, сказал незнакомец, - потом ведь сама от любопытства сдохнешь, гадая, зачем этот старый хрыч припёрся.

- И ничего не сдохну, - упрямо заявила Катенька, надув губы совсем как в детстве, когда получала отказ от родителей купить во-он то вкусненькое мороженое…

- Сдохнешь, сдохнешь. Ты ведь, насколько я знаю, любознательная, как младенец, открывающий мир.

- Откуда знаете?

- А вот это уже другой разговор, - он явно дразнил её. - Так что, будем говорить, или продолжим кусаться?

Катенька вновь ощутила себя несущейся с горы, и с ужасом поняла, что этим движением она не в состоянии управлять. Было приятно внимание взрослого человека, приятен разговор на равных, но именно поэтому сидящий перед нею мужчина показался более страшным и жестоким, чем все те люди, которые окружали её всё время нахождения в СИЗо и в больнице.

Даже санитары с их постоянной платонической похотью были привычнее и понятнее. Этот странный посетитель смог влезть в душу, расшевелить, всего несколькими фразами добившись того, что не удавалось следователям и профессиональному психотерапевту лечебницы. Всё бы ничего, но вопиющая несправедливость заключалась в том, что он уйдёт, а санитары и всё прочее – останутся.

Из последних сил пытаясь вернуть душевное равновесие, привычно закуклиться и отстраниться от внешних раздражителей, девушка всё более грубо говорила с посетителем. Она решила быстрее выпроводить незнакомца, насколько это в её силах, так как была научена жизнью простой истине: чудес не бывает.

- Что нужно? - неприветливо буркнула она, огромными усилиями вернув, наконец, видимость былого равновесия.

- Честно, или по-взрослому? - спокойно спросил мужчина, в который уже раз проигнорировав её явно неприветливый тон, - кстати, меня Владимир Святославович зовут.

- Мне всё равно, - убеждая самоё себя, быстро ответила девушка.

- Хорошо. Итак?..

- Ну... Давайте честно, раз уж обещались... - неуверенно произнесла Катенька.

- Тогда мне нужна твоя помощь.

- Ха!.. В чём? - сказала Катенька удивленно, обведя рукой палату. - Чем я могу вам помочь? Я в дурдоме, если вы заметили.

- Это как раз вопрос поправимый.

Владимир Святославович указал тростью на кровать, на которой Катенька с удивлением обнаружила папку тиснёной кожи, которую, по всей видимости, мужчина мимоходом бросил туда, проходя к подоконнику.

- В этой папке документы, подтверждающие твою невиновность в покушении на убийство сотрудника, и приговор суда высшей инстанции, утверждающий этот факт. Там же необходимые справки и прочее, определяющие твою вменяемость и отменяющие, как не соответствующее действительности, заключение прежней судебно-медицинской экспертизы. Так что ты здесь ненадолго.

Сказанное было чудом. Тем самым чудом, которых, как убедила Катеньку жизнь, не бывает. Чудом настолько нереальным, что она отказывалась в него верить, ибо в случае, если это был лишь жестокий розыгрыш, она могла его не перенести. Подавив всплеск радости, грозившей затопить её полностью, Катенька, приложив максимум усилий к тому, чтобы голос не дрожал, сказала:

- Но, если я откажусь помочь, то документы так и останутся в папке? Ведь не бывает, чтобы не было «но»?

- Нет, в любом случае они твои, - спокойно сказал Владимир Святославович.

Услышав ответ, она почувствовала не радость, не облегчение даже, напротив, именно сейчас ей стало действительно страшно. Она вдруг с нарастающим ужасом поняла, что хочет жить, как все нормальные люди, со своими радостями и горестями, победами и поражениями. Она может и должна вернуться в эту жизнь полноправным участником. Сейчас даже детский дом казался ей раем по сравнению с кошмаром, вцепившимся в неё мёртвой хваткой. Теперь между нею и этой жизнью был один шаг, расстояние до лежащей на кровати папки. Тем страшнее было сделать этот шаг. Слишком велики ставки.

- На шею со слезами благодарности кидаться не обязательно? - язвительно буркнула девушка, из последних сил стараясь остаться на месте и не броситься к кровати, чтобы посмотреть, что же там действительно в этой злополучной кожаной «бумажнице».

- А ты злая, Котёнок.

Последняя плотина рухнула, эмоции, так долго ею подавляемые, рванулись вовне с неудержимой силой и Катенька, не в силах больше сдерживать их, закричала, соскочив с подоконника:

- Не называйте меня так. Так только мама и папа называли, а вы... Вы не имеете права такого... Пожалуйста!..

Задыхаясь от переполнявших эмоций, забыв даже о папке, она бросилась вон из палаты, неизвестно куда, лишь бы подальше от этого человека, вернувшего ей, казалось, всю боль этого мира.

С неожиданным для Катеньки проворством, Владимир Святославович вдруг схватил её за руку и вернул назад. Она рванулась, но, поняв тщетность усилий, замерла, поддавшись ощущению силы и уверенности, исходящему от этого человека. Обняв за плечи, он просто удерживал Катеньку на месте. Она и не рвалась вновь убегать, вдруг покорившись мягкому давлению странного визитёра.

