Холодный дождь, который умеет проникать под любую одежду. Эрик идёт домой с очередного рейда по неблагополучным адресам.


Под мостом кто-то есть.


Эрик — человек, который научился не вмешиваться вне работы. Вмешательство в этой стране — риск. Арест.


Он проходит мимо.


Потом останавливается.


Возвращается.


Под мостом, в луже собственной блевотины и дождевой воды, лежит пацан. Лет четырнадцать. Может, пятнадцать. Худой. В разорванной куртке. Губа рассечена, глаз заплыл — били профессионально, со знанием дела. Не просто ограбили, а учили.


Эрик стоит над ним минуту. Две.


Пацан открывает глаза. В них нет страха. В них пустота.


— Ты кто? — спрашивает Эрик.


— Никто, — отвечает пацан.


Эрик мог уйти. Но он остался.


Он наклоняется и поднимает пацана.


— Пошли, Никто.


***


Что видит Эрик в Нике? Себя. 1999 год. Косово. Он сидит в разбитом доме, вокруг трупы товарищей, и думает: «Я никто. Меня больше нет».


Будущую смерть. Если он уйдёт, этот пацан умрёт сегодня. Не от ран — от безразличия.


Приговор. В тот момент, когда Эрик наклонился, он подписал себе приговор. Отныне он отвечает.


***


Три месяца спустя


Эрик кое-как пристроил Ника. Нелегально, конечно. Хозяин спортивного зала, где Эрик тягал штангу и колотил грушу, разрешил пацану приходить с Эриком на тренировки. Эрик привёл пацана в свою холостяцкую квартиру недалеко от центра Портленда и отдал ему свою спальню. Ник молчит, ест как волчонок, не смотрит в глаза. Но ходит на тренировки. Не прогуливает.


Эрик начинает думать: «Может, получится».


Потом звонок из магазина.


— Вы Эрик? Ваш пацан тут сосиски спёр. Забирайте, или мы вызываем полицию.


Эрик приходит. За кассой стоит усталая женщина лет пятидесяти. Рядом — мальчишка. Маленький. Щуплый. Лет двенадцать. В руках — пакет с самыми дешёвыми сосисками.


— Как звать? — спрашивает Эрик.


— Рик, — шепчет мальчик.


— Зачем?


Молчание. Потом:


— Ник сказал, ты кормишь, если пацаны тренируются. Я буду тренироваться. Я буду самым сильным. Только забери меня отсюда.


Эрик смотрит на сосиски. Два доллара сорок центов.


Он платит. Забирает Рика. Выходит на улицу и садится прямо на асфальт, потому что ноги не держат.


— Ты хоть понимаешь, — говорит он, — что я не могу вас всех спасти?


Рик молчит.


— У меня мало что есть. Небольшая квартира, немного денег. Я сам тоже проблема.


Рик достаёт из пакета сосиску, разворачивает и протягивает Эрику.


— Это мне? — изумляется Эрик.


Эрик смотрит на сосиску. Потом на пацана. Потом в небо, где начинают зажигаться звёзды.


— Пошли, — говорит он. — Надо Ника кормить.


***


В тот вечер Эрик не спал.


Он сидел в спальне и смотрел на спящих пацанов. Ник — на матах в углу. Рик — рядом, свернувшись калачиком, сжимая во сне пакет с сосисками.


Эрик думал:


«Я не могу дать им семью. Моя семья — в могилах или в бегах. Я не могу дать им дом. У меня маленькая квартира. Я не могу дать им безопасность. Мир — опасное место, и я не Бог.


Но я могу дать им это».


Он вспомнил про зал. Про груши. Штанги. Ринг. Всё, что у него было.


Там они могут стать сильными. Там, в зале, они могут научиться защищать себя. Там они могут найти друг друга.


А если они найдут друг друга — может, они выживут.


На следующее утро Эрик позвонил хозяину зала.


— Сколько стоит аренда?


— Ты не потянешь, Вукович.


— Сколько?


Хозяин назвал цену.


— Я разберусь. Дай месяц отсрочки.


— Ты с ума сошёл.


— Да.


***


— Ты говоришь, ты никто. Хорошо. Будешь Ником. Новая жизнь — новое имя.


Ник поднимает глаза. В них впервые за три месяца появляется что-то кроме пустоты.


— Я могу быть Ником?


— Ты можешь быть кем захочешь. Но если хочешь быть Ником — придётся работать. Мясником будешь?


— Я не умею.


— Научишься. Мистер Беннет — хороший мужик. Я с ним договорюсь.


***


Рику:


— Ты украл. Это плохо. Но ты украл, чтобы поесть. Это не плохо. Это выживание.


Рик смотрит в пол.


— Можно я буду чинить груши? — шепчет он. — Я умею шить. Бабушка научила, пока не умерла.


— Чини, — говорит Эрик.


***


Ник


Первый год — молчание. Ник не говорит о том, что с ним случилось. Эрик не спрашивает. Они просто существуют в одном пространстве: тренировки, работа у Беннета, снова тренировки.


На второй год Ник впервые заговаривает во сне.


— Не бейте меня, — шепчет он. — Я больше не буду.


Эрик сидит рядом всю ночь. Утром Ник просыпается и видит его.


— Ты… ты не ушёл?


— Я здесь, — говорит Эрик. — Я никуда не уйду.


На третий год Ник перестаёт просыпаться по ночам.


На четвёртый — начинает улыбаться.


На пятый — приводит в зал новенького пацана, которого нашёл на своей улице.


— Его зовут Томми, — говорит Ник. — Можно он останется?


Эрик смотрит на Ника. На его широкие плечи, на крепкие руки мясника, на спокойные глаза.


— Ты получаешься за него?


Ник потупил взгляд и пробурчал:


— Да.


— Оставляем.


***


Рик


Первый месяц — Рик чинит всё, что видит. Груши, форму, старый стеллаж, протекающий кран. У него не получается, но Рик упорно продолжает. Он не может остановиться. Если он остановится, ему придётся думать о том, что он сделал. О том, как стоял в магазине и ждал, когда его заберут в полицию.


— Ты не обязан всё чинить, — говорит Эрик.


— Знаю, — отвечает Рик и продолжает чинить.


Эрик не мешает.


На второй месяц Рик приносит гирлянды.


— Я нашёл их, — врёт он.


— Где? — спрашивает Эрик, зная, что гирлянды украдены из супермаркета за три квартала.


— На помойке. Хорошие же. Почти новые.


— Вешай, — говорит Эрик.


Рик вешает гирлянды. Включает в розетку. Зал наполняется разноцветным светом.


— Красиво, — говорит Эрик.


Рик впервые улыбается.


На третьем году Рик перестаёт врать о происхождении вещей. Но продолжает их находить. Чинить. Приносить.


— Ты не выбрасываешь гирлянды, — вдруг говорит он.


— Что?


— Ты оставил гирлянды на стене. Я думал, ты выкинешь.


Эрик молчит долго. Потом говорит:


— Они красивые. Зачем выкидывать красивое?


Рик поднимает глаза. В них — слёзы, которые он сдерживал, наверное, всю свою короткую жизнь.


Зал становится самым уютным подвалом в Портленде.


***


Маркус


В два часа ночи Эрику звонят.


Это не телефон департамента. Это личный номер.


— Эрик, тут Маркус попал в участок. Глупость, дурацкая, просто гулял не там. Мать в рейсе, отец — неизвестно где. Можно ты приедешь?


Эрик одевается. Едет в участок. Разговаривает с сержантом.


— Я социальный работник, вот удостоверение. Мальчик под моей неформальной опекой. Да, я понимаю, что это неофициально. Да, я забираю его под свою ответственность.


Сержант смотрит на Эрика. Сержант — ветеран Ирака. Он видит такие же глаза.


— Забирай, Вукович. Но в следующий раз оформляй официально.


— В следующий раз оформлю.


В машине Маркус молчит. Потом:


— Изобьёшь?


— Я не бью малолеток, — отвечает Эрик. — И я ещё не решил, что с тобой сделать.


Пауза.


— Тогда что?


— В субботу на спарринге получишь вдвойне. За то, что испугал меня.


— Ты испугался?


— Я всегда пугаюсь, когда вы пропадаете.


***


Коробка


Рик вошёл в зал с коробкой.


Не с пакетом сосисок. Не с украденными гирляндами. С коробкой.


Он поставил её на пол и стоял рядом, сцепив руки за спиной — поза провинившегося, поза «я сейчас получу по шее, но другого выхода нет».


Эрик смотрел на коробку. Из коробки доносилось тихое, надсадное шипение и писк.


— Что там? — спросил Эрик.


Рик открыл крышку.


В коробке лежала кошка. Чёрная, худая, с подпалинами. Один глаз заплыл, ухо разорвано. Рядом — четыре комка шерсти, слепых, шевелящихся, пищащих.


— Я нашёл их у помойки, — сказал Рик. — Их кто-то выкинул. Кошка никуда не уходит, защищает котят. Она не давала мне их взять, я руку поцарапал, смотри...


Он протянул ладонь. Три длинные царапины.


— Я подумал... — Рик запнулся. — Я подумал, может, мы... Нет, я понимаю, это глупо, зал не место для животных, я просто... я не знал, куда их...


Он замолчал.


В зале стало очень тихо.


Ник, который вешал грушу, замер. Томми, который делал подход, опустил штангу. Анхель перестал наматывать бинты. Маркус, чинивший стеллаж, поднял голову.


Все смотрели на Эрика.


***


Эрик молчал сорок семь секунд.


Позже Ник скажет: «Я думал, он сейчас взорвётся. У нас нет денег на корм, у нас самих еда два раза в день а тут пять ртов».


Рик стоял, не дыша.


Он уже знал, что ответ будет «нет». Он уже представлял, как несёт коробку обратно, ищет другой подвал, другого человека, который скажет «да».


Эрик посмотрел на кошку. Кошка посмотрела на Эрика.


У неё были такие же глаза, как у Рика, когда Эрик нашёл его в магазине. Затравленные. Усталые. Готовые к удару.


Эрик сказал:


— Оставить.


Рик не поверил.


— Чего?


— Оставить, — повторил Эрик. — Выходить. Смотрим всем гуртом.


Эрик подошёл к коробке. Присел на корточки.


Кошка зашипела громче.


— Цыц, — сказал Эрик. — Я тут главный. Ты в моём доме. Терпи.


Кошка замолчала.


— Рик, — Эрик не оборачивался. — Ты нашёл — ты главный по кошке. Корм, вода, туалет. Спрашивать буду с тебя.


— Я... у меня нет денег...


— На первое время я дам. Потом придумаем.


Он повернулся к Нику.


— Ник. Мистер Беннет даёт мясные обрезки?


— Даёт.


— Будешь брать в два раза больше. Кошкам тоже мясо надо. Не одними сосисками.


Ник кивнул. Он уже считал, сколько можно выпросить у Беннета, не вызывая подозрений.


— Томми. У тебя мать работает в зоомагазине?


— Уволилась.


— А подруга её?


— Не знаю...


— Узнай. Скидку попроси. Наполнитель, корм, витамины. Если надо, я сам приду поговорю.


Томми кивнул. Ему было четырнадцать, и он очень боялся разговаривать с чужими взрослыми. Но ради кошек согласен.


— Анхель. Ты у нас строитель.


— Я не строитель, я просто...


— Ты чинишь всё, что видишь. Сделай им домик. Вон из той фанеры. Чтобы тепло, чтобы не на полу.


Анхель посмотрел на фанеру, на коробку, на кошку.


— Сделаю, — сказал он.


— Маркус.


— Я?


— Ты. Будешь следить, чтобы котят не раздавили. У тебя глаза острые. Увидишь, что кто-то ломится в коробку — бей сразу. По яйцам.


Маркус улыбнулся. Ему только что дали боевую задачу.


— И придумайте им имена. Они не вещи. У них должны быть имена.


***


Первая неделя была адом.


Кошка никого не подпускала. Она шипела, царапалась, пыталась утащить котят в щель за стеллажом.


Рик приходил в шесть утра, до школы, кормить. В десять вечера, после зала, менять газету.


— Она меня ненавидит, — жаловался он.


— Она тебя боится, — поправил Эрик. — Не одно и то же.


— Как сделать, чтобы перестала?


— Корми. И не трогай. Она сама придёт, когда поймёт, что ты не враг.


Рик смотрел на свои царапины. На кошку, которая сжималась в комок при его приближении.


— Долго ждать?


— Не знаю. Меня мать в детстве кормила три года, прежде чем перестала шарахаться.


Рик поднял голову.


— Твоя мать?


Эрик молчал долго. Потом сказал:


— Я не сразу научился быть человеком. Ей было тяжело.


Больше он ничего не добавил.


***


На десятый день кошка впервые вышла из коробки при Рике.


Она не подошла. Она просто села в метре от него и начала умываться.


Рик сидел неподвижно, боясь дышать.


— Не смотри на неё, — шепнул Ник из-за груши. — Смотри в стену.


— Почему?


— Она думает, что если ты на неё смотришь, то охотишься. Сделай вид, что тебя нет.


Рик уставился в стену.


Через пять минут кошка подошла и потёрлась о его ногу.


Рик смахнул слезу. Ник сделал вид, что не заметил.


***


Мальчики подошли к задаче ответственно.


Три дня они ходили с блокнотом, записывали варианты, вычёркивали, советовались друг с другом.


На четвёртый день объявили:


— Маму-кошку зовут Рысь. Она дикая и защищает деток.


— Серого зовут Шеф. Потому что он самый толстый и всех расталкивает.


Эрик, пивший ракию в углу, хмыкнул.


— Рыжую — Лиса. Она хитрая, всё время норовит убежать из коробки.


— Убегает?


— Пока ловим. Рик приносит обратно.


— Дальше.


— Чёрного с белым носом — Зима. Потому что он родился, когда снег был. И холодный на ощупь.


— А четвёртый?


Ник замолчал. Потом сказал:


— Пятнистую — Шон.


Эрик замер.


Стакан остановился на полпути ко рту.


— Почему? — спросил он. Голос был ровный, слишком ровный.


— Потому что она всех защищает, — сказал Ник. — Самая маленькая, а лезет на всех, если кто-то трогает других. Рик сказал, так звали друга Джима. Который умер. Я подумал, что это хорошее имя.


В зале стало тихо.


