Осенний мотив

Волшебная сила искусства

Памяти Рубена Варшамова

Он приехал ранним августовским утром.

Я вышла на крыльцо встретить его. Шумели деревья и буйная зелень, обступившая дом, казалась по-молодому свежей. Он весело шагал мне навстречу по чистой дорожке, где лишь у самой калитки притаился желтый березовый листок.

- Ну, здравствуй! – веселая искра в широко расставленных глазах вспыхнула и погасла. – Думал приехать вчера – не вышло. Галка привет передавала. Хотела со мной, да в эти дни занята.

Чуть скрипучий, чуть медлительный – такой знакомый голос и добрая улыбка.

Я вглядывалась в него, усталого и загоревшего. Маленький шрам на верхней губе остался белым и придал лицу едва уловимое выражение постоянной иронии. Темные волосы выгорели, а ресницы стали белесыми. И, тем не менее, он выглядел моложе и здоровее, чем зимой.

Как нас подновляет лето!

Я невольно сморщилась от мгновенной боли в висках. Почти бессонная ночь давала о себе знать. Мне хотелось к его приезду закончить сказку, а она, как на зло, не шла.

Мы сидели в кухне, пили кофе. Он отдыхал с дороги, приходил в себя. Вот участливо поглядел на меня. Понял, что я не в лучшей форме. Чуть качнул головой и улыбнулся.

- А Володенька где?

- В экспедиции.

- Рукопись читал?

- Успел. Накануне его отъезда кончила.

- Что сказал?

- А ничего. Пометки сделал. Тут хорошо. Там слабее.

- Ну и прекрасно!

- Не знаю. Что-то писать не хочется. Комплексы одолевают.

- Так не показывай ему! А сказка как?

- Не идет. По ребятам скучаю.

Зазвонил телефон. Юный деловитый голос справлялся приехал ли художник. Вечером в клубе Академгородка Борок в Молодежном кафе открывалась выставка работ моего друга. Еще накануне мы развесили их по стенам маленького зала.

Он заторопил меня. Ему хотелось посмотреть так ли все размещено.

В зале было пусто и холодно. Мрачная пальма протягивала из угла громадные ветви и от этого зал казался еще меньше.

Он взглянул на экспозицию и огорченно развел руками.

- Ужасно! Линия не ровная. А промежутки! Здесь тесно, там – ворота! Надо перевешивать!

Я плелась за ним и тоскливо думала, что этого только мне не доставало.

- А может не надо? На мой взгляд - все прекрасно! – Вялые восклицания повисали в воздухе, а потому я продолжала: - Никто и не заметит. На работы смотреть придут, а не на промежутки.

Наконец он обернулся ко мне и сердито прошептал: - В следующий раз я в твоей книжке такие же промежутки сделаю. В одном месте все рисунками забью, а в другом пустоту оставлю. Что скажешь?

День близился к вечеру, а мы все перевешивали офорты и акварели.

- Пообедать бы, да переодеться перед кафе-то, - причитала я.

Он, невозмутимый и, как всегда, чуть медлительный и ироничный, разглядывал свои работы. Потом тронул меня за локоть.

- Когда они лежали в папке, я думал о них лучше.

Мы вернулись домой. Таблетка анальгина успокоила мою голову, вернула интерес к жизни и за столом я задала ему занимавший меня вопрос:

- А что ты будешь говорить?

- Не знаю, - как-то беспомощно заскрипел он. – А что нужно?

- Может стоит рассказать о манере работ или почему ты решил именно так изобразить Ревность или Клеопатру?

Он вскипел.

- Ты и так заставила меня раздеться до гола, а теперь хочешь, чтобы я с себя еще и кожу содрал?! И вообще все это мне не нравится.

- Что не нравится? – не поняла я.

- Работы мои не нравятся. Есть у тебя Заболоцкий? Принеси.

Он открыл томик и прочел. Прочел медленно и выразительно. Закрыл книжку. Виновато улыбнулся.

