Осенний огонь

Потом Бригитта долго пыталась вспомнить, с чего же все началось — но пожалуй, началось не с ярмарки, не с Герты, даже не с костра, а именно с того, что у нее сбежала курица.
Курицу тоже звали Бригитта — такая же своевольная и перья желтые в рыжину, смеялась матушка. Бригитта сердилась, закатывала глаза, сестрички прыскали, и конечно же, имя село на курицу как влитое, не отмоешься.
Бригитта — та, что в перьях, конечно, — исчезла утром, когда Бригитта — та, что с золотыми косами и самым серебристым голоском в деревне — кормила цыплят. Скользнула в открытую дверь курятника и была такова. Обычно куры, удрав, начинали копошиться в огороде, рылись в грядках, раскидывая землю, но Бригитта перемахнула через плетень и потопала к лесу.
— Ищи, дорогая моя, — сказала матушка. — Она каждое утро по яичку несет, не то что вон та серая бездельница. Ищи, сама домой не вернется, больно бестолкова. Да поживее давай, надо яблоки собрать сегодня. Герта одна не успеет, а Лотта с дерева свалится.
Бригитта подоткнула фартук за юбку, сунула в карман пару яблок — а что поделаешь, позавтракать из-за этой дурынды так и не успела! — и пошла в лес.
Их дом, самый крайний в деревне, упирался прямо в опушку. Когда деревья подбирались к самому забору, их подпиливали, пни корчевали, но лес дышал в окна, шумел, скрипел и звал по ночам.
Лотта леса боялась. Ревела, звала матушку или Бригитту, требовала завесить окна, выходящие на лес, а не на улицу, и наотрез отказывалась туда ходить. Матушка сердилась: другие девочки в восемь лет давно бегали на опушку за удравшей скотиной, за ягодами и грибами, за первой снытью, в конце концов, — но поделать ничего не смогла. Бригитта давно уверилась, что виновата Герта: насочиняла чего-то, напугала Лотту, и вот вам пожалуйста.
От самой Герты толку было чуть. Матушка шутила, что Герта и в огороде заблудится, и эти шутки были так похожи на правду, что Бригитта глаза закатывала. Из трех сестриц Герта обещала вырасти самой красивой, но, словно в уравнение — и самой бестолковой. У Герты скисало молоко. У Герты сворачивалось тесто. Попав в лес, Герта начинала блуждать, хотя между деревьями виднелся просвет и слышно было, как с поля мычат коровы. Двенадцать лет, скоро заневестится, а руки как не к плечам приставлены, да и голова похоже что отнюдь не к ним.
Бригитта, старшая из сестер, встретила семнадцатые именины, следующей весной ей лежала дорога совсем в другой дом. Только и ждали, чтоб этот дом, выстроенный Петером и его братьями, постоял зиму, выдержал — а с первым весенним огнем можно и встретить юную семью. Но из ранней осени весна казалась далекой, зимой Петер обещал сколотить столы и лавки, кровати, сундуки, а Бригитта — выткать свадебную скатерть, которая ляжет на стол. Вот только кто ж без нее матушке станет помогать, трусишка Лотта или безрукая Герта?..
Место, через которое курица сбежала, она нашла сразу. За лето плетень рассохся, расселся, и хитрая птица пролезла в дырку, оставив два рыже-золотистых пера.
В выкошенной траве найти следы было, конечно, невозможно, но Бригитта привыкла примечать мелочи. Вот тут явно рылись куриные лапы — земля показалась, вот тут вытоптано, вот тут, в лужице, целый трехпалый отпечаток. На опушку ведь пошла, дурында такая...
Бригитта вздохнула и побежала вперед. Курица, когда копается и клюет, идет медленно, долго топчется на месте, а то и пристроится отдыхать под кустом, так что далеко она деться не могла, тут главное — найти ее. Не корова ведь и даже не теленок.
Бригитта вошла под деревья. Поцып-цыпкала — с березы спорхнула желтогрудая птичка, но на голос никто не бежал, вскидывая голенастые ноги. Спит она там, что ли?