Маркус перестал наматывать бинты. Томми замер с гантелью в руке. Рик смотрел в пол.


Эрик поставил стакан.


— Хорошее имя, — сказал он.


И вышел на улицу курить.


***


Рик подошёл к Нику:


— Ты рассказал про Шона?


— Он спросил, почему Джим носит другую фамилию. Я сказал, что в память о друге.


— А про Эрика?


— Не сказал.


— Хорошо.


Они помолчали.


— Эрик не любит говорить о мёртвых, — сказал Ник.


— Знаю.


— Но котёнок с именем Шон — это правильно.


— Знаю.


***


Рысь выбрала Эрика.


Это случилось через месяц.


Она уже не боялась людей. Она позволяла Рику брать себя на руки, разрешала Нику чесать за ухом, терпела Томми, который таскал её по залу, приговаривая: «Ты кошка, ты должна быть пушистой, а ты всё худая, ешь давай».


Но спать она ложилась только рядом с Эриком.


Когда Эрик сидел в углу, пил ракию и смотрел в стену, кошка запрыгивала на подлокотник, сворачивалась клубком и закрывала глаза.


— Она тебя выбрала, — сказал Рик.


— Я не выбирал, — ответил Эрик.


— Она не спрашивает.


Эрик посмотрел на кошку. Кошка смотрела на Эрика.


— Ты как эти двое, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Пришла, захватила зал, теперь я должен тебя кормить.


Кошка зажмурилась.


— Ладно, — сказал Эрик. — Живи.


***


До кошки в зале было много важного:


Сила. Дисциплина. Умение защищать себя. Умение терпеть боль. Умение не сдаваться.


После кошки добавилось:


Нежность. Пятнадцатилетние пацаны, которые никогда не держали в руках ничего живого, учились брать на руки котят, не сжимая слишком сильно.


Забота. Они делили мясные обрезки, чтобы кошкам досталось больше.


Уязвимость. Раньше плакать было стыдно. Теперь Рик почти плакал, когда кошка впервые потёрлась о его ногу, и никто не смеялся.


Будущее. Котята росли. Им нужен был дом. Им нужны были имена. Им нужно было, чтобы кто-то о них позаботился.


Пацаны смотрели на котят и учились представлять завтрашний день.


***


Через месяц Джим заехал в зал.


Он увидел:


Кошку, спящую на куртке Эрика. Четырёх подросших котят, грызущих грушу. Ника, режущего мясо для кошачьего ужина. Рика, шьющего лежанку из старой футболки. Томми, носящего Лису на плече и разговаривающего с ней о школе.


Джим посмотрел на Эрика.


— Это что?


— Кошка, — сказал Эрик.


— Вижу. Чья?


— Наша.


Джим молчал долго.


— Ты ненавидишь кошек.


— Раньше ненавидел.


— А теперь?


— Теперь у меня пять котов.


Джим сел на скамейку. К нему тут же подошёл Шеф и начал тереться о ноги.


— У тебя тоже нет шанса, — сказал Эрик. — Они захватывают всё.


Джим погладил котёнка.


— Как зовут?


— Старшая — Рысь. Серый — Шеф. Рыжая — Лиса. Чёрный — Зима. Пятнистая...


Он запнулся.


— Пятнистая — Шон.


Джим замер.


Эрик смотрел в стену.


— Это пацаны придумали, — сказал он. — Я не лез.


Джим молчал.


Котёнок забрался к нему на колени, свернулся клубком и замурчал.


— Хорошее имя, — сказал Джим.


— Я тоже так думаю.


***


Леонард приехал через неделю.


Не к Эрику — к Джиму. Но Джим сказал: «Заедем в зал, там кошки, Эрик рехнулся».


Леонард вошёл в подвал, окинул взглядом помещение и произнёс:


— Антисанитария. Кошачий корм рядом со спортивным инвентарём. Отсутствие ветеринарного контроля. Это риск инфекций.


Эрик налил ему ракии.


Леонард выпил.


— У них глаза гноятся, — сказал он через минуту. — Нужны капли.


— Купишь? — спросил Эрик.


— Я хирург, а не ветеринар.


— Но глаза — твоё.


Леонард посмотрел на Рысь. Рысь посмотрела на Леонарда.


— У неё ухо неправильно срослось. Была травма. Её не лечили.


— Я знаю.


— Сейчас уже поздно. Останется так.


— Она не жалуется.


Леонард вздохнул.


— Привези их всех ко мне в клинику. В субботу. Я договорюсь с ветеринаром.


Эрик кивнул.


— Спасибо, — сказал он.


Это было первое «спасибо» Леонарду за восемь лет знакомства.


***


Через полгода котята выросли.


Эрик нашёл им дом. Точнее, Рик нашёл, Эрик позвонил и договорился.


— Их разбирают, — сказал Рик. Голос у него был ровный, но пальцы дрожали.


— Ты же знал, что они не навсегда, — сказал Эрик.


— Знал.


Рик смотрел на коробку, в которой они приехали. В коробке теперь лежали старые бинты и непарные перчатки.


— Шефа забирает тренер из школы. У него дети, они давно хотели кота.


— Хорошо.


— Лису — подруга Ника. Она живёт в доме с садом.


— Хорошо.


— Зиму — миссис Патель. Твоя начальница.


Эрик поднял бровь.


— Она сказала, что чёрные кошки приносят удачу.


— Она так сказала?


— Спроси у неё сам.


— Спрошу.


Рик замолчал.


— А Шон? — спросил Эрик.


— Шон остаётся.


— Почему?


Рик поднял глаза.


— Потому что Шон — это мы.


Эрик не нашёл, что ответить.


***


Его привёл Ник.


Не Эрик. Не Рик. Ник.


Ник, который восемь лет назад сам лежал под мостом, смотрел в бетонную плиту и ждал, когда можно будет перестать ждать. Ник, который не умел говорить. Совсем. Только смотреть. Только ждать. Только брать мясо, которое давали, и не спрашивать, чьё оно.


Ник привёл Сэмми в зал и сказал:


— Эрик. Тут это.


— Что «это»?


— Пацан.


— Вижу. Где взял?


— На помойке.


Эрик посмотрел на пацана.


Пацан смотрел в пол. Он смотрел в пол так, будто там, в линолеуме, была разгадка всего. Будто если не поднимать глаз — ничего не случится. Ничего плохого. Ничего хорошего. Ничего.


Ему было семь. Может, восемь. Трудно сказать. Худой — до звона в костях, до прозрачности кожи на висках. Волосы спутались в колтуны, будто их не расчёсывали никогда, будто он родился с этой войлочной шапкой. Куртка — летняя, а уже октябрь, дожди, ветер с реки. Кроссовки на два размера больше, чужие, носков нет. На щеке — жёлто-зелёное пятно, застарелое, недельной давности. Кто-то ударил, потом пожалел? Или не пожалел? Или пожалел, но поздно?


Руки чистые.


Это было первое, что заметил Эрик.


У бездомных детей руки грязные. У этого — чистые. Кто-то заставил вымыть. Кто-то сказал: «Вымой руки», — и голос был такой, что не поспоришь. Кто-то ударил, когда он замешкался.


— Как звать? — спросил Эрик.


Пацан молчал.


— Он не говорит, — сказал Ник. — Вообще.


— С рождения?


— Не знаю. Он не говорит.


Эрик присел на корточки.


Пацан не отшатнулся. Не заплакал. Не попросил защиты. Он просто стоял, опустив голову, и ждал. Это было хуже всего. Дети не должны так ждать.


— Посмотри на меня, — сказал Эрик.


Пацан поднял глаза.


Эрик смотрел в них долго. Очень долго. Там было что-то знакомое. Не боль — боль у всех одинаковая. Что-то другое. Смирение? Нет. Смирение — это когда сдались. А этот не сдался. Он просто спрятался глубоко-глубоко, зарылся, как зверёк в нору, и ждал, когда можно будет вылезти.


Эрик выпрямился. Хрустнуло в пояснице.


— Оставляем, — сказал он.


***


Сэмми не говорил.


Ни слова. Ни звука. Иногда, когда ему казалось, что никто не смотрит, он открывал рот — беззвучно, будто репетировал слова, которые никогда не будут произнесены. Но звука не было.


Он ел, если давали. Маленькими кусочками, медленно, будто извиняясь за то, что ест. Спал в углу на матах, свернувшись калачиком, спиной к стене, лицом к двери. Ходил в туалет только когда зал пустел — боялся, что кто-нибудь войдёт, увидит, скажет что-нибудь. Или не скажет. Это было ещё страшнее.


Он не плакал.


Рик пробовал всё. Кормил, поил, приносил гирлянды — новые, теперь уже не краденые, купленные на свои утренние смены в пекарне.


— Хочешь повесить? — спрашивал Рик, разматывая огни, и в его голосе была такая надежда, будто от этого зависела судьба мира. — Смотри, какие красивые. У нас все вешают. Эрик разрешает.


Сэмми смотрел на гирлянды. Они переливались, гасли, загорались снова. Потом отворачивался.


Ник пробовал по-другому.


— Будешь мясо? — спрашивал он, садясь на корточки в метре от Сэмми, никогда ближе. — Я от Беннета принёс. Хорошее мясо. Рик вон ест, вон Томми ест.


Сэмми брал мясо. Ел. Молчал.


Ник смотрел, как он ест. Смотрел слишком долго. Потом вставал и уходил в подсобку — курить, хотя не курил уже два года.


Томми, которому было четырнадцать, пробовал по-своему.


— Хочешь грушу побить? — спрашивал он, и в его голосе звенело мальчишеское нетерпение. — Это просто. Раз — и бьёшь. Никто тебя не тронет.


Сэмми смотрел на грушу. Она качалась, белая, кожаная, бесстрастная. Качал головой.


Анхель, чинивший всё, что ломалось, смастерил для Сэмми табуретку. Маленькую, чтобы ноги доставали до пола. Поставил в углу, рядом с матами, и ушёл, не сказав ни слова.


Маркус, следивший за порядком, следил, чтобы никто не подходил к Сэмми слишком близко. Он просто стоял у стены, скрестив руки, и смотрел. Этого было достаточно.


А Сэмми молчал.


***


Эрик не лез.


Он видел, что пацан не готов. Что любое давление — вопрос, взгляд, протянутая рука — может сломать то хрупкое, почти невидимое, что ещё держалось внутри. Он не знал, что это было. Может, надежда. Может, память о матери. Может, просто рефлекс — не умирать, пока можно дышать.


Он просто ставил лишнюю тарелку на стол. Наливал чай. Оставлял на матах плед — тот самый, шерстяной, колючий, который Рик принёс неизвестно откуда, наверное, снял с верёвки во дворе какого-то дома.


Однажды ночью, когда все разошлись, Эрик сидел в своём углу и пил ракию.


Сэмми не спал.


Он лежал на матах, свернувшись калачиком, и смотрел на Шон.


Кошка сидела в метре от него. Не подходила. Просто сидела, сложив лапы под грудью, и смотрела жёлтыми глазищами.


— Она к тебе не пойдёт, — сказал Эрик. Голос его был хриплым от ракии и от всего остального. — Она ни к кому не идёт первая.


Сэмми молчал.


— Ты тоже, — сказал Эрик. — Не идёшь первый.


Тишина. Только дождь за окном и далёкий гул грузовиков с шоссе.


— Я знаю, как это, — сказал Эрик. — Когда не можешь. Когда кажется, что если откроешь рот — умрёшь.


Сэмми смотрел на кошку. Шон смотрела на Сэмми.


— Она ждёт, — сказал Эрик. — Кошка. Она не торопит. Она просто сидит и ждёт, пока ты сам захочешь.


Эрик допил ракию. Поставил стакан на пол.


— Я тоже подожду.


***


Сэмми заговорил через кошку.


Это случилось на третьей неделе. Шон — та самая пятнистая, самая маленькая, которая всех защищала от невидимых врагов и шипела на тени — подошла к Сэмми сама.


Она запрыгнула на маты, постояла, глядя на него своими дикими, чуть косящими глазами, и улеглась рядом.


Не на колени. Не на руки. Просто рядом, касаясь боком его ноги. Тёплая. Живая. Дышащая.


Сэмми замер.


— Она тебя выбрала, — сказал Рик из-за стеллажа. Он делал вид, что чинит грушу, но на самом деле смотрел. Все смотрели. Даже Эрик смотрел из своего угла, не поднимая головы от стакана.


Сэмми молчал.


— Ты можешь её погладить, — сказал Рик. Голос у него был спокойный, будничный, будто он говорил о погоде. — Она любит, когда за ухом чешут.


Сэмми поднял руку. Медленно, очень медленно, будто боялся, что рука оторвётся и улетит.


Он коснулся кошачьей головы. Пальцы дрожали. Шон зажмурилась — сначала один глаз, потом другой — и замурчала. Громко, на всю комнату, будто включали мотор.


— Она мурчит, — сказал Сэмми.


Голос был хриплый, сломанный, будто из горла вытаскивали битое стекло. Будто слова лежали там три недели, три года, всю его жизнь — и наконец разрешили выйти.


— Она мурчит, — повторил он.


И заплакал.


Рик не подошёл. Не обнял. Не сказал «всё будет хорошо», потому что это было неправдой, и он это знал. Он просто сел на пол в трёх метрах и сидел. Смотрел, как Сэмми плачет, гладит кошку и повторяет:


— Она мурчит. Она мурчит.


Ник вышел из подсобки, постоял в дверях, потом ушёл обратно. Томми застыл с бинтами в руках. Маркус отвернулся к стене.


Эрик не пошевелился.


***


Через неделю Сэмми попросил бумагу и карандаш.


Рик принёс. Не спрашивая зачем. Не спрашивая, почему не слова, почему не разговор, почему опять молчание. Просто положил на край матов и ушёл.


Сэмми рисовал три дня.


На четвёртый день он подошёл к Эрику и протянул листок.


На листке была нарисована кошка. Пятнистая, с белым пятном на груди. Рядом — четыре котёнка: серый, рыжий, чёрный и ещё один пятнистый, маленький, почти незаметный.


Под рисунком было написано:


Рысь. Шон. Шеф. Лиса. Зима. Сэмми.


Буквы были кривые, прыгающие, будто их писала рука, которая ещё не знала, зачем ей это делать.


— Ты не котёнок, — сказал Эрик.


— Я котёнок, — сказал Сэмми.


