Осень. Питер. 1920г.

Был уже поздний вечер. Я зашел в комнату и сказал сидящему там человеку:

— Ватрушев, за мной.

Тот был в кабинете один. Он сидел за столом, освещенным старой лампой, работая с каким-то документом, в котором медленно выводил строчки старым чернильным пером. Он всегда писал медленно: если его поторопить, то из-под пера выходили только каракули, потому и медлил. От усердия на его лбу выступил пот, он смешно корчил рожицы и прикусывал кончик языка.

Ватрушев посмотрел на меня и спросил:

— А куда мы поедем?

— Не поедем, а пойдем. Здесь недалеко. Будем брать чуть ли не короля преступного мира. Очень легендарная личность.

— Бойцов брать будем?

— Нет, сами справимся.

Мы вышли из здания и пошли вдоль темной улицы вверх. Было темно, на улице, как всегда в это время, моросил холодный дождь. Мы подняли воротники, сунули руки в карманы, пряча их от зябкой сырости, и быстро шли по улице.

— А кто он, эта гнида? — попытался начать разговор Ватрушев.

— Какая гнида? — притворился я, что не понял.

— Ну тот, кого брать идем?

— А, это Лаврухин. Бывший, из дворян. Организовал скупку и сбыт драгоценностей. А также спекулирует по-крупному продуктами. Недавно продовольственный склад ограбили, вынесли кучу продуктов. Народ голодает, а он их втридорога через барыг толкнул, за брюлики, и сейчас их за границу вывезет. А тут мы его и перехватим. И цепочку барыг раскрутим, и брюлики возьмем.

Он о чем-то задумался, и дальше мы шли до самого дома молча.

— Всё, вот этот дом, — сказал я.

На первом этаже дома играла музыка — там был какой-то ресторан. На втором этаже горело единственное окно.

— Он на втором этаже. Видишь, свет в окошке горит? Он в этой комнате. Брать только живьем и только целого, никаких ран, — предупредил я Ватрушева.

Мы зашли в дом, поднялись по лестнице. Перед дверью достали револьверы, и я с размаху вышиб дверь ногой.

— Лаврухин, это ЧК! Руки вверх! — крикнул я.

Лаврухин был в комнате один. Нас с ним разделял освещенный стол, посреди которого стоял саквояж. Преступник дернулся к неприметной двери в углу комнаты, но мой выстрел из нагана остановил его. Пуля вошла в наличник дверного проема рядом с его плечом. Преступник замер. Он поднял руки, медленно развернулся и вернулся за стол. Так же медленно сел.

— Так, Лаврухин, попался. И что у нас тут в саквояжике? Не дергайся, делай всё медленно, — сказал я ему, держа на мушке револьвера. Ватрушев стоял за правым плечом молчаливой тенью.

Лаврухин высыпал содержимое саквояжа на стол. На стол посыпались драгоценные камни, ювелирка, деньги.

— А может, договоримся? Треть этого ваша, и вы забываете, что меня видели, — сказал Лаврухин.

— Нет, не договоримся, — ответил я.

Тут я сделал вид, что что-то услышал, посмотрел на Ватрушева и спросил:

— Ты слышал?

— Нет, — ответил он.

— Я сейчас, — сказал я и, не закрывая дверь, сделал вид, что что-то высматриваю в коридоре, стоя в дверном проеме. Вернулся к столу: — Нет, показалось.

— Так вот, Лаврухин, твое предложение неинтересно. Сейчас мы всё вместе соберем обратно и поедем.

— Куда? — спросил тот.

— А куда надо. Но думаю, тебе это не понравится, — ответил я.

Ватрушев стоял всё так же рядом, справа от меня, и о чем-то задумался.

— Ты случайно не знаешь, телефон внизу есть? — спросил он меня.

— Есть. А тебе зачем?

— Да так... всё же бойцов нужно вызвать. Потом проверками замучают, скажут, что брюликов было больше. Нужны свидетели и охрана.

— Ну ладно, сходи позвони, — сказал я, — но думаю, и своими силами обошлись бы.

Ватрушев вышел.

— Ну всё, ждем, — сказал я Лаврухину.

Вернулся Ватрушев. По его лицу было видно, что он чем-то доволен.

— Всё, бойцы едут, скоро будут, — сообщил он.