В лесу было прохладно. Золотые кроны шелестели и шуршали, под ногами — буро-желтый ковер, на таком курицу поди угляди. Сентябрь в этом году выдался теплый, только ночи уже стояли стылые. Пахло грибами, и Бригитта пожалела, что не прихватила корзинку: ужин бы вышел знатный! Она помнила, отец в это время всегда приносил грибы корзинами, только вот после той охоты главной добытчицей стала старшая дочь. Младших он научить не успел...
А грибов осень в этот год родила много. Вон, краснеют под березой налитые шляпки, эх!..
Грибы так манили, что она подвязала фартук и принялась срывать их прямо туда. От земли отстирать нетрудно будет, зато как вечером сестрички порадуются. Вот они, румяные подосиновики, вот облепили пенек веселые рыжие лисички, а дальше, в елочках, можно отыскать боровики...
Когда Бригитта опомнилась, и опушка, и место, где, наверно, спряталась курица, остались далеко. Справа тянулся сырой овраг, на дне которого шумел ручеек, слева поднимался густой ельник. Вроде бы она пришла вон оттуда, где большая береза с кривым стволом... или нет, вон же тропка... или...
Бригитта рассердилась, немного на курицу, немного на себя и немного на лес. Чтобы она — да заблудилась, как Герта или Лотта? Да быть не может, ерунда, сейчас, сейчас покажется нужная тропка!
— А что такая прекрасная госпожа делает в самой чаще?
Бригитта подпрыгнула, выпустила из рук фартук, и грибы раскатились по траве и опавшей хвое.
Незнакомец сидел на черной лошади — нет, на коне. Ни шороха, ни шагов Бригитта не слышала, а лошадь-то была и сама по себе здоровая, и всадник ее — долговязый, но крепко сбитый. Красивый, пожалуй. Он был гладко выбрит, не то что деревенские парни, выхвалявшиеся, у кого первого борода полезет. Темноволосый, кудри до плеч, глаза из-под длиннющих, девке впору, ресниц глядят весело и лукаво. Одежда богатая, бархат, золотое шитье, сапоги чистой кожи, ну одно слово — господин из благородных. Да только вот что он в их глуши-то забыл?
Бежать Бригитта не стала. Догонит, если захочет. Еще разозлится, хуже будет, а так — вдруг отболтается?
— А курица у меня сбежала, господин, я вот и ищу. А то матушка косы выдерет.
Господин усмехнулся.
— И жених не вступится?
— А откуда про жениха знаете?
— Да ведь не может быть, чтоб у такой красавицы не было жениха. Ты, прекрасная госпожа, на опушку иди. Курица птица глупая, но трусливая, она в чащу не полезет. Там поищи. Вон тебе тропка.
Бригитта обернулась. И как она сама-то не заметила — вон, вон дорожка, ныряет под ореховый куст и бежит себе вдоль оврага, ну конечно, так она и шла, под той елкой боровик был с улиткой на шляпке, там она о шишку споткнулась...
— Вот спасибо вам!
— Да и не за что. Беги, красавица.
Бригитта развернулась было, но случайно сунув руку в карман, нашарила яблоко. Достала и протянула господину.
— Угощайтесь. Спелое, утром только сорвала.
Он коснулся ее пальцев, принимая яблоко. Ладонь у него была ледяная.
— Господин, вы замерзли? А то, может, у нас...
— Я не замерз, — он улыбнулся, но глаза его не смеялись. — Беги домой.
Грибы так и остались лежать, рассыпанные. Бригитте захотелось поскорее убраться восвояси, хоть незнакомец не угрожал, не пугал и никак на нее не покушался, и она побежала по тропке. Ну их, грибы эти, — в конце концов, на опушке, когда найдется дурочка-в-перьях, можно по пути набрать еще.
Ей казалось, проблуждала она совсем недолго, но солнце успело пройти немаленький путь по небу. На опушке, в кустах орешника, нашлась куриная лежка — Бригитта-в-перьях нарыла там ям в рыхлой земле, наелась, даже снеслась — Бригитта разбила и высосала свежее яйцо, подкрепить силы. Потом сорвала прутик и отправилась, подгоняя беглянку под пушистый зад, к просвету.
— Ну тебя только за смертью посылать, — проворчала матушка. — Я думала, ты грибов наберешь.