Эрик посмотрел на рисунок. На корявые буквы. На имя, втиснутое в ряд с кошачьими именами, будто боялись, что места не хватит, что прогонят, что скажут — ты лишний.


— Ладно, — сказал он. — Котёнок.


Сэмми улыбнулся.


Это была его первая улыбка за три недели в зале. Она была неуверенная, кривая, почти незаметная. Но она была.


***


В зале остались две кошки.


Пятнистая Шон, самая маленькая из помёта, которая всех защищала. И её мама Рысь.


Рысь спала на куртке Эрика. Она встречала пацанов у двери. Она сидела на груше и смотрела, как они тренируются. Она приходила к Рику, когда он шил форму, и ложилась на колени. Она тёрлась о ноги Ника, когда он приносил мясо.


Каждый раз, когда Джим приезжал в зал, Шон подходила к нему, садилась напротив и смотрела.


— Она знает, — сказал однажды Крис.


— Что знает? — спросил Джим.


— Что ты носишь её имя.


Джим молчал долго.


Потом взял кошку на руки.


— Привет, — сказал он тихо. — Я Джим.


Кошка замурчала.


***


Это было неписаное правило: не спрашивай, пока не заговорят сами. У каждого в этом зале был скелет в шкафу, труп в подвале, война, с которой он вернулся не совсем живым.


Но однажды ночью Сэмми заговорил сам.


Они сидели вдвоём. Все разошлись. Эрик пил ракию, Сэмми гладил Шон. Кошка лежала у него на коленях, вытянув лапы, и жмурилась от удовольствия.


— Меня били, — сказал Сэмми.


Эрик молчал. Не смотрел на него. Смотрел в стену, на старую фотографию, приклеенную скотчем.


— Папа. Он приходил не каждый день. Иногда хорошо. Иногда плохо.


— Мама?


— Она умерла. Когда я был маленький.


— Где ты жил?


— Нигде. Иногда у тёти. Иногда в приюте. Потом папу посадили. Я сбежал.


— Почему?


— Потому что там тоже били. Только по-другому.


Эрик налил себе ещё. Ракия плеснулась через край, он вытер пальцы о штаны.


— Я не говорил, — сказал Сэмми. — Потому что если говорить, то надо вспоминать. А если вспоминать — опять больно.


— Не говори, — сказал Эрик. — Не надо.


— А можно я буду просто здесь?


— Можно.


— И не уйду?


— Не уйдёшь.


Сэмми помолчал. Шон зевнула, показав розовый язык.


— А Шон можно со мной спать?


— Спроси у Шон.


Сэмми посмотрел на кошку.


— Можно?


Шон зажмурилась.


— Она говорит «да».


— Значит, можно.


***


Рик не любил говорить об этом.


Он вообще не любил говорить о боли. О том, как его били раньше — до Эрика, до зала, до сосисок. О том, что некоторые шрамы на спине не от падений с велосипеда.


Поэтому, когда трое старших перехватили его у магазина, он не сопротивлялся.


Он просто сжался и ждал, пока закончится.


Они били за то, что он «приблудок Вуковича». За то, что он «воображает из себя». За то, что «таскает кошек, как баба». За то, что дышит.


Рик лежал на асфальте, закрывая голову руками, и думал о котятах.


«Кто покормит Шон, если я не приду?»


Он встал. Пошатываясь, пошёл в сторону зала.


За углом стоял Ник.


Ник не видел драку. Он вышел из мясной лавки с сэндвичем для Рика — Эрик велел следить, чтобы «Рик жрал нормально, а не сухомятку».


Увидел Рика.


Сэндвич упал на асфальт.


— Кто? — спросил Ник.


— Не надо, — сказал Рик.


— Кто?


Голос у Ника был ровный. Страшный. Таким голосом говорят люди, которые уже всё решили и спрашивают просто для протокола.


Рик молчал.


Ник смотрел на его разбитую губу, на заплывающий глаз, на ссадины на костяшках — Рик всё-таки пытался закрываться, пытался бить в ответ.


Плохо пытался.


— Пошли, — сказал Ник.


Он не повёл Рика мстить. Он повёл его в зал.


По дороге он купил второй сэндвич.


— Жри, — сказал он, когда они вошли в подвал. — Тебя Эрик и так загонит сегодня. Без сил сдохнешь.


Рик взял сэндвич. Руки дрожали.


Ник смотрел на него.


Потом сделал то, чего никогда не делал.


Он сел рядом. Положил тяжёлую ладонь на голову Рика. И сказал:


— Не дрейфь, котобатя. Разрулим.


«Котобатя».


Этого слова не существовало в сербском языке. Не существовало в английском. Не существовало нигде, кроме этого момента, в этом подвале, в устах семнадцатилетнего мясника, гладившего по голове пятнадцатилетнего воришку.


Ник не умел говорить красиво. Он не умел говорить «ты мне дорог» или «я переживал». Он умел разделывать туши, тягать штангу и молчать.


Но он только что создал новое слово.


Котобатя.


Кот — потому что Рик принёс котят, потому что он всегда приносит то, что надо спасать, потому что сам похож на одичавшего подвального котёнка — тощий, настороженный, готовый убежать или умереть, но не просить помощи.


Батя — потому что он заботится. Потому что он чинит груши, шьёт форму, проверяет, поели ли младшие. Потому что в пятнадцать лет он стал отцом для четверых котят и для всего зала.


Котобатя.


Человек, который спасает слабых и сам нуждается в спасении. Человек, который боится, но идёт вперёд. Человек, которого бьют, а он встаёт и идёт кормить кошек.


Ник только что дал Рику имя.


Не прозвище — имя.


***


Эрик стоял в дверях.


Он слышал всё.


Как Рик отказывался называть обидчиков. Как Ник спросил «Кто?» голосом, от которого у Эрика самого похолодело внутри. Как Ник сказал «котобатя».


Он мог войти раньше. Он мог вмешаться, когда увидел кровь на лице Рика. Он мог сорваться, взять ствол, найти тех троих — он знал, кто это, он всегда знал, что происходит в радиусе полумили от его зала.


Он не вошёл.


Потому что Ник был внутри. Потому что Рик был в безопасности. Потому что если он войдёт сейчас, он не поручится за себя.


Эрик стоял в дверях и слушал, как его пацаны учатся быть людьми без его помощи.


Потом он вошёл.


— Шпана, — сказал он.


Голос был ровный. Будничный. Будто он обсуждал расписание тренировок.


— Без криминала. Я вас от полиции не отбрешу. Максимум запугать. Усекли?


Ник поднял голову.


— Усёк, — сказал он.


— Рик?


Рик кивнул. Губа снова начала кровоточить.


— Жри давай, — сказал Эрик. — Завтра разберёмся.


Он ушёл в свой угол, налил ракию, закурил.


Руки дрожали.


***


На следующий день Эрик пошёл к старшим.


Не с ножом. Не с пистолетом. С удостоверением социального работника.


Он нашёл их у магазина. Трое. Семнадцать-восемнадцать лет. Без будущего, без работы, без мозгов. Такие же пацаны, каких он подбирал под мостами — только никто не подобрал их вовремя.


— Вукович, — сказал главный. — Чего надо?


Эрик показал удостоверение.


— Социальная служба. Поступил сигнал о нападении на несовершеннолетнего. Ваши приметы совпадают.


— Мы ничего не делали.


— Я не спрашивал, делали или нет. Я говорю: приметы совпадают. Если поступит ещё один сигнал, я буду обязан передать дело в полицию. А там — отпечатки, свидетели, камеры. У магазина камеры, вы знали?


Главный побледнел.


— Мы просто...


— Вы просто ничего не делали. Я понял. И дальше будете ничего не делать. Потому что если вы хоть пальцем тронете кого-то из моих пацанов, я приду к вам снова. Но уже не как соцработник.


Он помолчал.


— Усекли?


Троица усекла.


Эрик развернулся и ушёл.


В кармане у него лежал нож. Он не понадобился.


***


Эрик сказал: «Без криминала».


Не потому что боялся полиции. Не потому что стал законопослушным гражданином. Не потому что разучился держать нож.


А потому что Рик не должен расти с мыслью, что справедливость — это трупы в переулке.


Рик должен знать, что есть другие способы. Что можно защитить своих, не становясь убийцей. Что сила — не только в умении отнять жизнь, но и в умении сохранить свою — чистую, без крови на руках.


Ник понял. Рик понял. Котята поняли.


Шон, добрая пятнистая кошка, поняла тоже.


Она сидела на куртке Эрика и смотрела, как её мальчики становятся мужчинами.


Не теми мужчинами, которые убивают врагов. А теми, которые кормят голодных, защищают слабых и называют друг друга смешными именами.


Котобатя.


Лучшее звание в мире.


***


Слово прижилось.


Через неделю Томми назвал Рика «котобатей». Через месяц — Анхель. Через полгода — даже Маркус, вообще не умевший говорить ласково.


Рик сначала краснел и отмахивался. Потом перестал обращать внимание. Потом начал улыбаться, когда слышал это слово.


Однажды Томми спросил:


— А почему котобатя, а не просто батя?


Рик задумался.


— Потому что у меня коты, — сказал он. — И я их батя.


— А мы?


— Что — мы?


— Мы тоже твои коты?


Рик посмотрел на Сэмми. На его большие уши, на вечно грязные коленки, на серьёзные глаза восьмилетнего мальчика, пришедшего в зал полгода назад.


— Ты мой кот, — сказал Рик. — Все вы мои коты.


***


В тот же вечер Эрик и Ник сидели в углу.


Ник пил колу. Эрик — ракию.


— Ты хорошо с ним говорил, — сказал Эрик.


Ник пожал плечами.


— Не дрейфь, разрулим. Это всё?


— Ещё погладил.


— Ну.


— Ты раньше никого не гладил.


Ник молчал долго.


— Он похож на меня, — сказал наконец. — Когда я под мостом лежал. Только я был злой, а он — нет. Он просто испуганный.


— И?


— И я подумал: если бы кто-то погладил меня тогда, может, я бы не злился так долго.


Эрик смотрел в свой стакан.


— Ты больше не злишься, — сказал он.


— Знаю.


— Это ты сам.


— Знаю.


Они помолчали.


— Но рука у тебя тяжёлая, — сказал Эрик. — Чуть башку ему не оторвал.


— Я аккуратно.


— Аккуратно он. Мясник.


Ник улыбнулся.


***


Через два года Эрик встретил главного из той троицы на улице.


Парень работал грузчиком в супермаркете. Увидел Эрика, побледнел, попытался уйти.


— Стоять, — сказал Эрик.


Парень замер.


— Работаешь? — спросил Эрик.


— Работаю.


— Хорошо.


Эрик достал сигарету. Закурил.


— Тот пацан, которого вы били, — сказал он. — Он теперь в колледж поступает. На социального работника.


Парень молчал.


— А вы здесь ящики таскаете.


— Я не... — начал парень. — Я просто тогда...


— Я знаю, — сказал Эрик. — Ты просто тогда был злой. Иди работай.


Он развернулся и ушёл.


Парень смотрел ему вслед.


Он не знал, что только что получил помилование, о котором не просил.


***


Это было самое трудное.


Сэмми не умел играть.


Он не понимал, зачем бегать, прыгать, кидаться мячом. Он смотрел на других пацанов с недоумением, почти с испугом: они тратят энергию на бессмысленные движения, когда можно сидеть тихо, не привлекать внимания, дышать ровно и ждать.


Томми пытался научить его играть в салки.


— Я тебя поймаю, а ты меня! — объяснял он, прыгая с ноги на ногу.


— Зачем? — спрашивал Сэмми.


— Ну... это весело!


— Почему весело?


Томми сдался.


Рик пробовал по-другому.


— Будешь шить? — спросил он, доставая из рюкзака старую джинсовую куртку и нитки. — Я научу.


Сэмми кивнул.


Он учился шить две недели. Пальцы не слушались, иголка кололась до крови, нитки путались в проклятые узлы. Рик терпеливо распарывал кривые стежки и начинал заново.


Через две недели Сэмми зашил дырку на своей куртке.


— Молодец, — сказал Ник. — Котобатя будет гордиться.


— Кто котобатя?


— Рик. Он котобатя.


— Почему котобатя?


— Потому что он заботится о котах.


— У меня тоже кошка. Шон.


— Значит, ты тоже котобатя.


Сэмми задумался. Посмотрел на свою куртку, на кривой, неровный шов.


— Я ещё маленький, — сказал он. — Я котёнок.


— Котёнок — это должность, — сказал Ник. — Растёшь — становишься котом. Потом — котобатей. Потом — как Эрик.


— А Эрик кто?


Ник посмотрел в угол, где Эрик пил ракию и смотрел в стену. Смотрел уже час, может, два, не двигаясь, не моргая, просто существуя в этом пространстве.


— Эрик — это человек, который нашёл нас всех под мостами и в чужих подъездах. Он главный кот.


Сэмми посмотрел на Эрика.


— У него нет хвоста, — сказал он.


— У него хвост внутри, — сказал Ник. — Не видно, но есть.


***


Через полгода Эрик записал Сэмми в школу.


Это была эпопея.


У Сэмми не было документов. Не было свидетельства о рождении. Не было ничего, кроме имени, которое он сам себе придумал, и даты рождения, которую он помнил приблизительно, как помнят сон: вроде было, но уже не разобрать.


— Я ему восемь лет насчитал, — сказал Эрик Леонарду. — Может, девять. Может, семь. Он сам не знает.


— Это проблема, — сказал Леонард.


— Реши.


— Я не юрист. К тому же ты — соцработник.


— Ты умный. Реши.


Леонард решил.


Через два месяца у Сэмми было свидетельство о рождении. Штат Орегон. Отец — неизвестен. Мать — умерла, запись сделана со слов опекуна.


В графе «опекун» стояло: Вукович, Эрик.


— Я не твой папа, — сказал Эрик, протягивая документ. Бумажка дрожала в его пальцах, или это пальцы дрожали, трудно сказать.


— Знаю, — сказал Сэмми.


— Это просто бумажка, чтобы тебя в школу взяли.


— Знаю.


— Ты не обязан меня так называть.


— Знаю.


Сэмми посмотрел на бумажку. Потом на Эрика. В его взгляде было что-то новое. Не страх. Не надежда. Что-то среднее, тихое, почти незаметное.


— А можно я тебя буду называть Эрик?