- Слышишь? А у меня что?!

- Мелко?

Он кивнул.

- И вообще это никому не нужно. Книжки эти. Выставки. Мне уже пятый десяток пошел. Пятый! Понимаешь? А желания, сил нет. Зачем? Для кого? Каких-нибудь двадцать лет и миру вообще ничего нужно не будет: взлетит или задохнется в собственных нечистотах. Я рисую зверей в детских книжках. Где уссурийские тигры? Аисты где? Где будут лев и слон через двадцать лет?!

Он вертел в пальцах стаканчик с можжевеловой настойкой.

- Меня недавно на высокую должность назначили, а я как булыжник, пущенный вверх…- Мягкая улыбка и горечь слов.

Он говорил, а во мне росло чувство грустного бессилия.

- Просто тебя замучила жизнь.

Он удивился.

- Ты думаешь? Я как-то не имел этого в виду.

- Это подсознательно. Так всегда бывает.

- Может быть, - он покачал головой. Потом усмехнулся.

- Лучше расскажи мне, как эти кафе у вас проходят. С кем-то уже были встречи?

- О, все чудесно и очень по-домашнему. В зале столики на четверых. Бар. Вино. Конфеты. У стены радиола. До тебя был гитарист. Он играл, когда гости собирались и рассаживались. Потом его представили и он пел старинные песни и баллады. После был антракт. Все танцевали.

- Танцы – это очень хорошо! – оживился он и добродушно прибавил:

- Посмотрели бы картинки, а потом сразу танцы. И вообще, нельзя ли меня свести до минимума и перейти к танцам?

- Ну, не трусь. Народ у нас приветливый.

- Зачем я согласился выставляться?! Это ты виновата! Все! Первый и последний раз! – И чуть засмеялся, словно подтрунивая над собой. Взглянул на часы и вдруг заспешил.

- Я пошел.

- С мыслями хочешь собраться?

Он кивнул. Вынул большой носовой платок и высморкался.

- Да ты не здоров?!

- Кажется в поезде продуло. Вот и голос садится, - с готовностью объяснил он.

- Пусть уж сядет после кафе, - не поддалась я, - а пока - держи мазь, иди в ванную, мажь в носу.

Он взял коробочку и скрылся. Через минуту появился, моргая покрасневшими глазами:

- А перца в этой мази нет? Что-то чихать хочется!

Потом он вдруг ушел из дома и тут же позвонил по телефону.

- Я что-то заскучал. Ты когда идешь?

- Через десять минут. Тебе что-нибудь нужно?

- Нет.

- А зачем позвонил?

- Сам не знаю, - добродушная усмешка в голосе.

Мы встретились у клуба. Вечерело и солнце пронзало неверной желтизной вершины давно отцветших кустов. В окнах второго этажа горел свет и мелькали головы собравшихся. Он дотронулся до моего плеча:

- Ты посмотри сколько народа! Может уж мы там и лишние?

На лестнице нас ждал очень деловитый молодой человек и мы отошли с ним в сторонку, чтобы обсудить с чего начать вечер.

- Я объявлю, что Вы – художник-график. Оформляете книги…

- Остальное я скажу сам! - вдруг решительно заговорил мой друг и нервно кашлянул в кулак.

- Очень хорошо! – тут же согласился молодой человек и обратился ко мне: - Я и Вас попрошу сказать несколько слов.

- Конечно! – с готовностью откликнулась я и почувствовала, как забилось мое сердце и похолодели руки.

- Вот и чудно! Вы сядете в кресла на сцене, я с вами, и будем говорить! - заключил молодой человек и тут же исчез.

Мы переглянулись. Ничего себе! Два человека вполне средних лет собираются нечто поведать молодежи и при том волнуются, как школяры на первом экзамене! Ай-яй! Как бы не осрамиться!