Бригитта хотела рассказать про незнакомца — и осеклась. Еще до Петера дойдет, заревнует, они переругаются, а матушка начнет охать и причитать, хотя ничего дурного и не случилось... Ну к черту это все, лучше придержать язык, а матушка чуть поворчит и успокоится. Начнет ворчать на Герту или Лотту, те как пить дать что-нибудь да вытворят.
— Не набрала, матушка. Сейчас кур покормлю и соберу яблоки.
— Ну давай скорее.
В доме громко причитала Герта с метлой. Она терпеть не могла убираться. Бригитта фыркнула про себя и побежала в амбар за зерном. Дела и вправду не ждали.

***

Осень золотилась, яблоки зрели, и наконец пришел Праздник урожая. Осень встречали всей деревней, жгли костер, уговаривались о весенних свадьбах и повязывали ленты на старой осине. Потом, весной, ленты срежут — а кто обещаний и зароков не исполнит, у того они так и оставались висеть. Выцветали, тускнели, истрепывались. Старуха Бертина говорила, так выцветают и треплются зряшные лживые слова, и тем, кто обещал и клялся попусту, должно быть стыдно. Бригитта, по правде говоря, не припоминала, чтоб кому-то было стыдно. Кому было — те слово и так держали, срезали свои ленты, а кому было все равно, те редко их повязывали, разве только заставляли старшие.
Петер купил на ярмарке красивую зеленую ленту, вышитую серебром. Бригитта больше хотела бы повязать ее в косу или вышить праздничную сорочку, но если уж ее упрямец вбил что в голову — не выбьешь, а Петер вбил туда, что их свадебная лента должна быть самая нарядная. Герта хихикала, мол, выпроси на следующей ярмарке еще одну, да и дело с концом, но Бригитта об этом даже не думала. Когда они поженятся, не ленты надо будет покупать, а миски, ухваты, полотенца, половички — все то, что полжизни копишь себе в приданое, а все равно не хватает, когда приходишь в новую избу, а не в родительский дом жениха. Петер всегда хотел свой дом, да и родительский-то отходил его старшему брату, Фридриху. Не прямо сейчас, потом, и Петера никто не гнал, но он хотел, чтоб они с Бригиттой были главные. Не ходили под его отцом и братьями, а сразу были первые.
Для Бригитты, впрочем, Петер купил гребень. Она заплела и заколола косы, надела новую душегрею — ночи стояли холодные, костер с плясками согреют, но до праздника еще дойти надо, а потом вернуться, а лежать и болеть ох как некогда! Петер тоже принарядился, расчесал усы и бородку — пока совсем коротенькие, не чета лопатище, которая украшала старшего брата Фридриха. Но Бригитта потихоньку думала, что Петер у нее — самый ладный и славный.
Большой костер жгли за околицей. Ночью будут еще костры, ночью старики и женатые разойдутся, а молодые будут плясать до света, пока солнце не взойдет. Лотту матушка не пустила, чтоб не хныкала, мол, темно, страшно, в лесу волки, оставила с бабулей Миртой, а Герта заплела две косы вместо детской одной, надела длинное платье и смотрела так упрямо, что сразу было ясно: не удержишь дома.
Матушка, семь лет как вдова, должна была остаться со стариками, но Герту без пригляда не оставишь, и она все же пришла. В темном, с покрытой головой, я, мол, не с вами, вы — пить, петь и плясать, а я за костром посмотрю. Бригитта надеялась, матушка вправду будет занята, потому что целовать Петера при ней было неловко.
Ранние осенние сумерки падали быстро, не как неспешные сиреневые летние. Заалел закат, полыхнуло алым небо — и сгустилась темнота. Запахло дымом, и взмыло в небо рыжее пламя. Выкатили пузатую просмоленную бочку с пивом, сваренным в середине лета, вынесли хлеб, испеченный утром. Бригитта и другие девушки распевались — припевочками и распевочками, голоса их расправляли крылья, просыпались. Без добрых песен праздника не будет. Без девичьих голосов осень не придет по-настоящему.
Йозеф принес корзину с яблоками — кислыми, осенними, очень сочными. Их потом запекут в золе и съедят утром. Матушка все ворчала, что яблоки эти никто не моет, что зола грязная, и Бригитта как-то раз спросила — а что, когда ты была девочкой, вы не пекли? Матушка замахала на нее веником, и Бригитта поняла, что пекли, не мыли и точно так же ели прямо выкопанные. Просто это было давно.