— Можно.


— Хорошо.


Он убрал документ в рюкзак — новый, купленный Риком на деньги от вечерних подработок.


— Эрик, — сказал он.


— Что?


— Спасибо.


— Не за что.


— Я знаю.


***


Первый день в школе был катастрофой.


Сэмми не говорил.


Вообще. Три недели он ходил на уроки, сидел за партой у окна, смотрел в доску, писал контрольные — и молчал. Учителя забывали, как он выглядит. Дети перестали оборачиваться.


Учительница звонила Эрику.


— Мистер Вукович, ваш сын не отвечает на вопросы.


— Он отвечает, когда готов, — сказал Эрик в трубку. Голос у него был усталый, но спокойный.


— Но так нельзя. Ему нужно общаться с одноклассниками.


— Зачем?


— Что значит «зачем»? Для социализации!


— У него есть социализация. В зале.


— В каком зале?


— В спортивном.


Учительница вздыхала. Эрик вздыхал. Сэмми продолжал молчать.


А потом, через три недели, случилось то, чего никто не ждал.


На перемене к Сэмми подошёл мальчик. Рыжий, веснушчатый, с оттопыренными ушами, похожий на воробья, которого слегка перекормили.


— Ты чего не разговариваешь? — спросил рыжий.


Сэмми молчал.


— У тебя язык отсох?


Молчание.


— Хочешь бутерброд? У меня с колбасой.


Сэмми посмотрел на бутерброд. Хлеб был чуть примят, колбаса выглядывала из-под масла аппетитным розовым краем.


— Домашняя колбаса? — спросил он.


— Бабушка делала.


— Мой друга Ник — мясник. У Беннета работает. Тоже хорошая колбаса.


— А ты пробовал?


— Пробовал.


— Вкусно?


— Вкусно.


Рыжий улыбнулся. У него не хватало одного переднего зуба, и улыбка была немного дырявая, но добрая.


— Меня Джейк зовут.


— Сэмми.


— Будешь бутерброд?


— Буду.


С этого дня у Сэмми появился друг.


***


Джейк оказался таким же, как Сэмми, только с другой обложкой.


У него были родители. У него был дом с палисадником и качелями на крыльце. У него были игрушки, конструкторы, велосипед с блестящими спицами.


Но по ночам он тоже не спал.


Потому что папа пил, а мама плакала. Потому что когда папа пил, лучше было не попадаться на глаза, не дышать громко, не существовать.


— Я не знаю, что делать, — сказал Джейк через месяц знакомства. Они сидели на школьном дворе, жевали яблоки и смотрели, как воробьи дерутся за корку. — Когда он пьёт, лучше не попадаться на глаза.


— Уходи, — сказал Сэмми. — Когда начинается, уходи.


— Куда?


— Ко мне. В зал.


— В какой зал?


— У Эрика. Там можно переночевать. Там кошка есть. Шон.


Джейк пришёл в зал через неделю.


Он стоял в дверях, сжимая рюкзак обеими руками, и смотрел на груши, штанги, постеры с красотками и гирлянды на стенах. Гирлянды горели жёлтым, красным, зелёным, хотя на улице был день.


— Это спортзал? — спросил он.


— Это дом, — сказал Сэмми.


Эрик посмотрел на нового пацана. На синяк под глазом — свежий, фиолетовый, с жёлтой каёмкой по краям. На трясущиеся руки, спрятанные за рюкзак.


— Опекун? — спросил он.


— Что? — не понял Джейк.


— Взрослый, который за тебя отвечает.


— Папа. Но он пьяный.


— Понятно.


Эрик вздохнул. Вздох был тяжёлый, будто он поднимал штангу не по весу.


— Есть будешь?


— Буду.


— Рик, накорми.


Рик накормил. Ник дал мяса — лучший кусок, от Беннета. Томми показал грушу, разрешил побить сколько хочешь. Анхель пообещал починить велосипед, даже не глядя на него. Маркус сказал: «Если кто тронет — скажи мне».


Джейк остался.


Не навсегда. Он возвращался домой, когда отец трезвел и плакал на кухне, прося прощения у пустых бутылок. Но теперь у него было место, куда можно уйти.


Сэмми сидел в углу, гладил Шон и смотрел, как Джейк ест суп.


— Ты молодец, — сказал Рик тихо, чтобы никто не слышал.


Сэмми пожал плечами.


— Он мой друг, — сказал он. — Я не мог его не позвать.


***


Эрик не знал, когда у Сэмми день рождения.


Сэмми не знал тоже.


— Мы будем праздновать, — сказал Эрик. — Когда хочешь?


— Не знаю.


— Выбирай.


Сэмми задумался. Посмотрел в окно, на серое небо, на голые ветки, на редкие снежинки, таявшие, не долетая до земли.


— Когда снег пойдёт, — сказал он. — Я люблю снег.


В Портленде снег выпадает раз в год, если повезёт.


Эрик посмотрел в окно. Был ноябрь.


— Подождём, — сказал он.


Снег пошёл четырнадцатого декабря.


Эрик купил торт. Рик принёс гирлянды — три новые, разноцветные, с золотыми звёздами. Ник принёс мясо, хотя торт и мясо не очень сочетаются, но Сэмми любил мясо. Томми нарисовал открытку. Анхель смастерил деревянную игрушку — кошку, похожую на Шон. Маркус подарил бинты для бокса — слишком большие, но Сэмми сказал, что вырастет.


— Сколько тебе лет? — спросил Эрик, задувая свечи.


— Восемь, — сказал Сэмми. — Или девять. Я ещё не решил.


— Решай быстрее, — сказал Эрик. — Мне отчёты в опеку сдавать.


— Девять, — сказал Сэмми. — Я уже большой.


Он задул свечи.


Шон сидела у него на коленях и мурчала.


***


2026 год


Сэмми — семнадцать лет. Или восемнадцать. Он всё ещё не уверен до конца.


Он учится в выпускном классе. Хорошист, твёрдая четвёрка по математике, пятёрка по биологии. Хочет стать ветеринаром.


— Потому что животные не предают, — говорит он. — И не бьют.


По субботам он работает в зале. Помогает Рику чинить груши. Тренирует младших — тех, кто пришёл недавно, кто ещё боится груши, кто молчит неделями.


— Он разговаривает? — спрашивают новенькие.


— Будет, — отвечает Сэмми. — Надо просто подождать.


Он знает, о чём говорит.


Шон — старая, лысеющая, с артритом и плохими зубами — спит на его куртке.


Сэмми не выгоняет.


— Она выбрала меня, — говорит он. — Я не могу её предать.


Эрик смотрит на них и молчит.


Он не говорит: «Я горжусь тобой». Он не говорит: «Ты стал мужчиной». Он не говорит: «Я люблю тебя как сына».


Он просто наливает Сэмми чай — без ракии, ещё рано — и спрашивает:


— Завтра в школу?


— Ага.


— Уроки сделал?


— Почти.


— Доделай.


— Доделаю.


— Молодец.


Сэмми улыбается.


Это «молодец» от Эрика весит больше, чем все пятёрки мира.


***


«Старики и сыновья»


Ник выбирал название три недели.


Он перебирал варианты, писал на бумажках, комкал и выкидывал. «Мясо от Ника» — слишком просто. «Ник и компания» — нет у него никакой компании. «Портлендская мясная» — звучит как сетевой магазин, а он ненавидит сети.


— Назови «Старик», — сказал Эрик.


— Какой старик?


— Мистер Беннет.


Ник замолчал.


Мистер Беннет — старый мясник, у которого Ник проработал восемь лет. Который взял его, семнадцатилетнего молчуна с руками в шрамах и пустыми глазами. Который учил его разделывать туши, разбираться в сортах мяса и не бояться острых ножей. Который платил больше положенного и делал вид, что не замечает, когда Ник воровал обрезки для кошек.


Мистер Беннет умер год назад.


Инфаркт. Прямо в лавке, за прилавком, с ножом в руке. Ник нашёл его.


Он не плакал тогда. Он просто закрыл лавку, позвонил в скорую, дождался врачей и поехал в зал.


— Беннет умер, — сказал он Эрику.


— Пойдём, — сказал Эрик.


Они сидели в зале до утра. Не пили. Не говорили. Просто сидели.


Шон запрыгнула Нику на колени и мурчала.


Наутро Ник пошёл договариваться об аренде.


— Назову «Беннет и сын», — сказал он.


— У Беннета не было сыновей, — сказал Эрик.


— Был. Я.


Эрик посмотрел на него долгим взглядом.


— Тогда называй «Старик и сыновья».


— Почему «сыновья»? Я один.


— Ещё Рик. Ещё Томми. Ещё Анхель. Ещё Маркус. Ещё Сэмми. Ещё те, кто придут.


Ник молчал.


— И Беннет был старик, — добавил Эрик. — А вы — сыновья. По справедливости.


Ник кивнул.


Через неделю над лавкой появилась вывеска.


«СТАРИКИ И СЫНОВЬЯ».


Старики на вывеске были нарисованны схематично — усатый, в фартуке, с ножом в руке. Второй — со штангой. Сыновей было четверо, хотя Ник был один.


— Это запас, — сказал он на открытии. — Для новых.


***


Открытие было двадцать третьего ноября 2024 года.


Эрик пришёл в костюме.


Это было настолько пугающе, что Рик спросил:


— Ты заболел?


— Нет, — сказал Эрик. — У Ника лавка. Надо выглядеть прилично.


Костюм висел на нём мешком, галстук был завязан криво, ботинки начищены до блеска, но на полразмера больше — Эрик одолжил их у Джима и не признавался.


Джим пришёл с Леонардом.


— Неплохо, — сказал Джим, оглядывая витрину. — Чисто. Стерильно. Пахнет как у нормального мясника.


— Это комплимент? — спросил Ник.


— Это констатация.


Леонард провёл пальцем по прилавку.


— Микроорганизмы, — сказал он.


Все замерли.


— В пределах нормы, — добавил он. — Поздравляю.


Ник выдохнул.


Крис приехал с Алексом.


Алекс смотрел на витрину, на разделочные колоды, на ножи, разложенные в идеальном порядке.


— Это как на базе, — сказал он.


— Здесь мясо режут, а не людей, — ответил Крис. — Но да, похоже.


Алекс кивнул.


Ему здесь нравилось.


Томми, Анхель, Маркус и Сэмми пришли всем залом.


Томми принёс цветы. Ник посмотрел на него как на сумасшедшего.


— Это для атмосферы, — сказал Томми. — В мясной лавке должны быть цветы.


— Зачем?


— Чтобы люди думали, что здесь уютно.


— Это мясная лавка. Здесь убивают животных.


— Вот именно. Надо смягчать.


Ник вздохнул и поставил цветы на кассу.


Анхель принёс полку. Собственноручно сколотил, покрыл лаком, прикрутил к стене.


— Для колбас, — сказал он. — У тебя колбасы будут?


— Будут.


— Вот для них.


Маркус принёс сигнализацию.


— Угнанная? — спросил Эрик.


— Купленная! — обиделся Маркус. — Я работаю, между прочим.


— На автомастерскую?


— На жизнь.


Сигнализацию поставили.


Сэмми принёс Шон.


— Она не будет есть мясо с прилавка? — спросил Ник.


— Не будет. Я сказал ей, что это рабочее мясо.


— Она поняла?


— Она кошка. Она поняла, что нельзя.


Шон обошла лавку по периметру, обнюхала углы, запрыгнула на подоконник и зажмурилась.


— Она одобряет, — сказал Сэмми.


***


Ник встал в четыре утра.


Он всегда вставал в четыре — привычка с тех пор, как работал у Беннета. Но сегодня всё было по-другому.


Сегодня он открывал лавку сам.


Он надел фартук. Новый, кожаный, с вышивкой «Н. Вукович» — Рик сделал, месяц просидел за швейной машинкой.


Он проверил ножи. Все восемь, в идеальном порядке, заточены до бритвенной остроты.


Он открыл холодильник. Мясо — отборное, от проверенных фермеров, с которыми Ник договаривался лично.


Он открыл дверь.


На пороге стоял Эрик.


— Чего ты? — спросил Ник.


— Кофе принёс, — сказал Эрик. — У тебя кофеварки нет.


— Будет.


— Сегодня нет.


Эрик протянул стакан. Ник взял.


— Спасибо.


— Не за что.


Эрик не уходил.


— Что-то ещё? — спросил Ник.


— Нет.


— Тогда иди. Я работаю.


— Работай.


Эрик развернулся и ушёл.


Он простоял под дверью ещё двадцать минут, но Ник об этом не узнал.


***


Первый клиент пришёл в 7:15.


Пожилая женщина в вязаной шапке, с тележкой на колёсиках.


— Вы новый мясник? — спросила она.


— Да, мэм.


— А где мистер Беннет?


— Мистер Беннет умер в прошлом году, мэм.


— Ой, — сказала женщина. — Я не знала. Он был хороший мясник. Сорок лет у него брала.


— Я у него учился, мэм.


— Правда?


— Восемь лет. Он меня всему научил.


Женщина посмотрела на Ника. На его широкие плечи. На спокойные глаза. На руки, лежавшие на прилавке — тяжёлые, уверенные, без дрожи.


— Дайте мне вырезку, — сказала она. — На суп. И чтобы не жирная.


— У меня есть хорошая, мэм. С утра привезли.


Ник достал мясо, отрезал, взвесил, завернул.


— Доллар двадцать, мэм.


— Дёшево.


— Для первого клиента — скидка.


Женщина улыбнулась.


— Вы похожи на него, — сказала она. — На Беннета. Тоже всё время молчал, а мясо резал как бог.


— Спасибо, мэм.


— Заходите ещё.


— Зайду.


Она ушла.


Ник стоял за прилавком и смотрел на дверь.


Потом достал телефон, набрал сообщение Эрику:


«Первый клиент был. Сказала, я похож на Беннета».


Эрик ответил через минуту:


«Не обкурись».


Ник улыбнулся.


***


«Сыновья» появились не сразу.


Сначала Ник работал один. В четыре утра — приёмка мяса. С семи до десяти — торговля. С десяти до двенадцати — разделка. С двенадцати до трёх — снова торговля. С трёх до шести — уборка, заказы, бумаги.


Он не жаловался.


Он привык работать. Работа — это единственное, что всегда спасало Ника. Когда тяжело — работай. Когда страшно — работай. Когда кажется, что всё рушится, — работай, пока не перестанешь думать.