Через полчаса, проведенных в напряженной тишине, я услышал громкие шаги поднимающегося по лестнице человека. Раздался стук в дверь. Я разрешил войти. Вошедший был нашим сотрудником. Я сидел, немного развалившись на стуле: долгое ожидание в тепле разморило меня, и, чтобы не уснуть, я играл барабаном револьвера, крутя его. Боец подошел к столу, вынул револьвер, кивнул мне, и мы вдвоем направили оружие на Ватрушева.

— Ватрушев, вы арестованы.

Тот дернулся за оружием, но выстрел и пуля, попавшая в столешницу рядом с его рукой, тянувшейся к оружию, остановили его.

— Что он сказал? — спросил я сотрудника.

— Он просил начальника и сказал, что имеет сведения о нечистоплотности нашего сотрудника. Тебя.

— Да, да! — вмешался Лаврухин. — И стоишь ты недорого. Он тебя продал мне всего за половину саквояжа. Сказал, что тебя сольет и дальше станет начальником отделения в ЧК, и дела я буду вести через него.

— Ну вот ты и попался, гнида, — обратился Лаврухин к Ватрушеву, доставая револьвер из-под стола. — Давно же мы тебя вычисляли.

— А ты вообще кто? — спросил ошарашенный сменой декораций Ватрушев.

— Хм, да, прошу прощения, не представился. — Лаврентий Павлович Берия, ЧК. — Что ручками вращаешь? — вдруг спросил он Ватрушева. — Сабли не хватает? Так и порубил бы нас. Из казаков недобитых, что ли?

— Как же я вас ненавижу, — произнес Ватрушев. — Все вы бывшие сволочи, хитрожопые. Я пробиваюсь из самых низов, а вы родились с золотой ложкой во рту. Всё у вас было готовенькое. Что такое голод, вы не знали.

— Ну-ну, — ответил Лавр. — Грузи его, — сказал он нашему сотруднику.

Ватрушева увели. Мы остались с Лавром в комнате одни. На столе всё так же лежала ювелирка. Лавр аккуратно начал сгребать ее обратно в саквояж.

— Давай поедим чего-нибудь, что-то совсем живот подводит, — сказал Лавр.

— Да, пошли. Внизу неплохо кормят, — ответил я.

Внизу еще был народ, плыли вкусные запахи, играла музыка. Мы уселись за стол. Я обратил внимание, что Лавр сел так, чтобы видеть весь зал, а стул напротив предложил мне. Подошел официант. Лавр сделал заказ, по-барски распорядившись тащить всё самое вкусное, с расчетом для двух голодных мужчин. Официант угодливо похихикал, заверил, что всё будет по высшему разряду, и упорхнул. Я всегда поражался им: официанты вроде тоже люди, но вот как они порхают между столами с подносами, которые держат на вытянутой руке, меня всегда удивляло.

Лавр растекся на стуле, положил ноги на соседний стул, закинул руки за голову и сказал:

— Как же мне надоел ваш город. Сейчас бы домой, в Грузию. Там солнце, там тепло. А здесь у вас вечный дождь и сырость. Как же он меня уже достал.

Официант принес еду и выпивку. Мы начали есть. С каждой ложкой и рюмкой Лавр оживал прямо на глазах. Он захмелел и начал балагурить. Сзади раздался какой-то невнятный шум. Лицо Лавра растянула улыбка:

— А вот и барышни. Им требуется помощь.

Я обернулся: позади за столиком сидели две молодые женщины. Лавр подошел к ним, подсел за их столик, о чем-то поговорил. К ним подошел официант, Лавр дал ему денег, официант ушел. Девушки что-то сказали — мне со своего места было не слышно, — Лавр что-то ответил. Девушки переглянулись, вышли из-за стола и пошли к выходу. Лавр вернулся за наш стол.

— Ладно, ты оставайся, а мне пора. Пей, кушай, за всё я заплатил, а мне пора.

Дальше он рассмеялся, сделал замысловатое движение пальцами правой руки и произнес:

— Приключения продолжаются!

Рассмеялся и вышел из ресторана вслед за барышнями.

«Эх, доведут они тебя когда-нибудь. Женщины всегда доводят не до добра», — подумал я и продолжил есть.

Жизнь продолжалась.