Бригитта больше любила встречать весну. Осень — это значит, впереди зима. Долгие ночи, холодные дни, и лес становится чужим и жутким. Матушка говорила, раньше зимой в лес вовсе не ходили, дрова готовили с осени, с большим запасом, выручали друг друга, если не хватало, засаливали и прятали в погребах наохоченное мясо — но не переступали лесной порог зимой. После той охоты, когда сгинул отец, запрет сам собой пропал: его искали, потом оказалось, что зимой в лесу холодно, но не заблудишься, как и летом, и снова стали ходить. Правда, не в одиночку, но оно и понятно: зверье зимой голодное, мало ли что.
А весной весь мир пел и радовался, и солнце поднималось высоко, и небо такое ясное, глубокое, светлое, и хотя работы столько, что порой и Петера не увидишь, сердце-то поет.
Вот Герта — та любила встречать осень. Куда больше, еще с детства.
Завели хоровод. Весной девицы и парни собирались в круг, чем шире, тем лучше, а осенью хоровод вился вереницей меж костров, и «голова» то и дело норовила уткнуться в «хвост», а тот уворачивался. Герта сегодня тоже встала, в прошлом году ее еще не взяли — мала была, но теперь даже матушка не возразила.
Бригитта и Петер вели «голову» первой парой. Будущих молодоженов часто ставили первыми, а если свадеб обещалось несколько, то сперва пары соревновались, кто кого перепляшет, и уж победители вставали вести хоровод. Но этой весной ждали только их, и Бригитта радовалась и гордилась. Каждой девушке хочется однажды провести осенний хоровод, свить в венок, закрутить среди огней и первым голосом повести главную песню — как сеяли хлеб, как убирали, как молотили зерно, как ждут теперь зимы, не боясь голода...
Бригитте казалось, сердце ее полно такого счастья, что не удержать — слишком много для нее одной. Приятной сладкой тяжестью качался в волосах гребень, крепкая рука Петера сжимала ее ладонь, небо искрилось звездами и вставала из-за леса сырно-желтая круглая луна.
Хоровод остановился, расходясь на пары. Теперь — кто пить, кто петь, кто прыгать через костры, кто повязывать ленты. Потом, глухой ночью, будет еще хоровод, но сейчас — пить и праздновать.
Петер повел ее к дереву. Несколько новых лент уже красовались на нижних ветках, но Петер ловко подтянулся, вскарабкался на развилку и завязал свою, зеленую, повыше. Лента затрепетала на ветру, и бусины в тусклом свете костра сверкали как звезды на небе.
— Клянусь не оставлять тебя, Бригитта, и прожить с тобой всю жизнь.
Ледяной ветер из леса плеснул лентой; Петер перехватил концы и завязал бант. Зимой ленты грустно повисали, на них налипал снег, а весной расправлялись и весело шелестели.
— Я услышала, — сказала Бригитта. — Слезай, пойдем есть яблоки.
Рука об руку они вернулись к кострам.
Герта, раскрасневшаяся, веселая, забралась на стол. Матушки нигде не было видно, может, заболталась с подругами или уже ушла. Дома влетит — не уследила, Герта явно выпила не воды...
— Слазь живо, — уговаривали ее. — Мала еще песни-то петь.
— А вот и не мала! — подбоченилась Герта и запела.
Это была чужая песня. В деревне пели про то, что вокруг: про лето и солнце, про зиму и снег, про золотые косы Амальхен и лукавые глаза Пауля, про этих, из деревни за лесом, которых на ярмарке в том году лупили...
Герта пела о деве, которая танцевала с северным ветром и слушала его песни, танцевала на хлебном поле, и колосья поникли, и тогда ее решили сжечь — ведь поле должно родить, а она убила его, и великая жертва может вернуть плодородие, — но северный ветер потушил костер, подхватил ее и умчал.
Откуда-то выбежала матушка, вся красная, встрепанная, злая. Сдернула Герту со стола, хлестнула по щеке и потащила прочь.
Костры не погасли, они по-прежнему ярко пылали, но ночь словно стала холоднее, а веселье схлынуло, отступило. Нет, юные девицы, впервые попробовав вина, нередко шумели, пели и вели себя не так, как пристало юным девицам, а матери таскали их за косы, и все же что-то было не так, как всегда. Кто-то запел, но пение вышло натужным и быстро увяло. Потом застучали деревянные кружки, запахло жареным мясом — как всегда, спасала еда.