Но через три месяца Эрик сказал:


— Ты один не справляешься.


— Справляюсь.


— Ты спишь четыре часа.


— Достаточно.


— Найми помощника.


— Некого.


— Рика найми.


— Рик учится. У него колледж.


— Рик может совмещать. У него голова светлая.


Ник молчал.


— И Томми, — добавил Эрик. — Ему работа нужна. Он после армии не знает, куда себя деть.


— Томми не мясник.


— Научится.


— Это тяжёлая работа.


— Он не сахарный.


Ник молчал долго.


— Ладно, — сказал он. — Спрошу.


***


Рик сказал «да» через секунду.


— Я умею считать, — сказал он. — И с людьми разговаривать. Ты мясо режешь, я за кассой.


— У тебя учёба.


— Учёба вечером. Утром я свободен.


— Это тяжёлая работа.


— Ник, я груши таскал, когда мне было четырнадцать. Я шью форму на весь зал. Я кошек с помойки выхаживал. Я справлюсь.


Ник посмотрел на него.


Рику было двадцать два. Он всё ещё был тощим, но уже не сутулился, всё ещё говорил тихо, но не прятал глаза. В голосе появилась твёрдость, которой раньше не было.


— Ладно, — сказал Ник. — Приходи в понедельник.


Томми сказал «да» через минуту.


— Я не умею мясо резать, — сказал он.


— Научишься.


— Я только стрелять умею.


— Здесь другое оружие.


Томми посмотрел на ножи. Потом на свои руки.


— Я справлюсь, — сказал он.


— Знаю, — сказал Ник.


***


Через полгода в лавке работали трое.


Ник — за разделочным столом. Рик — за кассой. Томми — на приёмке и доставке.


Анхель приходил по выходным — чинить холодильники и полки. Маркус — раз в месяц — проверять сигнализацию. Сэмми — каждый день после школы — помогать с уборкой и гладить Шон.


На вывеске было написано «Старики и сыновья».


Сыновей нарисовано четверо.


Четвёртое место ждало.


***


Через год Ник повесил на стену портрет.


Старая фотография, пожелтевшая, в дешёвой рамке. Мистер Беннет — молодой, усатый, в фартуке, с ножом в руке. 1987 год. Его первая лавка.


— Откуда? — спросил Рик.


— Нашёл в его бумагах. После похорон разбирал.


— Ты не говорил.


— Не хотел.


Ник повесил портрет над разделочным столом.


Теперь Беннет смотрел на него каждый день.


— Ты одобряешь? — спросил Ник вслух.


Беннет молчал.


— Я стараюсь, — сказал Ник. — Как ты учил.


Беннет молчал.


— Спасибо, — сказал Ник.


***


Однажды вечером, через год после открытия, Эрик зашёл в лавку перед закрытием.


Ник мыл разделочные доски.


— Занят? — спросил Эрик.


— Уже заканчиваю.


— Я подожду.


Эрик сел на табуретку у окна. Шон, спавшая на подоконнике, открыла один глаз, узнала и снова зажмурилась.


Ник домыл доски, вытер руки, налил два кофе.


— У тебя кофеварка появилась, — сказал Эрик.


— Давно.


— А мне не говорил.


— Ты не спрашивал.


Они пили кофе.


— Я слышал, ты Беннета повесил, — сказал Эрик.


— Ага.


— Правильно.


— Я думал, ты скажешь, что это сентиментально.


— Это правильно, а не сентиментально. Он был твой старик. Стариков надо помнить.


Ник молчал.


— Я тоже тебя повешу, — сказал Ник — Когда умрёшь.


— Спасибо, — сказал Эрик.


— Не за что.


Они допили кофе.


— Лавка хорошая, — сказал Эрик. — Ты молодец.


Ник поднял голову.


Эрик не говорил «ты молодец». Никогда. Даже когда Ник выиграл свой первый спарринг. Даже когда получил права. Даже когда открыл лавку.


— Ты сказал «молодец», — сказал Ник.


— Ну сказал.


— Ты никогда не говоришь «молодец».


— Теперь говорю.


— Почему?


Эрик посмотрел на него долгим взглядом.


— Потому что ты уже не пацан, которого я нашёл под мостом. Ты мужик, у которого своё дело. Я могу тебе сказать «молодец». Ты не обкуришься.


Ник смотрел в чашку.


— Спасибо, — сказал он.


— Не за что.


***


На первый взгляд, это название мясной лавки.


На самом деле, это манифест.


Старик — это не только Беннет. Старик — это Эрик. Который нашёл их всех под мостами и в магазинах, который не умеет говорить «люблю», но умеет говорить «оставить», который носит нож в кармане и удостоверение соцработника на груди.


Старик — это Шон О’Брайен, мёртвый двадцать пять лет, чьё имя носит пятнистая кошка, а фамилию бывший морской котик. Старик — это Джим, до сих пор не простивший себя за то, что выжил. Старик — это Леонард, лечащий всех, кроме себя.


Сыновья — это не по крови.


Сыновья — это Ник, лежавший под мостом и ставший мясником. Сыновья — это Рик, воровавший сосиски и ставший социальным работником. Сыновья — это Томми, не знавший, куда идти после армии, и нашедший лавку. Сыновья — это Анхель, Маркус, Сэмми и десяток других пацанов, прошедших через зал и вышедших людьми.


Сыновья — это Крис, которого вырастили трое ветеранов, и он стал психологом, потому что понял: его семья — это ходячая травма, и кому-то надо учиться её лечить.


Сыновья — это Алекс, капитан, только учится быть частью этой династии.


«Старик и сыновья» — это не мясная лавка. Это философия.


Ты можешь не иметь отца по крови. Ты можешь быть найден под мостом, в мусорном баке, в магазине с крадеными сосисками. Ты можешь не говорить годами, не улыбаться, не верить, что завтра наступит.


Но если однажды какой-то старик посмотрит на тебя и скажет «оставляем» —


Ты станешь сыном.


А когда вырастешь — откроешь свою лавку, повесишь на стену портрет старика и назовёшь её его именем.


И будешь брать к себе других бездомных мальчишек.


И учить их резать мясо, считать деньги и не бояться завтрашнего дня.


И они станут твоими сыновьями.


И так будет всегда.


***


Через десять лет Сэмми станет ветеринаром. Он откроет клинику на окраине Портленда. На вывеске будет кошка — пятнистая, с белым пятном на груди. В клинике будут лечить животных бесплатно для тех, у кого нет денег.


По субботам Сэмми будет приезжать в зал.


Шон к тому времени умрёт. Но на её месте будет другая кошка. Чёрная. С подпалинами. Спасённая с помойки.


Эрик будет сидеть в углу и пить ракию. У него будет седая борода и ещё больше морщин.


Сэмми будет наливать ему чай.


— Как дела в клинике?


— Хорошо.


— Молодец.


— Спасибо.


— Не за что.


Пауза.


— Эрик.


— А?


— Ты знаешь, что ты мой папа?


— Я не твой папа. Я твой опекун.


— Нет. Ты мой папа.


Эрик будет молчать долго. Очень долго.


Потом скажет:


— Ладно.


И это будет значить всё.


***


Элли появилась в лавке через полгода после открытия.

До этого Ник её не видел. Вообще. Хотя она жила в трёх кварталах и два года патрулировала этот район.

— Ты мясник? — спросила она, войдя.

Ник резал вырезку. Поднял голову. Увидел форму. Кивнул.

— Мне нужен говяжий язык, — сказала она.

— Для чего?

— У собаки день рождения.

Ник моргнул.

— У собаки день рождения?

— Пятнадцать лет. Она заслужила.

Ник отложил нож. Достал язык. Завернул.

— Три двадцать, — сказал он.

Она заплатила. Ушла.

Ник посмотрел на дверь. Потом на Рика, который сидел за кассой и делал вид, что считает выручку.

— У собак бывает день рождения? — спросил Ник.

— У всего бывает, — сказал Рик. — Если есть кому праздновать.

***
Она стала приходить раз в неделю.

То за языком. То за костями. То просто так — купить кусок мяса, хотя Ник видел, что мясо ей не нужно. Она стояла у прилавка, смотрела, как он режет, и молчала.

Ник не спрашивал, зачем она приходит.

Он вообще мало спрашивал.

Однажды она пришла в форме, с мокрыми волосами — попала под дождь. Ник посмотрел на воду, стекающую по её лицу, и сказал:

— Разденься.

Она подняла бровь.

— Форма, — сказал Ник. — Мокрая. Простудишься.

— Я полицейский. Мы не простужаемся.

— Все простужаются.

Он ушёл в подсобку, вернулся с футболкой. Старой, растянутой, с надписью «Портлендский мясной цех».

— Надень. Пока не высохнет.

Элли посмотрела на футболку. Потом на Ника.

— Ты всегда такой заботливый?

— Я мясник. Забочусь о мясе. Чтобы не портилось.

Она засмеялась.

Ник не понял, что смешного, но внутри что-то шевельнулось.

***

Рик заметил первым.

— Она к тебе ходит, — сказал он через месяц.

— Она мясо покупает.

— Она мясо не покупает. Она на тебя смотрит.

— Я режу мясо. Люди смотрят.

— Ник.

— Что?

— Ты тупой или притворяешься?

Ник посмотрел на Рика. Рик смотрел серьёзно.

— Она патрульная, — сказал Ник. — У неё пистолет.

— И?

— И я под мостом лежал. У меня справка есть.

— Ты мясник. У тебя лавка. Ты кошек кормишь. Ей плевать, где ты лежал.

Ник молчал долго.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Я социальный работник. Я людей понимаю.

— Ты котов понимаешь.

— Коты — те же люди. Только честнее.

Ник вздохнул.

В тот вечер он впервые посмотрел на Элли иначе.

Она стояла у прилавка, ждала свой заказ, и свет из окна падал на её лицо так, что стало видно — она усталая. Не просто после смены. Внутри усталая. Как он сам.

Ник протянул ей свёрток.

— Здесь вырезка, — сказал он. — Лучшая.

— Я просила кости.

— Знаю. Это просто так.

Она посмотрела на свёрток. Потом на Ника.

— Ты всегда даришь вырезку просто так?

— Нет.

— Тогда почему мне?

Ник не нашёл, что ответить.

Элли улыбнулась — в первый раз, когда он видел.

— Спасибо, мясник, — сказала она.

И ушла.

***

Через три месяца она зашла в лавку ночью.

Не в форме. В джинсах и толстовке. Волосы распущены.

Ник заканчивал уборку. Увидел её — замер.

— Ты чего? — спросил он.

— Дежурство закончила, — сказала она. — Мимо шла.

— В два ночи?

— Я люблю гулять ночью.

— Опасно.

— Я полицейский. Я сама опасность.

Она вошла. Села на табуретку у окна. Шон, спавшая на подоконнике, открыла глаз, оценила, закрыла обратно.

— Это кошка? — спросила Элли.

— Шон.

— Красивая.

— Старая.

— Старые тоже красивые.

Ник не знал, что делать. Он никогда не принимал гостей в лавке ночью. Он вообще никого не принимал.

— Кофе будешь? — спросил он.

— Буду.

Он сварил кофе. Налил два стакана. Сел напротив.

Они пили молча.

За окном шёл дождь. Шон мурчала.

— У тебя здесь хорошо, — сказала Элли.

— Здесь мясом пахнет.

— Это хороший запах. Честный.

Ник смотрел в стакан.

— Я тебя знаю, — вдруг сказала она. — Твоё досье видела.

Он поднял голову.

— Когда был вызов в участок, года два назад. Маркус твой попался. Я дежурила. Ты приехал в два ночи, забрал его. Сержант сказал: «Это Вукович. Он таких таскает».

Ник молчал.

— Я тогда подумала: странный мужик. Таскает чужих пацанов. А потом увидела тебя в лавке. И поняла.

— Что поняла?

— Что ты не странный. Ты просто... такой.

— Какой?

— Который подбирает.

Ник смотрел на неё.

— Ты тоже подбираешь, — сказал он. — Ты же патрульная. Ты видишь тех, кто под мостами.

— Вижу.

— И?

— И прохожу мимо. Потому что нельзя всех спасти.

— Я тоже проходил мимо, — сказал Ник. — Пока Эрик не нашёл меня.

Она кивнула.

Дождь кончился.

Элли встала.

— Пойду, — сказала она. — Спасибо за кофе.

— Заходи, — сказал Ник.

Она остановилась в дверях.

— Ты правда хочешь, чтобы я заходила? Или просто вежливый?

Ник подумал.

— Я не умею быть вежливым, — сказал он. — Я умею резать мясо. И молчать. Если ты готова молчать со мной рядом — заходи.

Она улыбнулась. По-другому. Теплее.

— Я умею молчать, — сказала она. — У меня папа такой же был.

И ушла.

***

Рик узнал об этом через день.

— Она была ночью? — спросил он.

— Была.

— И?

— Кофе пили.

— И?

— Ничего. Просто сидели.

Рик посмотрел на Ника долгим взглядом.

— Ты идиот, — сказал он.

— Почему?

— Потому что когда девушка приходит к мужику в два ночи, она не кофе пить хочет.

— А что?

— Ник. Ты серьёзно?

Ник молчал.

— Я мясник, — сказал он. — Я в этом не разбираюсь.

Рик вздохнул.

— Ладно. Я сам с ней поговорю.

— Не надо.

— Надо. А то ты так и будешь кофе варить до пенсии.

***

Рик поговорил.

Не напрямую. Он пришёл в участок через неделю — по делам, у него там подопечный был. Увидел Элли в коридоре. Подошёл.

— Вы Элли?

— Да.

— Я Рик. Брат Ника.

Она посмотрела на него. Тощий, глаза умные, руки в мозолях.

— Тот самый, который с сосисками? — спросила она.

Рик моргнул.

— Он рассказал?

— Он мало рассказывает. Но про сосиски сказал.

— Зачем?

— Сказал: «Рик украл сосиски, потому что хотел есть. Теперь он социальный работник». Я запомнила.

Рик стоял и не знал, что сказать.

— Вы за ним приходите? — спросил он наконец.

— За кем?

— За Ником.

Элли посмотрела на него. Спокойно. Без игры.

— Прихожу.

— Зачем?

— Не знаю. Нравится смотреть, как он мясо режет.