Наконец Владимир Святославович аккуратно приподнял её голову, слегка надавив пальцем на подбородок. К его удивлению девушка не плакала, как ему на минуту показалось. Видимо, разучилась. Встретив ясный взгляд, наполненный беснующимися эмоциями, он с откровенной нежностью запустил пятерню в пышные волосы, вынуждая смотреть в глаза.

Борясь с его взглядом, Катенька уже чувствовала, что проигрывает, что что-то ушло из её жизни, или, затаясь, оставило на время, но, при этом, пришло что-то новое или хорошо забытое старое вернулось, заняв положенное место. Губы скривились в последней попытке справиться с волнением, но дрожащий подбородок сводил на нет все усилия.

- Мы дружили с твоим отцом. И работали вместе. Я могу тебе много рассказать о нём того, что ты не знаешь пока, того, что тебе не дано было знать в силу определенных причин. Если, конечно, ты захочешь.

Девушка опустила веки, стыдясь слез, но они предательски брызнули из-под смеженных ресниц. Она пропустила момент, когда со лба рука этого странного человека переместилась на затылок. Как-то так само собой вышло, что она по-детски уткнулась носом ему в грудь, и накопившаяся за последнее время горечь прорвалась вовне уже не сдерживаемыми слезами как рукотворное море сквозь ветхую плотину.

Владимир Святославович поразился тому, что она, даже разрыдавшись, вела себя взросло не по возрасту. Катеньке хватило нескольких минут, чтобы обуздать рвущиеся наружу чувства.

«Никаких тебе соплей и всхлипываний», - с удивлением подумал он, вновь поднимая ей подбородок.

Однако сейчас девушка не поддалась его мягкому нажиму и, опустив голову, отстранилась. Он не стал удерживать, поняв причину.

- Простите... смущённо сказала Катенька и принялась приводить себя в порядок.

Умывшись и причесавшись, она, демонстративно игнорируя папку, повернулась к Владимиру Святославовичу и, прислонившись спиной к стене, сказала.

- Если это ложь, то, поверьте, очень жестокая. Я вам поверила, как давно не верила никому. Уже почти год не верила... Я про отца... Что вы его знали...

- Не ложь, - заверил он девчонку, вновь оценив её рассудительность и силу воли.

- Вы говорили, что я могу помочь.

- Это так. Мне интересна история с майором Берестовым.

- С кем? - странно, но зная, что мужчина, которого застрелили у неё на глазах был сотрудником ФСБ, ибо вокруг этого факта крутились все допросы, фамилию его девушка услышала впервые.

- Это тот офицер, в которого стреляли.

- Я уже рассказала всё, что помню. Поэтому меня сюда и запрятали. Ведь всё мною сказанное они, - кивок в сторону окна, - восприняли как бред. Боюсь ничего нового...

- Поверь, у нас имеются иные способы помочь тебе вспомнить. Всё зависит от желания заниматься расследованием всерьёз и наличия технических возможностей.

- Что вы имеете в виду, говоря об иных способах помочь вспомнить? - с сомнением в голосе спросила Катенька.

- Судя по всему, с тобой поработал сильный гипнотизёр. Под его воздействием ты, по идее, должна была слепо выполнить порученное тебе дело. Но, видимо, те люди не рассчитали силы воздействия, не предполагая сколь-нибудь значимого сопротивления от девчонки-подростка. Плюс Берестов, как оказалось, сам имеет сильный биоэнергетический потенциал. Он сумел окончательно нейтрализовать последствия внушения.

- Почему же я ничего не помню?

- Это блок, к установке которого прибегают в подобных случаях. Исполнив волю заказчиков, ты отключилась бы, а, придя в себя, не помнила бы ничего. Предосторожность, чтобы не позволить следствию получить от тебя необходимую информацию.

- То есть команду я пересилила, а вот блок сработал?

- Да. Команду на убийство ты восприняла как насилие над психикой и упёрлась, образно говоря. А блок… - Владимир Святославович виновато развёл руками, словно именно его действия были причиной ситуации… - Блок, он ничему не мешал и ничего не требовал. Он просто не давал вспомнить. А как вдруг заставить себя вспоминать, если ты забыла, что что-то забыла? Уж прости за такое косноязычие.

- И что делать? Мне теперь пытаться что-то начать вспоминать? - задумчиво проговорила Катенька. - На это может сто лет уйти. Я ведь не знаю, что именно вспоминать…

- Если тебя вновь загипнотизировать, ты, вероятно, вспомнишь всё, что было на самом деле. Этот способ описан во многих трудах ученых, но наши спецслужбы, к сожалению, насквозь материалистичны... Ну, ладно об этом. У нас будет еще много времени говорить о делах. Ты вот что, ты знаешь, где комната для свиданий?

- А, эта?.. - махнув рукой в сторону двери, Катенька неопределенно пожала плечами. - Знаю, а что?

- Там тебе приготовлена нормальная человеческая одежда. Не ехать же тебе в этой ужасной хламиде.