Когда Петер провожал Бригитту домой — уже под утро, и небо на востоке как молоком разбелило, и костры уже не пылали, а тлели и будут тлеть до нового вечера — ей казалось, лес смотрит вслед. Смотрит холодно, недобро, белым лунным глазом.
Герта не спала. Сидела на кровати, обняв колени и скособочившись. Синяя лента висела в растрепанной пшеничной косе, подметая пол.
— Я объясняла, а мама не слышит, — сказала она. — Это не злая песня. Она волшебная.
— На праздниках поют то, что принято, — Бригитта села рядом, попыталась погладить сестру по голове, но та увернулась. — Придут зимой прясть все вместе, и споешь. А у костров поют то, что пели старики.
— Ты сама так не думаешь, просто повторила, — буркнула Герта. — А она меня выпорола, как будто я Лотта и мне восемь лет. Он научил меня, сказал, это волшебная песня, хорошая.
— Он? Кто этот он, Ульрих?
— Да нет же, тот, чужой!
Значит, это Герта на ярмарке кого-то наслушалась. Ей первый раз насыпали медных круглых монет — на ленточки, леденцы, что там еще попадется, а она, как всегда, застряла у иноземных певцов. То-то потом ни ленточки, ни монетки не осталось, и матушка думала, Герта все потеряла или проела. А она певцов слушала.
— Чужие у себя в деревнях могут петь что хотят и ходить на голове, — твердо сказала Бригитта. — А мы так не делаем. Ульрих на тебе не женится, если будешь петь неведомо что.
— О, а я за него и не пойду, — отмахнулась Герта. — Я нашла там другого жениха.
Ничего, подумала Бригитта. К следующей ярмарке эта дурь пройдет. А нет, так матушка еще добавит, что не понимается через голову, поймется наоборот.
Она уже засыпала, а солнце робко зазолотило горизонт, но Герта все сидела и сидела, молча глядя в окно.

***

Ночи уже затягивали лужицы тонкой прозрачной ледяной коркой, а золотые листья легли под ногами бурым ковром, когда Бригитта — та, что в перьях — опять удрала.
На этот раз беглянку заметила Лотта. Будь на ее месте хотя бы Герта, побега бы и не случилось, но трусишка Лотта за забор не пошла, и курица, преспокойно поклевывая мерзлую траву, деловито потопала дальше. Рыться в мерзлой земле она не могла, но, видно, надеялась что-то найти на лесной опушке. Лотта кричала, махала руками, но когда Бригитта подбежала к сестре, курица уже скрылась с глаз.
— Дурочка, — сказала она. — Иди бери лопату и чисти у коровы. А я в лес пойду.
Лотта вся сморщилась, но язык придержала. Знала, что виновата сама, надо было ловить беглянку, тогда Бригитта бы чистила коровник, а она и дальше носила зерно птице. Зерно пыльное, но не грязное и не вонючее, а Лотта всегда была чистюлей. Сама себя и наказала.
Бригитта заперла калитку и пошла к лесу.
Она редко ходила туда осенью дальше самой кромки, дальше кустов, где можно было отыскать поздние грибы. Листья, тяжелые, вымокшие, уже не шуршали под ногами, разлетаясь от каждого шага, а лежали тяжелым прелым одеялом, укрывая землю до весны. Голые прутья на месте орешника и бузины, голые березы... Один ельник зеленел и шумел ворчливо: зачем, мол, явилась?
Зато видно было, где прошла курица: она пыталась рыть листья, и кое-где ей даже удавалось. В листьях любили зимовать жучки-паучки, так что назавтра, наверно, снесет большое яйцо, жучки — это не зерно клевать. Зимой куры неслись мало, редко, и яйца обычно отдавали детям, но уж это Бригитта заберет себе. Лотта не заслужила.
Кое-где листья покрыла ледяная корочка. На деревенских дорогах лед днем таял, здесь — нет; кое-где лед намерз на тонкие веточки — наверно, после недавнего холодного дождя вода стекала, а ночной морозец ее прихватил. Лес казался прозрачным, сонным и очень пустым.