— Это всё?

— А этого мало?

Рик подумал.

— Для Ника — достаточно, — сказал он. — Он не сложный. Он просто... не умеет быстро.

— Я заметила.

— Вы будете ждать?

— А вы будете меня гнать?

Рик улыбнулся.

— Я котобатя, — сказал он. — Я никого не гоню. Я подбираю.

Элли кивнула.

— Тогда договорились.

***

Она стала приходить часто.

Не только в лавку. В зал тоже.

Сначала просто заходила — забрать Ника после тренировки. Потом стала оставаться. Сидела на скамейке, смотрела, как пацаны бьют груши.

Эрик видел её. Молчал.

Однажды она сидела дольше обычного. Все разошлись. Остались только Эрик в углу с ракией и она на скамейке.

— Ты патрульная? — спросил Эрик.

— Да.

— Район знаешь?

— Свой знаю.

— Под мостом у третьего выезда часто ночуют.

— Знаю.

— И?

— И я не социальный работник. Не могу их забрать. Могу только отогнать, если замерзают.

Эрик кивнул.

— Тяжело, — сказал он.

— Тяжело, — согласилась она.

Они помолчали.

— Ник тебя ждёт, — сказал Эрик. — Каждый вечер. Стоит у окна и смотрит.

— Знаю.

— Он не скажет.

— Я знаю.

— Но ты приходишь.

— Прихожу.

— Почему?

Элли посмотрела на Шон, которая спала на куртке Эрика.

— Потому что он тоже ждёт, — сказала она. — Как эта кошка. Сидит и ждёт, пока кто-нибудь подойдёт. Не зовёт. Не просит. Просто ждёт.

Эрик смотрел на неё долго.

— Ты умная, — сказал он.

— Я полицейский. Я людей вижу.

— И что ты видишь?

— Что вы все тут... одинаковые. Подобрали друг друга и держитесь. Как будто если отпустите — упадёте.

Эрик налил ракию.

— Не упадём, — сказал он. — Уже не упадём.

Она кивнула.

— Можно я буду приходить?

— Ты уже приходишь.

— Можно официально?

Эрик посмотрел на неё.

— Ты замуж за него собралась?

— Не знаю. Может быть.

— Тогда приходи. Официально.

***

Ник узнал об этом разговоре через неделю.

Эрик сказал сам.

— Твоя патрульная приходила.

— Знаю.

— Она умная.

— Знаю.

— Она тебя ждёт.

Ник молчал.

— Ты чего? — спросил Эрик.

— Я не знаю, что делать, — сказал Ник. — Я никогда... не был с кем-то.

— Ты с нами.

— Это другое.

— Другое. Но легче не будет.

Ник смотрел в пол.

— А если я не смогу? Если она уйдёт?

Эрик допил ракию.

— Тогда будешь сидеть в углу и пить. Как я.

— И всё?

— И всё. А потом придёт кто-то ещё.

Ник поднял голову.

— Ты про мать?

Эрик молчал долго.

— Я про всех, — сказал он наконец. — Про тебя. Про Рика. Про Сэмми. Про каждого, кто здесь был. Вы все уйдёте. Это нормально. Но пока вы здесь — я сижу и смотрю.

— И?

— И это стоит того. Даже если потом уйдёте.

Ник кивнул.

На следующий день он купил цветы.

Впервые в жизни.

***

Цветы были дурацкие.


Розовые. В целлофане. Продавщица сказала: «Женщины такое любят».


Ник стоял у лавки с этими цветами и не знал, что делать дальше.


Подошёл Рик.


— Это что?


— Цветы.


— Вижу. Кому?


— Элли.


Рик посмотрел на цветы. Потом на Ника.


— Ты уверен?


— Нет.


— Хочешь, я отнесу?


— Нет.


— Тогда иди.


Ник пошёл.


Дошёл до участка за полчаса. Стоял у входа, сжимал цветы, смотрел на дверь.


Вошёл.


— Я к Элли, — сказал он дежурному.


— Она на выезде.


— Когда будет?


— Не знаю.


Ник кивнул. Положил цветы на стойку. Повернулся уходить.


— Эй, — сказал дежурный. — Вы Вукович?


— Да.


— Она говорила про вас. Сказала, если придёт высокий молчаливый с цветами — позвонить.


— Зачем?


— Не знаю. Сказала — позвонить.


Дежурный набрал номер.


— Элли, тут твой мясник пришёл. С цветами. Да. Стоит. Ждёт.


Он положил трубку.


— Скоро будет.


Ник стоял.


Через двадцать минут она вошла.


В форме. Усталая. Мокрые волосы — опять дождь.


Увидела цветы. Увидела Ника.


— Ты чего? — спросила она.


— Цветы, — сказал Ник.


— Вижу. Зачем?


— Не знаю. Рик сказал — надо.


— А ты сам?


— Я сам не знаю. Но подумал... ты приходишь. Я кофе варю. Может, это... надо как-то по-другому.


Она подошла ближе.


Взяла цветы.


— Спасибо, — сказала она. — Они красивые.


— Дурацкие, — сказал Ник. — Продавщица сказала — женщины любят.


— Любят. Но ты в следующий раз бери белые. Мне белые больше нравятся.


Ник кивнул.


— Будут белые.


Они стояли в коридоре участка. Дежурный делал вид, что смотрит в монитор. Дождь стучал по крыше.


— Ты как? — спросил Ник.


— Устала.


— Есть хочешь?


— Хочу.


— Пошли. У меня вырезка есть.


Они вышли под дождь.


Ник не взял зонт. Элли не взяла зонт.


Они шли к лавке, мокли, молчали.


И это было хорошо.


***


Предложение Ник сделал через полгода.


Не планировал.


Просто однажды вечером, когда она сидела в лавке, пила кофе и гладила Шон, он подошёл и сказал:


— Выходи за меня.


Она подняла голову.


— Что?


— Замуж. Выходи.


— Сейчас?


— Нет. Когда захочешь.


Она смотрела на него.


— Ты серьёзно?


— Я не умею шутить.


Она отложила кофе.


— Ник. Мы знакомы меньше года.


— Знаю.


— Я полицейский. У меня смены ночные. Я могу не прийти домой.


— Знаю.


— У меня папа пил. Я не умею быть нормальной.


— Я тоже не умею.


Она молчала.


— Ты подумай, — сказал Ник. — Я подожду.


— Сколько?


— Сколько надо.


Она смотрела на него долго. Потом на Шон. Потом на гирлянды, горевшие на стенах.


— Ты правда будешь ждать?


— Я мясник. Я умею ждать. Мясо должно дойти.


Она засмеялась.


— Ты идиот.


— Знаю.


— Я согласна.


Ник моргнул.


— Сейчас? — спросил он.


— Сейчас.


— А подумать?


— Я думала. Полгода думала. Хватит.


Ник стоял.


— У меня кольца нет, — сказал он.


— Купишь.


— Завтра?


— Завтра.


— Хорошо.


Он подошёл. Обнял. Впервые.


Она уткнулась лицом ему в плечо. От него пахло мясом, кофе и ещё чем-то — чем пахнут люди, которые много молчат и много ждут.


— Тёплый, — сказала она.


— Я мясник. У меня всегда руки тёплые.


— Не руки. Ты сам.


Ник не нашёлся, что ответить.


Он просто стоял и держал её.


Шон смотрела с подоконника и мурчала.


***


Кольцо Ник купил на следующее утро.


В десять утра, когда открылся ювелирный. Вошёл, ткнул пальцем в витрину:


— Это.


Продавщица посмотрела на него. На руки. На фартук мясника.


— Какое? — спросила она.


— Которое подойдёт.


— Кому?


— Женщине.


— Какая она?


— Полицейский. Рыжая. Умная.


Продавщица вздохнула и достала простое серебряное кольцо. Без камней.


— Это, — сказала она. — Такие любят.


— Сколько?


— Двести.


Ник достал деньги. Отсчитал. Забрал кольцо.


В дверях остановился.


— А белые цветы где продают?


— В цветочном через два дома.


Ник кивнул и ушёл.


Через час он стоял у лавки с кольцом в кармане и белыми цветами в руках.


Элли спала у него в подсобке — ночная смена, она пришла в пять утра и вырубилась на раскладушке.


Ник не будил.


Он резал мясо, варил кофе и ждал.


В десять она вышла. Заспанная, лохматая, в его футболке.


— Ты чего не разбудил?


— Спала хорошо.


— Который час?


— Десять.


— Твою мать. Я на смену опаздываю.


— Не опаздываешь. Я позвонил в участок. Сказал, ты болеешь.


— Ты позвонил?


— Да.


— И они поверили?


— Я сказал: «Элли болеет. Я Вукович, мясник». Дежурный сказал: «А, этот. Передавай привет».


Элли засмеялась.


— Ты невозможный.


— Знаю.


Ник протянул цветы.


— Это тебе.


— Спасибо.


— И вот.


Он достал кольцо.


Элли посмотрела.


— Простое, — сказала она.


— Ты просила белые цветы. Про кольцо не говорила.


— Правильно. Простое — значит, надолго.


Она надела кольцо сама.


— Сидит, — сказала она.


— Хорошо.


— Ты завтракал?


— Нет.


— Давай поженимся?


— Давай.


— Когда?


— Когда скажешь.


— В субботу.


— Хорошо.


Она посмотрела на него.


— Ты правда на всё согласен?


— Я мясник. Я согласен на то, что правильно.


— А это правильно?


— Ты пришла. Осталась. Спишь в моей футболке. Это правильно.


Она обняла его.


Шон спрыгнула с подоконника, подошла, потёрлась о ноги.


— Она одобряет, — сказала Элли.


— Она всех одобряет, кто кормит.


— Я буду кормить?


— Будешь.


— Чем?


— Мясом. Я научу.


***


Свадьба была в зале.


Эрик сказал: «В лавке места мало. В зале все поместятся».


Ник согласился.


Гирлянды вешал Рик. Три дня. Сотни гирлянд. Он ходил по магазинам, свалкам, знакомым — собирал свет. Чтобы зал утонул в огнях.


— Зачем столько? — спросил Ник.


— Чтобы красиво, — сказал Рик. — Ты женишься раз в жизни. Должно быть красиво.


— А если разведусь?


— Не разведёшься.


— Почему?


— Потому что она рыжая и умная. Такие не бросают мясников.


Ник кивнул.


Сэмми нёс кольца.


Ему было шестнадцать. Он уже не молчал — с теми, кого знал. С чужими — да, мог молчать часами. Но здесь все были свои.


— Не урони, — сказал Ник за час до свадьбы.


— Не уроню.


— Если уронишь — поднимешь.


— Подниму.


— И не бойся.


— Я не боюсь.


— Врёшь.


— Немного.


Ник положил руку ему на голову.


— Я тоже боюсь, — сказал он. — Все боятся. Главное — не останавливаться.


Сэмми кивнул.


Он нёс кольца по проходу медленно. Очень медленно. Гирлянды горели жёлтым, красным, зелёным. Люди смотрели.


Он дошёл.


Ник взял кольца.


— Молодец, — сказал он.


Сэмми улыбнулся и сел рядом с Эриком.


***


Эрик сидел в углу.


В том самом костюме, который висел мешком. Галстук кривой. Джим поправил перед началом, Эрик отмахнулся.


Он смотрел на Ника.


Ник стоял у импровизированного алтаря — на ринге, где десять лет назад учился бить грушу. Рядом — Элли в белом платье. Простом, без кружев — она сказала: «Я полицейский, мне бегать, если что».


Эрик вспомнил, как нашёл Ника.


Под мостом, в луже. Худой пацан. Глаза пустые.


— Ты кто? — спросил Эрик.


— Никто, — ответил пацан.


А теперь этот пацан стоял на ринге в костюме, с кольцом в руке, и смотрел на рыжую женщину в белом платье.


— Ты как? — спросил Джим, садясь рядом.


— Нормально.


— Не врёшь?


— Немного.


Джим кивнул.


Они смотрели, как Ник надевает кольцо Элли.


— Хорошая у тебя семейка, — сказал Джим.


— Не моя, — сказал Эрик. — Они сами.


— Ты их собрал.


— Я подобрал. Они сами выросли.


Джим посмотрел на него.


— Ты когда-нибудь научишься принимать благодарность?


— Нет.


— Знаю.


***


Клятвы.


Ник сказал:


— Я Ник. Я мясник. Я не умею говорить. Но я умею резать мясо, чинить груши и молчать с тобой рядом. Если ты согласна — я буду это делать всегда.


Элли сказала:


— Я Элли. Я полицейский. Я видела много плохого. Но когда я прихожу в твою лавку, я вижу только хорошее. Ты, мясо, кошка на подоконнике. Я согласна.


Они поцеловались.


Коротко. Сухо. По-их.


Зал взорвался.


***


Тосты.


Первый — Эрик.


Он встал, поднял стакан.


— Я нашёл Ника под мостом, — сказал он. — Он лежал в луже и сказал, что он никто. Я сказал: «Пошли, Никто». Он пошёл. Теперь у него своя лавка, своя жена и свои коты. Я горжусь.


Сел.


— Это всё? — спросил Джим.


— Всё, — сказал Эрик.


— Ты мог бы длиннее.


— Я сказал главное.


***


Второй тост — Рик.


Он встал, помялся, посмотрел в пол.


— Я украл сосиски, — сказал он. — Когда мне было двенадцать. Я думал, что меня заберут в полицию, и это будет конец. Но пришёл Эрик. И Ник. И все вы.


Он замолчал.


— Ник — мой брат. Не по крови. По сосискам. По котам. По залу. Я люблю тебя, брат.


Сел быстро.


Ник кивнул ему через зал.


---


Третий тост — Сэмми.


Он встал, хотя ему шестнадцать и вообще не положено.


— Я долго не говорил, — сказал он. — Когда пришёл в зал. Я думал, что если буду молчать, меня не заметят. Но Ник замечал. Он давал мне мясо. Он сидел рядом по ночам. Он сказал, что я котёнок. А теперь я нёс его кольца.


Он поднял стакан с соком.


— За Ника. За Элли. За то, чтобы у всех были такие братья.


***


Потом были танцы.


Ник не умел танцевать. Он просто стоял и переминался с ноги на ногу, держа Элли за талию.


— Расслабься, — сказала она.


— Не могу.


— Почему?


— Я мясник. Я только мясо режу.