- А мы можем уехать прямо сейчас? - с надеждой в голосе спросила девушка.

Она всё ещё не верила до конца, что ненавистная ей больница уже в прошлом, хоть понимала, что вопрос о её пребывании в ней практически решён. Однако, не теша себя излишними надеждами, предполагала необходимость различных документальных проволочек и согласований.

- В принципе, да. Вот только главврач переживает, как же ты без ужина уедешь. На тебя сегодня расход составлен.

Поняв, что Владимир Святославович шутит, Катенька неуверенно, словно вспоминая, как это делается, улыбнулась и сказала:

- Я отсюда, Владимир Святославович... - впервые назвав гостя по имени отчеству как равная равного, она замолчала на мгновение, смакуя обращение, пробуя его на вкус... - не евши, не пивши, даже голышом уйду, лишь бы можно было.

- Чёрт, хочу это видеть! - засмеялся Владимир Святославович. - Ладно, иди, да поедем уже.

Покраснев, но ничуть не обидевшись на шутку, Катенька тенью выскользнула из палаты и, едва не бегом, кинулась к комнате для свиданий. Войдя в дверь, она увидела, что на стуле, аккуратно сложенный, лежит брючный костюм. Его или точно такой же, незадолго до своей гибели, подарил отец.

Девушка, пытаясь выровнять внезапно сбившееся дыхание, медленно стянула через голову куртку пижамы и, отбросив её на кровать, взяла в руки блузку. Своей одежды она не видела с тех пор, как вынуждено сдала при поступлении в детский дом. Сожалея об этой утрате, была уверена, что казённая одежда её удел навсегда. Однако сейчас, держа вещь, к которой, возможно, прикасались руки отца и матери, поняла вдруг, что не в силах совладать с потоком эмоций, нахлынувших на неё с приходом Владимира Святославовича. Вязкий ком вновь подкатил к горлу. Катенька молча, безуспешно пытаясь сдержать слезы, опустилась на кровать, но, не совладав с собой, упала совсем, уткнувшись лицом в подушку.

Неизвестно, сколько времени прошло, пока чья-то рука мягко легла на плечо. Как ни странно, это прикосновение успокоило её.

Все реже всхлипывая, Катенька села на кровати, спиной ко входу и, вспомнив, что на ней нет пижамы, обхватила себя руками. Не оборачиваясь, попросила:

- Выйдите, пожалуйста. Мне надо одеться.

- Хорошо, - женский голос, - только не реви больше.

Удивленная, Катенька обернулась и увидела, что рядом с нею на кровати сидит молодая женщина, не внешностью, но выбором стиля одежды, иными неуловимыми нюансами, похожая на мать.

Да, они были совершенно разные внешне и по возрасту, но что-то роднило их, возможно причёска, или строгий деловой костюм, подобный костюмам, любимым матерью при жизни, как и цвет надетых на женщине пиджака и облегающей, почти до колен, юбки. Хотя, скорее всего, взгляд, внимательный и цепкий, но и добрый одновременно.

- Вы кто? Я думала это…

- Нет. Владимир Святославович понял, что что-то не так и попросил меня посмотреть. Вдруг ты не совсем ещё одета. Как оказалось – он был прав. Мы там тебя ждём, а ты тут ревёшь…

- Простите, - уже почти не всхлипывая и яростно утирая глаза руками прошептала Катенька, - я просто…

- Я поняла. Костюм… Старый Свят так и подумал… - женщина говорила размеренным, но каким-то тёплым голосом, мягким и успокаивающим. - Только не наябедничай, что я шефа не просто Святом, а ещё и Старым назвала. Мне тогда нагорит, - она явно лукавила, слишком уж хитрыми были глаза, - он этого не любит, но между своими так короче.

Катенька поняла, что незнакомка пытается её заговорить, чтобы унять эмоции и, одновременно, ненавязчиво даёт понять, что она, Катенька, теперь тоже своя…

- А вообще я помогу тебе освоиться у нас, - продолжала меж тем говорить женщина, - научу тому, что тебе необходимо знать для начала...

- Как вас зовут? И у кого это «у вас»?

- Меня не зовут. Я сама прихожу, - улыбнувшись, ответила незнакомка.

Увидев, что Катенька не удовлетворена и даже обижена ответом, женщина более мягким тоном сказала.

- Успокойся. Всё я тебе расскажу. У нас много времени впереди, если, конечно, ты не захочешь назад в детдом... И вообще, ты будешь собираться? Или тебе здесь понравилось?

- Собираться? - искренне удивилась девушка, в том плане, что чего ей тут собираться-то? Никаких личных вещей...

Вскочив с кровати, она быстро оделась. Костюм пришёлся впору. Только слегка, самую малость, был узковат в груди.

«Значит тот» - с теплотой подумала Катенька и, вслед за незнакомкой, вышла в коридор. Уже на пороге женщина чуть придержала её. Весело посмотрев в глаза, сказала:

- Моё имя Юлия. Тебе будет лучше пожить пока у меня. Ты не против?

- Конечно, не против. Я очень не хочу в детдом. Честно!