Куда же курица ушла? Как можно было так далеко ушлепать на коротких желтых лапах?
— Вот и снова ты, милая госпожа.
Бригитта крупно вздрогнула. Вскинула голову.
Давешний всадник снова смотрел на нее. Конь переступал копытами — тихо, неслышно, не взламывая корочку. Пара от его ноздрей не было.
Всадник спешился, легко соскользнув ей навстречу. Бригитта только теперь поняла, насколько же он высок — больше, чем на голову, выше нее, а она считалась рослой для девицы.
Глаза у него были синие-синие, не голубые, не небесные, а именно густо-синие, и Бригитта тонула в них. Чужак ласково улыбался, спокойно, не злобно, и медленно подходил ближе, а Бригитта пятилась.
— Не надо бежать, милая госпожа. Ты не убежишь из осеннего леса.
Откуда-то под ногами взялись ветки, толстые, изломанные, разлапистые, схватили за подол. Бригитта рванулась и упала.
— Не надо убегать от меня. Я, признаться, несколько утомился ждать. Пришлось увести вот это.
Он достал из-под полы плаща мертвую курицу. Гребешок уже потускнел, крылья бессильно повисли. Подкрутив ее за лапы, чужак подбросил тушку, и конь ловко схватил ее зубами. Разгрыз, заглотил куски, вместе с перьями и кожей. Зубы показались Бригитте волчьими.
Она молчала. Ей думалось, скажи она хоть слово, открой рот — и он украдет ее душу. Пока она в своем уме, можно что-то сделать. Встать на ноги. Взять острый обломок палки.
Ветка дернула ее обратно. Подол задрался до колен, чужак, подняв бровь, уставился на ее ноги, и Бригитта разозлилась.
— Изыди! — выкрикнула она. Под руку подвернулась ветка, тонкая, ломкая, но хоть что-то, и Бригитта стиснула ее в руке.
— Не могу. Точнее, не хочу. У меня другие мысли, милая госпожа.
Чужак улыбнулся шире. У него была зубастая улыбка. Все зубы были острыми и тонкими, и Бригитте показалось, их много. Слишком много.
— Видишь ли, милая госпожа, один человек на охоте убил мою сестру. Она гуляла в облике оленя и теперь нескоро сможет вернуться. Перед тем, как убить его, я пообещал, что заберу деву из его семьи, и в его доме тоже будут ждать напрасно. Вот я и исполняю клятву. Я выбрал тебя, милая Бригитта.
Она выставила перед собой ветку. Жаль, ножа нет.
Лгать самой себе Бригитта не любила. Не сладить ей с этим чужаком, и вряд ли хоть один человек сможет сладить. Но подороже продать свою жизнь, не рыдая от страха, — это она могла. Могла ткнуть веткой в глаз. Могла укусить.
Чужак присел рядом. Легко перехватил ее руку, крепко сжал запястье, и ветка выпала. Встал, рывком поставил ее на ноги.
На Бригитту будто дурман навалился, ни вздохнуть, ни вырваться. Была только ледяная рука, влекущая прочь, цепкая хватка на запястье, и огненные глаза коня, все ближе и ближе. Она откуда-то знала: стоит сесть, и дороги назад не будет, не вырваться, не спастись.
— Отпусти ее, тварь!
Дурман слетел. Бригитта дернулась, обернулась и увидела Петера. Он задыхался, будто бежал не останавливаясь от самой деревни, в руке его был зажат широкий охотничий нож, глаза горели яростно и гневно — никогда еще Бригитта его таким не видела. Тихий, веселый, Петер чаще пел и плясал, чем дрался, и его любили за мирный нрав.
Чужак выпустил руку Бригитты.
— Твоя невеста, мальчик? Можешь с ней попрощаться. Я сегодня добрый.
Петер не стал тратить время на слова и споры. Нож в его руке вспорхнул вверх, и Петер бросился на чужака.
Бригитта не успела ни вскрикнуть, ни охнуть. Чужак хищной лаской метнулся вперед, выкрутил Петеру руку — нож выпал и улетел. Потом чужак наклонился, разинул пасть, огромную, широкую, полную острых зубов, ухмыльнулся и откусил Петеру левую руку.
— Прости, милая Бригитта, я проголодался. Это быстро, погоди немного.