— Считай, что я мясо.


— Ты не мясо.


— А кто?


— Ты... Элли.


Она улыбнулась.


— Это самый лучший комплимент, который я слышала.


Они танцевали медленно. Гирлянды горели. Шон спала на куртке Эрика.


***


Под утро, когда гости разошлись, Ник и Элли сидели в лавке вдвоём.


Шон пришла с ними — увязалась, пришлось нести.


— Она старая, — сказал Ник. — Скоро умрёт.


— Знаю.


— Ты будешь плакать?


— Буду.


— Я тоже.


Они молчали.


— Ник.


— А?


— Я рада, что ты меня нашёл.


— Я не искал. Ты сама пришла.


— За языком.


— За языком.


— Дурацкая история.


— Нормальная. У нас все дурацкие.


Она засмеялась.


— Я тебя люблю, мясник.


Ник молчал долго.


— Я тоже, — сказал он наконец. — Только не умею говорить.


— Я знаю. Ты умеешь резать мясо.


— И молчать.


— И молчать. Этого достаточно.


Она уснула у него на плече.


Ник сидел и смотрел в окно. Рассветало.


Шон мурчала.


***


Через год у них родилась дочь.


Назвали Шон.


В честь кошки, которая умерла за месяц до этого — тихо, во сне, на руках у Сэмми. В честь бостонского ирландца, который закрыл своим телом Джима и сказал: «Встаёшь первым».


Сэмми плакал три дня. Рик сидел рядом. Ник молчал. Эрик пил ракию.


Когда Шон-младшая родилась, Сэмми пришёл в роддом с рисунком. Кошка пятнистая, с белым пятном на груди, и рядом — маленький комочек.


— Это Шон, — сказал он. — И это Шон. Теперь у нас две.


Ник взял рисунок. Посмотрел.


— Повесим в лавке, — сказал он.


— Повесим, — сказала Элли.


Шон-младшая спала в кювезе и не знала, что у неё уже есть имя и кошка на небесах.


***


Пять лет спустя


Шон-младшей пять лет.


Она бегает по залу, таскает гирлянды, которые Рик вешает каждый год. Она знает всех пацанов по именам. Она называет Эрика «деда».


Эрик не поправляет.


Однажды она подошла к нему, когда он сидел в углу с ракией.


— Деда, а почему здесь так много огней?


Эрик посмотрел на гирлянды. Старые, выцветшие, которые Рик вешал двадцать лет назад. Новые, которые вешал Сэмми. Те, что висят на грушах, на штангах, на стенах.


— Потому что красиво, — сказал он.


— А зачем красиво?


— Чтобы не бояться темноты.


Она подумала.


— Я не боюсь темноты.


— Молодец.


— А ты боишься?


Эрик посмотрел на неё. Рыжая, в веснушках, глаза матери. Никина серьёзность.


— Иногда, — сказал он.


— А гирлянды помогают?


— Помогают.


— Хорошо, — сказала она. — Тогда я тоже буду вешать.


И убежала.


Эрик смотрел ей вслед.


Потом налил ракию.


— Вукович, — сказал он себе. — Дожил. Внучка гирлянды вешает.


Шон-старшая не ответила — её не было уже пять лет.


Но на подоконнике сидела новая кошка. Чёрная, с подпалинами, спасённая Сэмми с помойки.


Она смотрела на Эрика жёлтыми глазами.


— И ты здесь, — сказал Эрик. — Ладно. Живи.


Кошка зажмурилась.




В лавке «Старики и сыновья» всё идёт своим чередом.


Ник режет мясо. Рик считает деньги. Томми развозит заказы. Анхель чинит холодильники. Маркус проверяет сигнализацию.


Сэмми приходит по субботам — помогает, гладит кошек, пьёт кофе с Элли.


Элли теперь приходит в форме и без. Иногда забегает между сменами — поцеловать Ника, взять мясо для собаки, погладить Шон-младшую по голове.


Шон-младшая сидит на подоконнике и смотрит на улицу. Она ждёт, когда придёт деда.


Эрик приходит каждый вечер.


Садится в углу. Пьёт ракию. Смотрит, как внучка играет с кошкой.


— Деда, — говорит она. — А почему тебя все боятся?


— Меня не боятся.


— Боятся. Папа говорит, ты страшный.


— Папа дурак.


— Не ругай папу.


— Ладно.


Она залезает к нему на колени.


— А ты правда страшный?


— Правда.


— А почему я не боюсь?


— Потому что ты моя.


Она кивает. Для неё этого достаточно.


Эрик гладит её по голове.


Рука тяжёлая, рука старого спецназовца. Но гладит осторожно.


— Деда.


— А?


— Я тебя люблю.


Эрик молчит долго.


— Я тоже, — говорит он.


Это первый раз, когда он говорит это вслух.


Шон-младшая не понимает, какой это момент. Она просто сидит у деда на коленях и смотрит, как за окном зажигаются огни.


Гирлянды на стенах горят жёлтым, красным, зелёным.


Кошка мурчит.


Где-то в лавке Ник режет мясо.


Где-то в участке Элли заканчивает смену.


Где-то в зале Сэмми тренирует новенького пацана, который пока молчит.


А здесь, в углу, старик с внучкой смотрят на огни.


И это называется — семья.


***


Рик узнал об этом первым.


Не потому что был самым внимательным. А потому что Лия, его жена, не умела врать. Она просто сидела на кухне, смотрела в одну точку и молчала третьи сутки.


— Ты скажешь или мне самому догадаться? — спросил Рик, ставя перед ней чай. Не спрашивая, просто поставил. Привычка, оставшаяся с тех пор, как он кормил бездомных котят.


Лия подняла глаза. В них было что-то странное. Не страх. Не радость. Что-то среднее, тихое, почти испуганное.


— Я беременна, — сказала она.


Рик поставил чайник. Медленно. Очень медленно. Потом повернулся.


— Чего?


— Беременна. Тест, врач, всё подтвердили.


Рик стоял и смотрел на неё. Он не улыбался. Не плакал. Не падал на колени. Он просто стоял и переваривал.


— Ты... не рад? — спросила Лия.


Рик подошёл. Сел рядом. Взял её руки в свои — вечно в мозолях, вечно в нитках, потому что он до сих пор шил всё, что можно зашить.


— Я котобатя, — сказал он. — Я рад. Я просто... не знаю, как быть отцом.


Лия сжала его пальцы.


— Ты знаешь. Ты уже отец. Для всего зала. Для Ника. Для Сэмми. Для той кошки, которую притащил в дом, хотя я просила не надо.


— Кошка сама пришла.


— Вот видишь. Даже кошки знают, что ты отец.


***


Ник узнал через час.


Рик пришёл в лавку. Встал у прилавка. Молчал. Ник резал мясо, посмотрел на него, отложил нож.


— Ты чего?


— У меня будет ребёнок, — сказал Рик.


Ник вытер руки о фартук. Посмотрел на Рика долгим взглядом. Потом обошёл прилавок, подошёл и обнял.


Коротко. Крепко. По-ихнему.


— Котобатя, — сказал Ник в плечо. — Ты справишься.


— Я не про то, — сказал Рик, отстраняясь. — Я про другое.


— Про что?


— Ты будешь крёстным?


Ник замер.


Он не ожидал. Он вообще редко чего ожидал — жизнь научила не ждать хорошего. Но тут — хорошее. Настоящее. Тяжёлое.


— Я? — переспросил он.


— Ты. Если хочешь.


Ник посмотрел в сторону. На Шон-младшую, которая сидела на подоконнике и рисовала что-то в блокноте. На витрину с мясом. На гирлянды, которые Рик повесил здесь ещё пять лет назад.


— Я под мостом лежал, — сказал Ник. — Ты знаешь.


— Знаю.


— Я мясник. Я всё время молчу.


— Знаю.


— Я не умею говорить красиво. Не умею утешать. Не умею...


— Ты умеешь быть рядом, — перебил Рик. — Ты умеешь резать мясо, сидеть в тишине и не уходить. Этого достаточно.


Ник молчал долго.


— Хорошо, — сказал наконец. — Буду.


***


Эрик сидел в своём углу. Ракия, стена, тишина.


Рик пришёл в зал вечером. Сел рядом. Тоже молчал. Минуту. Две. Пять.


— Ты чего? — спросил Эрик, не оборачиваясь.


— У меня сын будет, — сказал Рик.


Эрик медленно повернул голову.


— Сын?


— Или дочь. Ещё не знаем. Но будет.


Эрик смотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на стену. Потом снова на Рика.


— Ты... — начал он и замолчал.


— Что?


— Ты справишься.


— Знаю.


— Ты уже справлялся. С котятами. С пацанами. С этим залом.


— То были коты. А это человек.


— Люди хуже котов, — сказал Эрик. — Но ты справишься.


Рик кивнул.


— Я Ника попросил быть крёстным.


Эрик усмехнулся. Коротко, хрипло.


— Мясника?


— Мясника.


— Правильно. Мясник — это надёжно. Мясо не пропадёт.


— Эрик.


— А?


— Ты будешь дедом?


Эрик замолчал. Надолго. Так надолго, что Рик уже подумал — не услышал, не хочет, не может.


Потом Эрик сказал:


— Я уже дед. У Ника дочка. Теперь у тебя сын. Я буду дважды дед.


— Ты не ответил.


— Я буду, — сказал Эрик. И добавил, глядя в стену: — Конечно, буду.


***


Рик не спал.


Он сидел на кухне, смотрел в окно и гладил кошку. Ту самую, чёрную с подпалинами, которую Сэмми принёс с помойки пять лет назад. Кошка мурчала.


Лия спала. Живот уже большой — восьмой месяц. Врачи сказали: мальчик.


Рик думал о том, как его назвать.


— Эрик, — шепнул он в темноту. — Назову Эрик.


Кошка дёрнула ухом.


— Нет, — сказал Рик сам себе. — Эрик уже есть. Одного Эрика на стаю достаточно.


Он перебирал имена.


Ник? Тоже уже есть. Джим? Леонард? Сэмми? Маркус? Анхель?


Все уже есть.


— Значит, будет своё имя, — решил Рик. — А крёстный — Ник. Это главное.


Он вспомнил, как Ник впервые назвал его «котобатей». Как они сидели в зале после той драки, и Ник положил тяжёлую руку ему на голову. Как Ник никогда не спрашивал, но всегда был рядом.


Хороший крёстный. Молчаливый. Надёжный.


Как мясо.


***


Церковь была маленькая. Православная. Сербская. В Портленде их немного, но Эрик знал одну — батюшка там был тоже из Косова, понимал без слов.


Ник стоял у купели с младенцем на руках. Младенец смотрел на него серьёзными глазами — у Рика такие же были, когда Эрик нашёл его в магазине с сосисками.


— Как имя? — спросил батюшка.


— Доминик, — сказал Рик. — Сокращённо Ник.


Ник, державший ребёнка, дёрнулся. Посмотрел на Рика.


— Ты чего?


— Доминик, — повторил Рик. — В честь крёстного.


Ник смотрел на него. Потом на младенца. Потом снова на Рика.


— Я... — начал он.


— Ты молчи, — сказал Рик. — Ты крёстный. Твоё дело — держать.


Ник закрыл рот.


Батюшка улыбнулся — такие моменты он видел нечасто. Трое бывших бездомных, ветеран с ПТСР, мясник с ножом в кармане и социальный работник, который когда-то украл сосиски, стоят у купели и крестят ребёнка.


— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — произнёс батюшка.


Доминик закричал. Громко. Звонко. Как все младенцы.


Ник посмотрел на него и впервые за долгое время улыбнулся. По-настоящему. Не криво. Не через силу.


— Добро дошао, мали, — шепнул он по-сербски. — Добро дошао*


(*Добро пожаловать, малыш, - Добро пожаловать.)


***


В зале накрыли стол.


Рик принёс гирлянды. Сотни. Тысячи. Они висели на грушах, на штангах, на стенах, на потолке. Зал утопал в разноцветном свете.


Эрик сидел в углу с ракией. Рядом — Шон-младшая, которой уже восемь. Она рисовала что-то в блокноте.


— Деда, — сказала она. — А почему здесь так много огней?


— Потому что праздник, — сказал Эрик.


— А что празднуем?


— Ник родился.


— Какой Ник? Дядя Ник?


— Другой Ник. Маленький.


Шон-младшая посмотрела на младенца, который спал на руках у Лии.


— Красивый, — сказала она. — Как котёнок.


— Как котёнок, — согласился Эрик.


Она подумала.


— А он будет в зале расти?


— Будет.


— А я буду его учить?


— Будешь.


— Хорошо, — сказала Шон-младшая и вернулась к рисунку.


***


Ник сидел рядом с Риком. Молчали. Смотрели на огни.


— Ты как? — спросил Рик.


— Нормально, — сказал Ник.


— Не врёшь?


— Немного.


— О чём думаешь?


Ник молчал долго. Потом сказал:


— Я под мостом лежал. Думал, что я никто. А теперь у меня дочка. И крёстный сын.


Рик кивнул.


— Я тоже думал, — сказал он. — Когда сосиски украл. Думал, что всё кончено. А теперь — вот.


Они помолчали.


— Котобатя, — сказал Ник.


— Что?


— Ты котобатя. А теперь ещё и отец.


— Знаю, — сказал Рик. — Странно.


— Нормально. У нас всё странно.


***


Шон-младшая подбежала к ним, сунула рисунок под нос. На рисунке были: Эрик с ракией, Ник с мясом, Рик с гирляндами и маленький комочек с подписью «Доминик».


— Похоже? — спросила она.


— Очень, — сказал Рик.


— Повесим?


— Повесим.


Она убежала клеить рисунок на стену.


Ник смотрел ей вслед. Потом перевёл взгляд на младенца. Потом на Рика.


— Спасибо, — сказал он.


— За что?


— За имя.


Рик пожал плечами.


— Ты меня спас, — сказал он. — Когда я лежал в том переулке. Когда меня били. Ты пришёл, купил сэндвич и сказал «котобатя». Я тогда подумал: если есть такой человек рядом, значит, можно жить.


Ник молчал.


— Теперь у тебя есть Доминик, — сказал Рик. — Чтобы ты знал: ты не никто. Ты — крёстный. Ты — мясник. Ты — брат.


Ник кивнул.


