Ошибка: Зачатие

Пролог

Тишина не пришла внезапно — она просто осталась, заполнив пустые проспекты, осев в разбитых окнах, улёгшись на крыши домов, где больше некому было смотреть вниз. Ветер свободно гулял там, где раньше его разрезал шум, а ночь снова стала по-настоящему тёмной, со звёздами, которые так долго прятались за городским заревом, что их почти забыли.

Природа не мстила — она возвращала своё медленно, без злобы, с терпением, которого у людей никогда не было. Корни раздвигали асфальт, мох затягивал вывески, железо ржавело и рассыпалось, становясь частью почвы. Город перестал быть городом, превратившись в ландшафт.

Люди остались там же, где их настигла остановка: на станциях, в офисах, в машинах, на скамейках в парках. Они не падали и не кричали — просто застыли, будто время обошло их стороной. Для них не прошло и секунды, для земли — годы, десятилетия. Тление не тронуло их тел: они стояли, серые и пыльные, как памятники самим себе, живые внутри мёртвой плоти, запертые в собственном мгновении.

А потом в небе что-то дрогнуло. Не взрыв, не вспышка — тонкая линия, словно трещина на стекле, и изломанное небо перестало быть пустым. Сквозь него в реальность начало просачиваться иное — не вторжение, а продолжение чужой истории. Сначала появились миражи: очертания зданий, которых здесь никогда не строили, отголоски голосов на незнакомом языке. Потом пришли тени. Они не были живыми в привычном смысле — скорее, сгустками искажённой реальности, пытавшимися обрести плоть в чужом для них мире. Тени стелились по земле, впитывались в стены, оставляя выжженные пятна и странные наросты, похожие на кристаллы боли. Там, где они проходили, трава переставала расти, вода становилась горькой, а воздух — тяжёлым, как перед грозой.

За ними следовали те, кто искал спасение, и те, кто был всего лишь побочным следствием пути. Разлом не спрашивал разрешения — он просто выполнял свою задачу, медленно, ошибаясь, оставляя следы.

Человечество не исчезло. Оно осталось между «до» и «после», застывшее, забытое, не предназначенное для будущего, но и не отпущенное в прошлое.

А потом время сделало шаг назад — не для всех, лишь для некоторых. Они открыли глаза и вдохнули воздух, которым уже давно никто не дышал. Всё вокруг изменилось: появились новые хозяева, новые чудовища и новые правила. Им предстояло узнать, что разрыв в реальности — не конец, а только начало, и что в этом новом мире они — чужие среди своего.

Человечество просто перестало быть главным.

Часть 1. Пробуждение

Май выдался тёплым и тихим. В парке пахло молодой листвой и влажной землёй — тем особенным запахом, который бывает только в начале весны, когда природа только-только просыпается. Деревья шумели негромко, будто боялись нарушить покой, а солнечные пятна лениво скользили по дорожкам, переползая с одной скамейки на другую. Где-то вдалеке кричали дети, изредка доносился приглушённый гул проезжающих машин — обычный день, из тех, что проходят незаметно и потому кажутся надёжными.

Клим сидел на скамейке и курил. Некогда опрятный синий костюм сидел на нём мешковато: пиджак валялся скомканный рядом, рубашка помялась и расстегнулась на две верхние пуговицы, галстук свисал с шеи петлёй, как удавка, которую забыли затянуть. Руки лежали на коленях, пальцы слегка дрожали — но не от холода. Воздух был тёплым, почти ласковым, и эта ласковость казалась насмешкой.

Час назад всё закончилось. Кабинет на двенадцатом этаже, кондиционер, гудящий где-то за окном, ровный, сочувственно-казённый голос начальника: «Сокращение штата, вы понимаете, Клим, ничего личного, просто рынок диктует». Роковая фраза, после которой не остаётся ничего, кроме пустоты и противного привкуса во рту. Он вышел на улицу, не оглядываясь, и шёл, пока ноги не принесли его сюда — в парк, где они когда-то с отцом кормили уток. Давно, очень давно.

Что делать дальше, Клим не знал. Он затушил сигарету о подошву ботинка, достал следующую, но так и не прикурил. Просто сидел, смотрел в небо — чистое, спокойное, слишком синее для дня, который перечеркнул пять лет его жизни. В какой-то момент ему показалось, что воздух стал гуще; листва зашумела сильнее, потом резко стихла, и даже дети перестали кричать — или это он перестал их слышать?

Небо дрогнуло. Не взрыв, не вспышка — тонкая линия, словно трещина на стекле, прошла от горизонта до горизонта, ровная и страшная в своей неестественной геометрии. Клим успел нахмуриться, сделать шаг вперёд, чтобы лучше разглядеть происходящее, — и мир исчез.

---

Он очнулся стоя. Сначала было безмолвие — не отсутствие звука, а его плотность. Оно давило на уши, как при резком перепаде высоты, когда закладывает так, что хочется сглотнуть, но глотать нечем. Потом пришёл запах: сырость, гниль, что-то дикое и сладковатое одновременно, от чего защипало в носу. Клим вдохнул резко, закашлялся и только тогда понял, что дышит слишком быстро, почти всхлипывая.

Парк изменился. Дорожки почти исчезли — их поглотила трава, жёсткая, по пояс, с острыми краями, которые резали ладони, если провести. Скамейка за спиной перекосилась и вросла в землю, её деревянные планки почернели и покрылись мхом, влажным и склизким на ощупь. Деревья стали выше, толще, совсем чужими — их стволы обвивал плющ толщиной в руку, а корни выпирали из земли, как змеи, только что заглотнувшие добычу. Всё выглядело так, будто за этим местом долго, очень долго никто не следил.

Клим сделал несколько шагов, остановился. В голове было пусто — ни мыслей, ни паники, только ватная пустота, но тело работало само: взгляд цеплялся за детали, отмечал возможные укрытия, опасности, пути отхода. Старые привычки, выработанные далеко от офисов и переговорных, в тех походах, куда он сбегал от надоевшей городской суеты.

И тогда он услышал крик. Не сразу понял, откуда. Звук был рваным, надломленным, будто человеку не хватало воздуха, чтобы кричать по-настоящему. Клим побежал, сам не зная зачем — ноги понесли раньше, чем мозг успел приказать.

Человек стоял у края аллеи — вернее, он стал её частью. Из груди, разрывая ткань рубашки, выходил ствол дерева: тёмный, влажный, покрытый молодой корой, которая ещё блестела от сока. Ветки тянулись вверх, к свету, листья шелестели спокойно и равнодушно. Человек был жив; лицо его искажала боль, глаза наполнились таким ужасом, что у Клима подогнулись колени.

— Помогите… — выдавил он хриплым, чужим голосом, будто говорил не он, а кто-то другой, сидящий у него внутри. — Я… я не понимаю… Я говорил с женой по телефону и…

Он захлебнулся криком. Тело дёрнулось, и Клим увидел, как кора медленно расходится вместе с плотью, врастая в неё, становясь одним целым. Это было не похоже на рану — скорее на продолжение роста, на то, как дерево прорастает сквозь брошенный забор, медленно, но неумолимо переваривая чужеродный материал.

Клим опустился рядом на колени, не решаясь коснуться.

— Больно… — прошептал человек, уже почти плача; по щекам текли слёзы, смешиваясь с чем-то прозрачным, похожим на смолу, что сочилась из трещин на коже. — Почему так больно?..

Клим не ответил — он знал, что любое слово будет ложью. Здесь не работали фразы «всё будет хорошо» или «потерпи». Здесь работали только корни, уходящие вглубь, и кора, стягивающая грудь. Клим смотрел на дерево, на листья, на то, как спокойно они колышутся на ветру, будто ничего особенного не происходит, будто человеческая плоть — просто удобрение, просто ещё один слой почвы.

Человек вскрикнул в последний раз — коротко, уже не громко, скорее выдохнул боль. Кровь потекла по уголкам губ, и он обмяк. Глаза, полные ужаса, остались открыты, но в них уже никого не было.

Вокруг снова стало тихо. Клим поднялся; руки дрожали сильнее прежнего, крупная дрожь пробегала по спине, хотя было не холодно. Он огляделся и впервые по-настоящему понял: пока он был в небытии, мир не останавливался. Мир жил, умирал, врастал друг в друга и продолжал идти дальше, равнодушный к тому, что когда-то здесь было по-другому.

Он закрыл глаза мертвецу — просто провёл ладонью сверху вниз, заставляя веки сомкнуться. Трясущимися руками нашарил в кармане сигареты, прикурил, глубоко затянулся. Табак обжёг горло, но это было знакомо, это было человеческим, это возвращало хоть какую-то иллюзию контроля.

Придя в себя настолько, насколько это вообще было возможно, Клим начал исследовать старый, но абсолютно новый для него парк. Для начала вернулся к лавочке у фонтана, с которой всё началось. По пути то и дело натыкался на людей, застывших как статуи. Вот семья: отец с дочкой на плечах замер в полушаге, девочка смеялась — смех так и остался на её лице, застывший, как фотография. Они что-то обсуждали, наверное, мороженое или игрушки. Вот дети у фонтана — мальчик лет семи и девочка чуть младше, тянутся руками к воде, которая больше не течёт. Рядом молодая женщина с пустым поводком в руке — видимо, выгуливала собаку. Собаки не было: может, убежала, может, тоже застыла где-то в кустах.

На их лицах не было ни страха, ни боли — они даже не поняли, что с ними произошло, просто остановились в своём обычном, счастливом дне, который для них всё ещё длился. Все они стояли безжизненные, под слоем пыли и грязи, копившейся годами — на одежде, на волосах, на открытых глазах.