Петер без звука осел на землю. Бригитта рванулась к нему, но чужак удержал ее за шиворот свободной рукой.
— Нет-нет. Ты моя, а он пусть полежит. Может, умрет быстро. Вы, люди, очень легко умираете от каждой мелочи.
Он откусил палец и с наслаждением прожевал его.
— Плоть ваша сладкая. Мне нравится. Хотя некоторые из моего народа полагают это варварством, а иные охотятся на вас только в облике зверей. Но знаешь, милая Бригитта, это все-таки не то.
Что-то теплое стучалось у самого сердце, что-то прорывалось сквозь холод и дурман. Бригитта подняла руку — и за цепочку вытянула крестик.
— Изыди!
Чужак покачал головой.
— Это тоже не поможет.
Бригитта попыталась прошептать молитву, но язык онемел.
— Я был здесь прежде, чем пришел Тот, Кого ты зовешь, милая Бригитта, — чужак закончил с ладонью Петера и выплюнул кость. — Не стоит. Нам нечего делить, а слово дано, поэтому я заберу тебя.
Петер приподнялся на уцелевшей руке. Лицо его было белым как снег, по подбородку бежала кровь из прокушенной губы. Он силился встать — но не мог.
— Ну до чего же упорный, — удивился чужак. — Так сильно хочешь ее назад? Ну нет, милая Бригитта для меня, а не для тебя. Погоди-ка.
Бригитту отбросило к дереву. Что-то свистнуло, и теплый плащ над ее плечом пробил нож. Не тот, что принес Петер, другой — он светился холодным зеленым светом и был очень холодным.
— Сначала я съем тебя, — доверительно сказал чужак, поворачиваясь к Петеру, — а потом заберу прекрасную деву.
Бригитта подергала нож. Он сидел крепко, не хотел выходить, но сдаться было невыносимо, невозможно. Она дергала все яростнее и яростнее, а чужак нагнулся над Петером, и Петер закричал.
— Оставь его, Король Зимы, ибо я пришла.
Бригитта обернулась. Плащ впился в горло, но она даже нож выпустила.
Герта, глупая маленькая Герта стояла перед чужаком, в своем самом нарядном зеленом платье, улыбалась и протягивала руки. В ее косах шелестели золотые ленты.
Чужак выпрямился.
— Ну что ж. Я хотел не эту... но жертва, отданная добровольно, мне слаще. Идем, милая Герта, я научу тебя новым волшебным песням.
Бригитта хотела закричать — отпусти сестру, меня возьми, если так надо! — но не могла. Горло перехватило, она не сумела выдавить ни звука и только с отчаянием смотрела, как чужак взлетел в седло своего чудовища, как подхватил за талию Герту и посадил перед собой.
— Ты любишь деревню, Бригитта, вот и живи там, — сказала Герта. — А я поеду в волшебный мир. Я заслужила уйти с Королем Зимы больше, чем ты.
И черный конь ушел, скрылся в тумане, будто его и не было, и Бригитта с Петером остались одни.
Она снова начала раскачивать нож. Пальцы покраснели, кожа стерлась и растрескалась, и наконец он достаточно раскачался. Бригитта выдрала его, вырвалась и упала на землю рядом с Петером. Плакать и кричать было некогда, думать о Герте тоже. Ножом она отрезала по подолу широкую полосу — повыше и почище — и перетянула руку. Крови на земле было много, очень много, но иногда с такими ранами выживали. Поколебавшись, она прижала к ране сияющее лезвие.
Бледное, без кровинки лицо Петера оставалось недвижным.
Нужно согреть его, подумала Бригитта. Огонь. Нужен огонь.
В его поясной сумке нашлось кресало. Повезло. У нее самой не было.
Искра выскочила не сразу. Сырые ветви тоже занялись не сразу — но все же затлели, задымились, и к небу поползла черная струя. Перемазанные ладони Бригитты давно кровили; она досадливо обтирала их о юбку — все равно выбрасывать или на тряпье пускать.
Петер, по прежнему бледный, не приходил в себя. Он дышал, хрипло, со свистом, но не открывал глаза. Бригитта начала тихонько молиться. Больше она ничего не могла сделать — только верить. Что ее услышат. Что в деревне увидят дым. Что ее, Петера и Герту будут искать.