Они сидели в зале, смотрели на гирлянды и молчали. Рядом спал маленький Доминик. В углу Эрик пил ракию. Шон-младшая рисовала новых котят.


И это была семья.


***


Утром Ник пришёл в лавку.


Рик уже был там — сидел за кассой, пил кофе и смотрел в окно.


— Ты чего здесь? — спросил Ник. — У тебя сын дома.


— Лия сказала идти, — ответил Рик. — Сказала, что от меня дома больше шума, чем от младенца.


— Правда?


— Наверное.


Ник надел фартук. Достал ножи. Начал разделывать тушу.


Рик смотрел на его руки. Тяжёлые, спокойные, уверенные. Руки, которые умеют резать мясо и держать младенцев.


— Ник.


— А?


— Ты хороший крёстный.


Ник не ответил. Просто продолжал резать.


Но Рик знал: это значит «спасибо». Просто на их языке.


***


Маленький Доминик рос в зале.


Он ползал по матам, пока пацаны били груши. Он засыпал под мурчание кошек. Он тянул руки к гирляндам, и Рик каждый раз снимал его, объясняя: «Нельзя, маленький. Огоньки — это свет, а не игрушки».


Когда Ник приходил в зал, Доминик тянул к нему руки и кричал: «Тата!» — потому что путал. Ник не обижался. Он брал его на руки и носил по залу, показывая груши, штанги, кошек.


— Это Шон, — говорил он, показывая на старую чёрную кошку. — Она старая. Её нужно гладить осторожно.


Доминик гладил осторожно.


— А это груша. По ней можно бить. Но только когда вырастешь.


Доминик серьёзно кивал, хотя ничего не понимал.


***


Эрик сидел в углу и смотрел.


— Деда, — говорил Доминик, когда видел его.


— Я не деда, — отвечал Эрик. — Я Эрик.


— Деда, — повторял Доминик и лез на колени.


Эрик вздыхал и сажал его.


— Ладно, — говорил он. — Деда так деда.


И они сидели в углу, старик с ракией и ребёнок с кошкой на коленях, и смотрели на гирлянды.


А гирлянды горели.


Жёлтым, красным, зелёным.


Светом в темноте.


***


Портленд. Осень. Дождь.


Но внутри — всегда огни.


***


Эпилог


Эрик умер.


Тихо. Во сне. В своём углу, с недопитой ракией на полу и кошкой на коленях.


Ник нашёл его утром. Пришёл в зал, как всегда, в шесть утра. Эрик сидел в кресле, голова опущена, руки на подлокотниках.


Ник постоял минуту. Потом подошёл. Потрогал плечо. Холодное.


Он сел на пол рядом. И просидел так до девяти, пока не пришёл Рик.


— Ник?


— Он умер.


Рик смотрел на Эрика. Потом на Ника.


— Ты как?


— Нормально.


— Не врёшь?


— Немного.


Рик сел рядом.


Они сидели вдвоём у ног мёртвого старика и молчали.


Через час пришёл Сэмми. Через два — Томми, Анхель, Маркус. Потом Джим и Леонард. Потом Крис и Алекс.


Весь зал заполнился людьми, которых Эрик когда-то подобрал под мостами, в магазинах, на помойках.


Они стояли и смотрели на него.


— Что делать? — спросил Томми.


— Хоронить, — сказал Джим.


— А как?


— Как он хотел.


— А он как хотел?


Ник поднял голову.


— Он хотел, чтобы мы были, — сказал он. — Мы есть. Значит, всё правильно.


***


Похороны были в зале.


Эрик лежал в гробу — простом, деревянном, без позолоты. Рик заказал самый скромный. Сказал: «Он не любил пафос».


Гирлянды горели всю ночь.


Шон-младшая подошла к гробу, встала на цыпочки, посмотрела на деда.


— Он спит? — спросила она.


— Он умер, — сказал Ник.


— А почему тогда огни горят?


— Чтобы ему не было страшно.


Она кивнула.


— Он не боялся темноты.


— Откуда ты знаешь?


— Он сказал. Что гирлянды помогают не бояться. Значит, иногда боялся.


Ник не нашёлся, что ответить.


Шон-младшая положила на грудь Эрику рисунок. Кошка пятнистая, с белым пятном на груди. Рядом — маленький комочек.


— Это Шон, — сказала она. — Пусть деду будет с кем.


***


Солнце било в глаза. Портлендское, осеннее, редкое. Ник щурился и смотрел на холм.


— Идти надо, — сказал Рик. — Опоздаем.


Ник кивнул. Он всегда кивал. Столько лет прошло, а он всё кивал.


Они поднимались медленно. Ник — с палкой, колено совсем убилось за эти годы. Рик — всё такой же тощий, только седины прибавилось, но те же руки — швейная машинка стояла дома, он продолжал чинить груши.


На холме ждали


***


Джим сидел на скамейке. Трость рядом. Леонард стоял за его спиной, положив руку на плечо. Оба в чёрном. Леонард в очках, без медицинского халата впервые за много лет. Джим смотрел в землю.


— Встань, — сказал Леонард тихо. — Пора.


— Не встану, — ответил Джим. — Он бы понял.


Леонард не стал спорить.


***


Сэмми пришёл с кошкой.


Новой. Пятой по счёту. Чёрная с подпалинами, как та, первая, которую Рик притащил в коробке много лет назад. Сэмми нёс её на руках, и кошка не вырывалась — старая уже, ленивая, привыкла к ритуалам.


— Она хотела прийти, — сказал Сэмми. — Я не мог отказать.


Ник посмотрел на кошку. Кошка посмотрела на Ника.


— Шон? — спросил Ник.


— Шон, — ответил Сэмми. — Пятая.


Ник кивнул.


***


Томми привёз Маркуса.


Маркус уже не ходил. Инсульт, три года. Томми возил его в коляске, кормил с ложечки, ругался, что тот плохо ест. Маркус не обижался. Он вообще мало говорил после инсульта. Только смотрел.


— Привет, — сказал Томми Нику. — Опоздали? Пандусы искать пришлось.


— Нет, — сказал Ник. — Вовремя.


Томми кивнул на гроб.


— Там наш старик?


— Там.


Томми посмотрел на небо. Солнце золотило воздух.


— Хороший день, — сказал он. — Он бы оценил. Дожди достали.


***


Анхель пришёл с дочкой. Она готовилась поступать на архитектора и чинила всё, что ломалось в доме. Анхель гордился.


— Это дед Эрик, — сказал он ей, показывая на гроб. — Тот, который нас всех собрал.


— Я помню, пап. Я рисунок принесла.


Она достала из рюкзака старый, выцветший рисунок. Кошка, гирлянды, старик с ракией. Семь лет, акварель, кривые буквы внизу: «деда эрик».


— Повесим? — спросила она.


— Повесим, — сказал Анхель.


Они положили рисунок к остальным.


***


Шон-младшая стояла отдельно.


Рыжая, в веснушках, глаза матери. Она училась в старшей школе и подрабатывала в пекарне.


К ней подошёл парень. Лет двадцати, в толстовке, тощий, с испуганными глазами.


— Тёть Шон, — сказал он. — А это правда тот дед, который всех брал?


— Правда, — сказала она. — Ты откуда?


— Меня Ник привёл. Две недели назад. Сказал, если проблемы — можно в зал.


— Можно.


— А он меня не знал.


— Он всех знал.


Парень посмотрел на гроб. Потом на свои руки.


— Я хотел сказать спасибо. Но не успел.


— Скажи сейчас, — сказала Шон. — Он услышит.


Парень постоял, помялся. Потом кивнул гробу и отошёл.


Шон смотрела ему вслед.


— Новый, — сказал подошедший Ник.


— Вижу.


— Хороший?


— Не знаю. Тощий. Молчит.


Ник усмехнулся.


— Я тоже молчал.


— Ты до сих пор молчишь.


— Правда.


Они помолчали. Солнце грело затылки.


— Жалко, деда не увидел, — сказала Шон.


— Увидит, — сказал Ник. — Он теперь оттуда всех видит.


Рик подошёл к гробу последним.


Он долго стоял, сжимая в руке маленькие ножницы. Те самые, которыми чинил груши все это время. Ржавые уже, тупые, но свои.


— Я принёс, — сказал он. — Ты разрешил однажды: «Почини». Я чинил. Всю жизнь чинил. Груши, форму, пацанов, кошек. Всё, что ты приносил.


Он положил ножницы на крышку.


— Ты был прав. Про «без криминала». Я никого не убил. Только шил. И чинил.


Он помолчал.


— Спасибо, что оставил.


***


Ник подошёл, когда все разошлись.


Он стоял один у гроба, опираясь на палку. Годы назад он лежал под мостом и думал, что он никто. Теперь у него была лавка, жена, дочь и вот это — гроб человека, который наклонился и сказал: «Пошли».


— Хвала, стари,* — сказал он по-сербски. Голос хриплый, уставший. — За све**. За то, что нашёл. За то, что не бросил. За то, что научил ждать.


(* Спасибо, старик.

** За все)


Он достал из кармана фляжку. Ракия. Плеснул на землю.


— Оставил ты нас, — сказал он. — Теперь мы сами.


Он убрал фляжку. Постоял ещё минуту.


— Вук, — сказал он. — Волк. Ты был волк. А мы теперь стая.


Он повернулся и пошёл вниз.


***


На могиле остались: ножницы Рика, рисунки детей, фляжка с остатками ракии и гирлянда, которую Рик всё-таки повесил на ограду.


Гирлянда мигала. Жёлтым, красным, зелёным. Солнце золотило воздух.


Где-то внизу мяукала кошка. Шон, пятая по счёту, сидела на руках у Сэмми и смотрела на холм.


— Пойдём, — сказал Сэмми. — Холодно.


— Она не хочет, — ответил кто-то.


— Подождём.


Они ждали.


Гирлянда мигала.


Солнце садилось.


***


Вечером, когда все разошлись, в зале зажгли свет.


Ник сидел в углу. Там, где всегда сидел Эрик. Перед ним стояла ракия. Не налитая — просто стояла.


Рик подошёл, сел рядом.


— Ты чего?


— Ничего.


— Не врёшь?


— Немного.


Они молчали.


— Котобатя, — сказал Ник.


— Что?


— Ты теперь котобатя. Главный.


Рик посмотрел на него.


— Я никогда не был главным. Я только чинил.


— Чинить — это и есть главное.


Рик молчал долго.


— А ты? — спросил он.


— Я мясник. Я буду резать мясо. И ждать.


— Чего ждать?


— Когда кто-нибудь придёт.


Рик кивнул.


Они сидели в углу, двое взрослых мужчин, смотрели на гирлянды и молчали.


Гирлянды горели.


Жёлтым, красным, зелёным.


Светом в темноте.


***

В лавку пришла новая кошка через месяц.


Чёрная, с белым пятном на груди. Села на подоконник и не уходила.


— Чья? — спросил Ник.


— Ничья, — сказал Сэмми.


— Оставляем?


— Оставляем.


Назвали Эриком.


Кошка оказалась девочкой, но переименовывать не стали.


— Эрик — это должность, — сказал Рик. — Пол не важен.


Эрик-кошка спала на подоконнике, ловила мышей в подсобке и провожала взглядом каждого, кто входил.


Как старик.


Как настоящий Эрик.


***


Шон-младшая. Она сидит у Ника в лавке и смотрит, как он режет мясо.


— Папа.


— А?


— А деда теперь кошка?


— Вроде того.


— А он видит нас?


— Не знаю.


— Я думаю, видит.


— Почему?


— Потому что кошка на нас смотрит. Как он.


Ник посмотрел на Эрика-кошку. Кошка смотрела на Ника.


— Может быть, — сказал он.


— Папа.


— А?


— А ты меня любишь?


— Люблю.


— Сильно?


— Сильно.


— Как деда любил?


— Сильнее.


— Так не бывает.


— Бывает.


Она задумалась.


— А маму?


— Маму тоже.


— А Шон?


— Шон — кошку?


— Нет. Шон — меня.


— Тебя — больше всех.


— Врёшь.


— Немного.


Она засмеялась.


За окном шёл дождь. Портлендская осень. Холодный дождь, который умеет проникать под любую одежду.


Но в лавке было тепло.


Горели гирлянды. Кошка мурчала. Ник резал мясо.


Где-то в зале Сэмми тренировал новеньких.


Где-то в участке Элли ловила плохих.


Где-то Рик подписывал бумаги и думал, что надо заехать к миссис Патель, проведать внучку Зимы — того самого чёрного котёнка, который много лет назад уехал к ней в коробке.


Жизнь продолжалась.


Потому что такие, как Эрик, не умирают.


Они остаются в гирляндах на стенах. В кошках на подоконниках. В детях, которые называют своих дочерей именами мёртвых друзей.


И в каждом пацане, которого кто-то подобрал под мостом и сказал:


— Пошли.


***


После похорон Ник повесил в лавке новую фотографию.


Эрик. Молодой, в камуфляже, с автоматом. Рядом с каким-то мужиком — позже Ник узнал, что это Шон О’Брайен, Косово, 1999-й. И другая — старый Эрик, в зале, с кошкой на коленях.


Рик подошёл, посмотрел.


— Рядом с Беннетом повесишь?


— Рядом.


— Хорошо.


Они помолчали.


— Он тебя любил, — сказал Рик.


— Знаю.


— Ты его тоже.


— Знаю.


— Скажи.


Ник посмотрел на фотографию.


— Я тебя люблю, старик, — сказал он. — Спасибо, что подобрал.


Эрик на фотографии молчал. Но у него были такие же глаза, как у Шон-младшей, когда она смотрела на гирлянды.


Спокойные.


***


В лавке «Старик и сыновья» всё так же пахнет мясом.


Над разделочным столом висят две фотографии.


Мистер Беннет. 1987 год. Молодой, усатый, в фартуке.


Эрик Вукович. 2024 год. Старый, с кошкой на коленях.


Напротив, на подоконнике, сидит третья кошка по имени Эрик.


А в углу, на табуретке, которую сколотил Анхель для Сэмми столько лет назад, сидит рыжая девушка и смотрит на огни.


— Папа, — говорит она. — А почему нас так много?


— Потому что мы друг друга нашли, — говорит Ник.


— А если бы не нашли?


— Тогда бы не было.


— Страшно.


— Страшно.


— Но мы есть.


— Мы есть.


Она кивает.


— Значит, всё правильно.


Конец

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги