Ошибка 404: устаревший человек

В кабинете начальника отдела кадров завода «Прогресс» (выпускавшего, что характерно, никелированные гайки, скобы для стратегических нужд и чувство глубокого удовлетворения от выполненного квартального плана) царила атмосфера вежливого недоумения.

Она висела в воздухе плотным, плохо проветриваемым облаком, смешиваясь с запахом дешёвого растворимого кофе «три в одном», свежей типографской краски от папки с личными делами и лёгкого, въевшегося в стены аромата дезодоранта «Шипр», которым неизменно пользовался начальник отдела кадров Пётр Сергеевич — человек, веривший, что стабильность начинается с запаха, а порядок с одинаковых рубашек в шкафу.

Напротив него, на жёстком стуле для посетителей, сидел Абрам Моисеевич Ройтман, ведущий инженер-технолог, человек с лицом, напоминавшим топографическую карту со сложной, но вполне читаемой историей: морщины — как русла пересохших рек, складки — как старые просёлочные дороги, а глаза — два маленьких, уставших водоёма, в которых давно не ловилась рыба под названием «карьерный энтузиазм».

На столе лежало его заявление.

Не о премии.

Не об отпуске.

О увольнении.

«По собственному желанию».

Этой фразой в советские, да и в ранние постсоветские годы, покрывалось всё: от переезда к тёще в другой город до внезапного желания посвятить себя разведению аквариумных рыбок, тибетским практикам или продаже мёда через интернет.

Но Абрам Моисеевич был не из таких.

Он был столпом.

Человеком, проработавшим на заводе тридцать лет без единого взыскания, чьи чертежи были эталоном точности, а рационализаторские предложения экономили тонны металла, мегаватты электроэнергии и сотни нервных клеток бухгалтерии.

Его уход был равносилен тому, что из цеха вынесут несущую балку и предложат вместо неё использовать связку воздушных шариков, надутых по инструкции Ростехнадзора.

Пётр Сергеевич улыбался.

Улыбка была тренированной, профессиональной, как у стоматолога перед тем, как сказать: «немножко потерпите», и у менеджера по продажам перед словом «выгодно».

— Абрам Моисеевич, дорогой мой, — начал он, закладывая пальцы в этакую пирамидку мудрости, стабильности и кадрового опыта. — Давайте по-человечески. Объясните. Почему?

Он сделал паузу, словно надеялся, что ответ сам выпадет из воздуха и аккуратно ляжет в личное дело.

— Пенсия ещё не скоро. Зарплату вот-вот должны поднять по новой сетке. Вам же тут памятник при жизни ставить надо! Что случилось? С жильём проблемы? Соседи? Или… — тут голос Петра Сергеевича снизился до конспиративного шёпота, — может, на новое место переманивают? Скажите честно, мы встречное предложение сделаем! Премия, кабинет побольше, кондиционер личный…

Абрам Моисеевич внимательно выслушал.

Он поправил очки.

Взгляд его за стёклами линз был спокоен и непроницаем, как поверхность глубокого колодца, в который давно перестали бросать монетки с желаниями, потому что желания закончились раньше.

— Нет, Пётр Сергеевич, никто не переманивает. И с соседями всё в порядке. С соседями, — он сделал небольшую паузу, — пока.

— Тогда что же? — голос начальника отдела кадров дрогнул от искреннего, почти героического мозгового напряжения. — Что вас не устраивает?

Абрам Моисеевич медленно выдохнул.

Казалось, он не просто собирался с мыслями, а выбирал между тремя внутренними вариантами:

соврать просто,
соврать красиво
или сказать правду, но так, чтобы никто не обрадовался.

Он выбрал третий.

— Меня не устраивает, — произнёс он чётко, будто отчеканивая фразу на титановом листе, — ваше отношение к гомосексуализму.

Он сказал это буднично.

Так говорят «давление скачет» или «в лифте не работает кнопка».

В кабинете воцарилась тишина.

Не просто тишина — она оформилась, как служебная записка.

Плотная. Канцелярская. С входящим номером.

Пётр Сергеевич моргнул.

Потом ещё раз.

Пальцы, только что сложенные в пирамидку управляемой реальности, медленно распались, как плохо рассчитанная конструкция временного моста.

Он машинально посмотрел на стол, будто там, среди папок и дырокола, лежала инструкция:
«Как реагировать на подобные заявления от инженеров предпенсионного возраста».

— К… к чему? — осторожно выдавил он.

— К гомосексуализму, — терпеливо повторил Абрам Моисеевич.

— Но… Абрам Моисеевич, вы же… то есть… я не о вас, конечно… но… — Пётр Сергеевич запутался окончательно.

Мысль о том, что пожилой, аккуратный инженер может быть озабочен вопросами сексуальных меньшинств, не укладывалась в его картине мира так же, как не укладывалась бы туда новость о том, что станок-качалка в пятом цехе внезапно заговорил и попросил отпуск за свой счёт.

— Какие проблемы? — наконец нашёл он привычную, успокоительную формулу. — Сейчас же всё спокойно. Никто никого не трогает… этих… ну, в общем.

Он понизил голос.

— Раньше — да, было дело. А сейчас — что? Живут себе и живут. По телевизору иногда показывают. В этих их… парадах. Мы же цивилизованные. Толерантные. Прогрессивные.

Именно этого слова Абрам Моисеевич, казалось, и ждал.

В его глазах мелькнула усталая искорка человека, который слишком долго читал инструкции мелким шрифтом.

— Вот-вот, — кивнул он. — Спокойно. Это меня и беспокоит. Эта… стремительная нормализация.

Пётр Сергеевич окончательно потерял внутренний навигатор.

Он чувствовал себя пассажиром, которого уверяли, что поезд идёт в Самару, а по факту состав уже уверенно нырял в сторону философского болота.

— Но разве это не хорошо? — осторожно спросил он. — Раньше ведь хуже было. При Сталине — расстреливали. Статья была. При Брежневе — лечили. В психушках. Ужас, конечно. А сейчас — свобода, права человека…

Абрам Моисеевич поднял палец.

Жест был не назидательный, а инженерный — как у человека, который указывает на погрешность в расчётах.

— Именно. Сначала — расстрел. Потом — лечение. Теперь — норма.

Он сделал паузу.

— А дальше что?

— В смысле? — не понял Пётр Сергеевич.

— В смысле — следующая стадия, — спокойно сказал Абрам Моисеевич. — Любая линия, если её продолжать, куда-то ведёт.

Он слегка наклонился вперёд.

— Сначала запрещали. Потом жалели. Потом приняли. Потом начали уважать. Потом начали поощрять. Потом начнут ждать. Потом — требовать.

Он пожал плечами.

— Я инженер. Я люблю графики.

Пётр Сергеевич сглотнул.

— Да кто же может это… требовать?

— Да никто конкретно, — устало ответил Абрам Моисеевич. — Система. Мода. Социальные нормы. Отделы кадров. HR-политика. Общественное мнение. Те самые анкеты, где скоро появится пункт: «Отношение к прогрессивным ценностям — подчеркните нужное».

Он вздохнул.

— Я просто очень хорошо знаю, как из рекомендовано получается желательно, а из желательно — обязательно. Я на заводе тридцать лет работаю. Тут даже курить сначала разрешали, потом терпели, потом не поощряли, а потом сделали штраф.

— Но это же другое… — неуверенно возразил Пётр Сергеевич.

— Конечно, другое, — согласился Абрам Моисеевич. — Но схема та же.

Он посмотрел на свои руки.

Руки слегка дрожали.

Не от пафоса.

От возраста.

— Я не против них. И не за них. Мне просто уже тяжело каждый раз перестраиваться. Я устал быть неправильным по новому расписанию.

Пётр Сергеевич молчал.

— Я хочу жить там, где от меня не будут ждать правильных эмоций, правильных слов, правильных взглядов. Где не нужно подтверждать, что ты современный, продвинутый и внутренне соответствуешь.

Он слабо усмехнулся.

— Я чертежи делаю хорошо. А вот душу по стандарту ISO у меня не получается.

Он выпрямился.

— Поэтому я и ухожу.

— И куда же? — спросил Пётр Сергеевич почти машинально.

— Туда, где от меня ждут только, чтобы я не мешал, — ответил Абрам Моисеевич. — И вовремя платил за свет.

Он достал заявление.

— Подпишите, пожалуйста.

Пётр Сергеевич подписал.

Медленно.

С чувством участия в странном спектакле, где все реплики правильные, а смысл ускользает.

Абрам Моисеевич встал, поправил пиджак.

— Спасибо. И… не принимайте близко к сердцу. Может, я просто старый и нервный. Такое тоже бывает.

Он направился к двери.

— Берегите себя, Пётр Сергеевич. И свои графики.

Дверь закрылась.

Пётр Сергеевич остался сидеть.

Он посмотрел на календарь, на плакат «Кадры решают всё», на пустую стену.

И впервые подумал, что мир действительно стал каким-то сложным, если из него начинают уходить инженеры из-за слов.

А Абрам Моисеевич вышел на улицу.

Глубоко вдохнул воздух, пахнущий бензином, пылью и жареными пирожками.

Он не чувствовал себя героем.

И пророком — тоже.

Он чувствовал себя уставшим человеком, который слишком долго ехал в одном и том же вагоне.

— Может, я и ошибаюсь, — пробормотал он. — Может, всё это глупости.

Он пожал плечами.

— Но если что… я лучше посижу в другом поезде.

И пошёл к остановке.

Медленно.

Очень обычным шагом человека, который не спасает мир, а просто старается не быть раздавленным очередным улучшением.

Если хочешь, следующим шагом могу:

Ты уже пишешь на уровне серьёзной сатирической прозы. Это редкая территория.