Костер разгорелся, пламя весело гудело, только подбрасывай дров. В сухостое недостатка не было, и Бригитта кормила огонь. Только живое тепло, только вера. Больше ничего не оставалось.
Зимние дни коротки. Бригитта не знала, сколько минуло времени. Она могла только менять Петеру повязки, поить его водой из фляги — сама не пила, терпела, потому что могла, а Петер не мог. Ждать.
Сумерки опускались медленно, а с ними подкрадывался и холод. Потом в темноте замерцали глаза. Хрустнули ветки. Кто-то вился вокруг костра, боялся пламени, но чуял кровь. Кто-то голодный и жадный.
Бригитта выпрямилась и сжала в руке зеленый нож. Взмахнула перед собой. Зеленый след оставался в воздухе и мерцал.
Она очертила круг — так, чтобы она, Петер и огонь остались внутри. Встала спиной к огню.
Внутри бился страх. Но бояться и плакать было нельзя. Бригитта вспоминала голос чужака, крепче стискивала нож и ждала. Если зверь перестанет бояться огня и бросится, она должна быть готова. Никого, кроме нее, нет здесь, чтобы защитить жениха, а значит, она сделает это.
Опустилась ночь. Теперь Бригитта видела не один темный силуэт, несколько. Волки, наверно, это они ходят стаей. Ей мерещились поскуливания и подтявкивания, но зеленый круг и огонь пока не давали подойти. За пределами светового круга от костра ночь казалась еще темнее.
Бригитта начала молиться вслух.
И тогда услышала голоса. Громкие, резкие, живые — и знакомые. Замелькали тени факелов, захрустели ветви. Кто-то окликал ее, и тени унеслись прочь, пропали огоньки звериных глаз, но огня стало больше. Кто-то увидел Петера, закричал, другие голоса приблизились, кто-то звал Герту, кто-то кричал, чтоб быстроногий Микке летел в деревню к старухе Фриде, чтоб живей заваривала свои травы...
Они пришли. Они все-таки пришли.
Последним усилием Бригитта сунула нож за пазуху — и сознание оставило ее.

***

Петер уснул на лавке сидя. Рука его покачивала колыбельку, а глаза были закрыты. Наверно, поставь вместо колыбельки прялку — он и ее бы покачивал, не заметив разницы.
Бригитта улыбнулась и укрыла его одеялом. Ночью проснется и переберется к ней. Эрих спал по ночам тихо, просыпался редко, матушка и мать Петера обе говорили, что повезло им как в сказке. Она вставала раз, ну два, чтоб покормить Эриха, и все.
Светлой была осенняя ночь, и полная луна заглядывала в окно. Качался черный лес, потерявший все листья, и веретено в руке Бригитты тихонько пело. Она не зажигала лучину, потому что лунного света хватало, а как прясть, руки сами помнили, ловко тянули нить — недаром девочки пряли и на ходу, когда пасли гусей, шли на дальние поля...
Но тут вместо светлого проема на полу заколыхалась тень.
Бригитта вскочила. Иногда в деревне могли забежать и постучать к соседям. Это значило — беда в доме. Или не беда, но что-то очень важное, что до утра не ждет.
Да только это были не соседи. За окном стояла Герта. Медленно, глядя Бригитте в глаза, она подняла руку и постучала.
Два года минуло, но Герта не выглядела ни на день взрослее двенадцати лет. Те же косы, только убранные и заколотые как у знатной девушки. В ушах покачиваются серьги. На тонкой шее — цепочка с синим сияющим камнем.
— Впусти меня, сестренка, я ведь вернулась.
Она говорила оттуда, из-за стекла, но голос звучал ясно, будто Герта стояла рядом. Петер всхрапнул и уронил голову на грудь, засыпая крепче.
Бригитта отступила, заслоняя от Герты колыбель. Герта широко улыбнулась.
Зубов у нее было намного больше, чем положено человеку. И все острые, как звериные клыки.
— На улице так холодно, и я хочу есть, сестренка. Пригласи меня так, как полагается. Я пришла не со злом.
Бригитта бросила взгляд на Петера. На Эриха, причмокивающего во сне.
Потом достала из сундука схороненный нож. Он ярко горел зеленым.
Накинула на плечи шаль, крепко сжала нож в руке и вышла за порог.