Осеннос

Лист за листом падает вновь. Вон, жёлтый летит, и красный спускается, а полузелёный спиралью медленно приземляется. И лишь шелест листвы нарушал эту тишину. Осеннос следил за полузелёным, ведь именно он задал ему своим деревянным, как всё его тело, посохом такую траекторию.

Лист приземлился наконец, но не на землю, не на траву, не на лиственное одеяло, как человечий глаз привык, а на его осеннее пальто, которое собирается из тысяч таких же осенних листьев. Но тут этот полузелёный лист внезапно спал с его пальто, и Осеннос это почувствовал.
– Что такое? – обернувшись назад и перестав ходить по лесу, сказал Осеннос. – Почему ты не стал таким же, как они, частью моего пальто?

Он наклонился, посмотрел на него своими фиолетовыми глазами, поразмыслил и, откинув посох словно никому не нужную игрушку на лиственное одеяло, опустился на правое колено. Собственноручно взял он лист правой рукой, посмотрел на него, поворачивая из стороны в сторону, и добавил:
– Ну, вроде лист как лист, ничего особенного. Цвет необычный – это да. Но ты же всё же должен быть одним из тех, кто станет моим дополнением к пальто.

Он положил листок на переднюю часть пальто и, не моргая, не сводил с него глаз.

Я могу представить недоумение Осенноса, когда листок упал с пальто. Это как если бы вы нашли рецепт вкусного необычного вишнёвого пирога с, условно говоря, вкусным кремом, а в итоге, когда ожидание захватывает превосходство над человеком, и он достаёт пирог раньше назначенного срока из духовки, пирог получается не таким – невкусным, сырым. Или когда человек забыл про время и увлёкся искусством, фильмом, разговором с подругой или другом, а потом резко вспоминает про пирог. Каким он будет? Снова не таким! Он будет передержанным, сухим, жёстким. Не думаю, конечно, что в духовке окажутся угли вместо хоть какого-то пирога, но тем не менее. В любом случае, тот, кто приготовит такой пирог, и в первом и во втором случае, будет разочарован. Тут – также. Я вот в далёком детстве, будучи шести лет от роду, под маминым контролем хотел приготовить вишнёвый пирог. Тесто каким-то образом сделал, вишни добавил и отправил в духовку. Я никуда не отходил от духовки, сидел там примерно сорок или пятьдесят минут. Моё терпение не выдержало, и на пятидесятой минуте я попросил маму вытащить мой пирог. Ну, что могу сказать... Не знаю как, но это была не выпечка, а лепёшка. Да, вишнёвая лепёшка. В принципе, съедобно, но это не то, чего маленький экспериментатор и кулинар ожидал.

Однако Осеннос взял в свои деревянные и тяжёлые руки листок, повернул его несколько раз то налево, то направо, даже лизнул его своим шершавым языком, чтобы понять природу этого листа. Но тут он услышал радостную беготню, очнулся и увидел ясное небо, какую-то группу детей, которая в этом лесу разговаривала и фотографировалась, и через пару мгновений он увидел зелёные листья на деревьях. Те самые, из которых он осенью делает своё пальто. Проблема Осенноса лишь в том, что уже двадцать один век, как он появился на этот свет, он не видел ни зимы, ни весны, ни лета. Каждый раз, когда он соберёт своё осеннее пальто (обычно это происходит примерно в середине ноября), он снимает его, словно жилетку, то есть так же быстро, свой посох подкладывает под голову и в гуще этого леса засыпает до следующей осени. А следующей осенью – всё по новой. И так постоянно. Из года в год, из века в век.

И когда он отдёрнул язык от листа, всё прекратилось: смех детства прекратился, а лето, которое он никогда не видывал, перестало мерещиться ему, как мимолётное чудо.

Внезапно фиолетовый отсвет в глазах Осенноса померк. Тонкие, едва заметные фиолетовые вены-узоры, проступающие на его деревянном лице, словно сухие ручейки, на мгновение вспыхнули более ярким, почти пульсирующим светом, а затем снова потускнели. Ощущение жаркого солнца и мокрой травы, которое он мимолётно почувствовал, быстро исчезло, оставив лишь холодный, привычный запах разлагающейся листвы.

Он всё ещё стоял на колене, держа в деревянной руке этот полузелёный, такой неправильный лист. Он был упрям. Он не хотел умирать и становиться частью мёртвого, но совершенного одеяния.

Осеннос поднял голову. Вокруг снова стоял густой, тёмный лес, заполненный шуршащим золотом и багрянцем. Группы детей не было, и только ветер гнал последние рыжие облака над головой.

Он посмотрел на своё великолепное, безупречное пальто из тысячи осенних листьев. Оно было его смыслом, его целым миром. И он посмотрел на этот единственный зелёно-жёлтый листок, который принёс ему видение того, что он не имеет права видеть.

Осеннос тяжело поднялся на ноги. Он не отбросил лист. Он не пытался силой прилепить его к плечу.

Вместо этого он совершил нечто, чего не делал вот уже двадцать один век: он аккуратно, почти трепетно, поднёс полузелёный лист к груди и спрятал его внутрь своего лиственного пальто, прямо к тому месту, где под тысячами сухих пластин могло биться сердце.

Он почувствовал слабый, но живой холодок. И тут же фиолетовые узоры на его лице снова едва заметно засветились, отражаясь в глубине его фиолетовых глаз. Это было не болезненное сияние, а скорее предвестие, тихий шёпот древней магии, что начинала пробуждаться в его теле.

Его цикл, его правило, его вечный покой всегда требовали, чтобы всё осеннее одеяние было закончено и безупречно в середине ноября.