Мы вошли в зал. Знакомые голоса. Приветливые лица. Нас тут же разделили. Его увлекли под сень чудо-пальмы к акварелям, а меня взяла под руку одна из приглашенных на вечер милых пожилых дам, подвела к своему супругу, и несколько минут светской беседы как-то привели меня в равновесие. Но, когда юный распорядитель пригласил всех рассаживаться, я дрогнула и села на стул у окна. Третье кресло на сцене пустовало весь вечер.

- Сегодня мы приветствуем в нашем Молодежном кафе художника-графика из Москвы, - понеслось со сцены.

Дальше слов я уже не слышала, потому что с ужасом заметила, как рука моего друга полезла в карман брюк и извлекла из него все тот же обширный носовой платок. Потом рука с платком потянулась к носу и трубный звук заглушил вкрадчивый голос ведущего.

- а теперь скажет несколько слов, - донеслось до моего сознания.

Он встал, убрал платок в карман, аккуратно поправил волосы, дернул себя за ухо, потоптался на месте и широко улыбнулся.

- Дает время разглядеть свои мятые джинсы и завиток воротничка, - досадливо подумала я. – говорила же ему: переоденься! Нет ведь! Так и вылез!

Я оглянулась. Все с ожиданием смотрели на него. Усталое лицо, обаятельная улыбка, милые манеры интеллигента. Пожалуй, его костюм никого и не занимал.

Он заговорил по-домашнему негромко с почти детской доверчивостью:

- Я родился 23 февраля и, наверное, поэтому четырнадцать лет моей жизни было отдано армии. Но я – счастливый человек. Вопрос: кем быть? Для меня не стоял никогда. Я с детства знал, что буду художником и рисовал на чем попало и где попало. За что мне всегда влетало и в суворовском училище, и потом.

- Боже мой! - лихорадочно неслось в моей голове. - Как спокойно он говорит! То кашлянет, то потрогает кресло, то сядет в него, то опять стоит!

И когда, в очередной раз, он сел, ведущий с готовностью предложил:

- Да Вы сидите!

- Нет! Я уж постою. Я так. - ответил он все также невозмутимо с широкой улыбкой на лице. Но с того момента больше не присел.

- Вот, на этой стене, - я надеюсь всем видно, - у меня иллюстрации к Шекспиру. Видите, ни у одного из персонажей нет лица. Я исходил из того, что у Шекспира его герои по существу марионетки, которыми он распоряжается, как хочет. Дернет за веревочку – они плачут или смеются, или убивают друг друга. Вот там сцена гадания из» Макбета». Три ведьмы. Почему они такие? Я был во власти Боттичелли. Не мог я сделать их уродливыми. Дальше – большие офорты. Это к Хемингуэю. В самом углу иллюстрации к Заболоцкому. Помните его некрасивую девочку? Это тоже офорты. И – стена передо мной. Акварели. Иллюстрации к детским книжкам о животных.

Сердце мое стукнуло и его голос пропал.

– Ужас! Сейчас меня потянут на сцену! Ужас!

Я перевела дух и возмутилась.

– А почему, собственно, ужас? Вот он стоит себе, сморкается – и ничего! А я трушу. Боюсь голос сорвется, буду тараторить, заикаться, говорить с придыханием, того и гляди имя чье или дату забуду. Со мной это сплошь и рядом. В самый ответственный момент нужные сведения будто проваливаются куда-то…

А негромкий простодушный голос все звучал и звучал в зале.

И вдруг я успокоилась.

– А чего я, собственно, боюсь?! Ну, вылезу, ну расскажу, как над книжкой страдали… Вот он уже всех и усыпить готов! Скрипит себе и скрипит! Да говори ты с подъемом! Зажги аудиторию. Пусть сочувствуют, смеются или ругаются!

Я расхрабрилась окончательно и уже привскакивала на стуле в ожидании, когда он кончит. Кончил. И я, чуть дождавшись приглашения, ринулась на сцену. В голове у меня был полный порядок и уж, конечно, я знала, что именно расскажу сейчас публике об этом замечательном человеке.

- Работа автора книг, - начала я, - сродни работе художника. Те же невидимые миру слезы.

Дальше речь потекла то плавно, то темпераментно. Я говорила о том, каким особняком в его творчестве стоят рисунки к книжкам для дошкольников. И что в этом я вижу добросовестное служение их возрасту, когда абстракции и философия еще не воспринимаются, а идет бурное накопление конкретных знаний. Я хвалила его акварели, яркие, запоминающиеся, несущие в себе бездну информации, изумляющие колористическим решением. Я назвала их лучшими образцами творчества для малышей. Я размышляла над тем, что в манере этих работ мне видится тоже очень своеобразный поиск.

Зал улыбался, сочувствовал, вздыхал. Временами я обращалась к нему за поддержкой и каждый раз он тоже улыбался и кивал мне.

А потом включили радиолу. Но никто не танцевал. Все сгрудились возле нас. Его засыпали вопросами, а меня пригласили на встречу с ребятами в детский сад. Пока я договаривалась о времени, его утащили к офортам.

Текли часы. Мы разговаривали. Слушали музыку. Кто-то читал стихи, и никто не расходился.

Была полночь, когда я вдруг потеряла его из вида, но, пройдясь по залу, почти сразу обнаружила оживленно беседующим с двумя молодыми людьми.

- Подожди, - кивнул он мне, - ребята просят, чтобы я технику акварели показал.

- Я что-то устала. Может все же пойду?

- Нет. Я думаю, тебе интересно будет, - улыбнулся он.

Мы направились в соседнюю с залом комнату, в которой расположилась изостудия.

- Бумагу! Акварель! Кисточку! – веселые деловые команды. - Воду!

Затем он радостно подтянул рукава серого пуловера, обмакнул толстенную кисточку в воду, быстро покрутил ею в кюветиках с красками, проверил нужные оттенки на огрызке ватмана, и быстрыми движениями стал накладывать длинные широкие полосы. Сначала грязно-сиреневого, потом правильного синего тона, затем размыто-голубого и, наконец, желтого.

- Жаль, наклона нет, - вздохнул он. – Акварель течь должна.

А полосы темно-коричневые и зеленые ложились и ложились на бумагу.

И вдруг вся эта мазня мгновенно преобразилась. Я увидела небо и землю, и свет позднего заката, и заснувшие деревья, и одиноких, спешащих на ночлег птиц. На моих глазах рождалось чудо.

Я перевела дух и посмотрела на него. А он, как добрый и вдохновенный волшебник, творил колдовство и радовался делу рук своих.

Какие прекрасные добрые руки! Мне казалось, что ничего прекраснее этих рук, этих глаз и этого лица я не видела с далеких детских лет, когда душа так широко распахнута для чуда и добра, для мгновенных превращений и головокружительных открытий. И жизнь положить не жаль, только бы руки эти могли всегда также весело и прекрасно творить свое великое искусство!

Что за наваждение! Я тряхнула головой. Но наваждение не прошло. Положительно лучше не смотреть.

- Ну вот. А теперь уже берешь тонкие кисточки и отрабатываешь детали, когда все подсохнет.

Он положил кисть, вытер руки, отстранил от себя лист подальше.

- А ведь что-то получилось! Давно я не работал по мокрой бумаге!

Его обступили, расспрашивали, хвалили, удивлялись, а он, оживленный и взволнованный, отвечал на сыпавшиеся вопросы и радостно улыбался.

Я тихо вышла из комнаты, спустилась в пустой вестибюль и открыла парадную дверь. Сырая ночь гасила редкие звезды. Мертвенный свет фонарей лежал на застывших кустах. Желтые листья прилипли к мокрому асфальту. Я шла, а передо мной плыла освещенная огнями студия и рождение доброго волшебства.

Я шла и думала об осени. Какой - то она будет в этом году?