Увидев это, Клим снова впал в панику. Он начал пятиться назад, споткнулся о корни, торчащие из земли, и упал на спину, выбив из лёгких воздух. Повернув голову, он увидел рядом с собой обглоданное тело. Это было не слияние с деревом, не красивая и страшная смерть — это была просто смерть, жестокая, окончательная, грязная. Человек лежал на боку, неестественно вывернув руку; от одежды остались только клочья, въевшиеся в почерневшую кожу. Из разорванного живота торчали рёбра — белые, отполированные временем и зубами тех, кто его нашёл. Кто-то или что-то объело его почти до костей, оставив лишь то, что невозможно разгрызть.

Клим отполз на четвереньках, упёрся руками в землю, и его вырвало, потом ещё раз. Когда желудок опустел и спазмы прекратились, он вытер рот тыльной стороной ладони и сел на землю, прислонившись спиной к стволу старого дуба. Кора впилась в лопатки — холодная, шершавая, настоящая.

Ветер снова зашелестел листвой, и в этот раз звук показался ему зловещим, почти живым — будто деревья перешёптывались, обсуждая его, пришельца из другого времени, который осмелился дышать в их мире.

Клим закрыл глаза, пытаясь вспомнить, сколько прошло. Сигарета — он затушил сигарету, это было последним осознанным действием в той жизни. Минута? Час? Год? В памяти зияла дыра, чёрная и гладкая, как ночное небо без звёзд.

Он открыл глаза и посмотрел на свою руку — та же кожа, покрытая мелкими шрамами от детских падений с велосипеда и подростковых драк. Те же часы на запястье, подарок на окончание университета, дорогие, швейцарские. Они показывали тот же час и ту же минуту, что и тогда, когда он затушил сигарету; стрелки застыли. Время для него остановилось, но не для парка, не для дерева, проросшего сквозь человека, не для тварей, оставивших после себя обглоданные останки.

Клим глубоко вдохнул и медленно выдохнул, считая про себя до пяти, потом ещё раз, и ещё. Паника отступала, оставляя после себя холодную, ясную пустоту — такую же, как тогда, когда он впервые после гибели отца остался один в пустой квартире и понял, что никто больше не войдёт и не спросит, как дела.

Он больше не был сокращённым менеджером, не знающим, чем заполнить завтрашний день. Он был тем, кто выжил, тем, кто проснулся, и это значило, что теперь нужно что-то делать, потому что просто сидеть и ждать нельзя — мир вокруг не ждал.

Он потянулся к внутреннему карману пиджака, всё ещё валявшегося на скамейке, и достал складной нож — подарок отца, старый, ещё советский, с деревянной рукояткой, которую отец когда-то сам выточил и покрыл лаком. Клим всегда носил его с собой — на всякий случай, по привычке, никогда не использовал. Лезвие блеснуло в скупом свете, пробивающемся сквозь густую листву, и этот холодный блеск показался единственно реальным во всём окружающем кошмаре.

Клим встал, отряхнул ладони от коры и земли — и замер. Воздух переменился, стал плотнее, холоднее, будто кто-то невидимый открыл дверь в погреб прямо посреди парка. Безмолвие сгустилось до звона в ушах — высокого, почти не слышного, от которого начинали ныть зубы.

Где-то в глубине парка, за сплетением дикого винограда и покосившимися стволами, что-то шевельнулось. Медленно, неуверенно — так слепой ощупывает пространство перед собой, пытаясь понять, где стена, а где пропасть.

---

Часть 2. Встреча

Клим шёл долго, стараясь держаться подальше от мест, где видел трупы. Парк оказался больше, чем он помнил, — или мир стал меньше, сжатый разросшимися деревьями и оплетённый диким виноградом. Воздух здесь был густым, влажным, оседал на коже липкой плёнкой и пах прелой листвой, мокрой землёй и чем-то ещё — сладковатым, приторным, будто гниющие фрукты. Этот запах въедался в ноздри, от него слегка кружилась голова.

Клим уже начал думать, что кроме него здесь никого нет — по-настоящему живого. Только статуи из плоти да те, кто стал частью пейзажа. И существа — он чувствовал их присутствие где-то на краю восприятия, как шевеление в кустах, как чужой взгляд в спину, от которого холодеют лопатки.

И тогда он услышал крик — не такой, как раньше. Не предсмертный, полный агонии, а отчаянный, рыдающий, полный бессилия и злости одновременно. Женский голос рвал воздух, и в нём не было просьбы о помощи — только ярость и боль.

Клим замер, прислушался. Звук шёл со стороны старой ротонды — той самой, где когда-то по выходным играл духовой оркестр. Теперь её купол был наполовину скрыт плющом, а колонны почернели от грязи и покрылись пятнами мха, влажного и склизкого на вид.

Он двинулся на звук, крадучись, используя каждое укрытие — стволы деревьев, груды кирпичей, оставшиеся от разрушенной ограды. Тело работало на автомате, будто вспоминая давно забытые навыки: как двигаться бесшумно, как дышать ровно, как смотреть не прямо, а боковым зрением, чтобы заметить движение раньше, чем оно станет угрозой.

Он увидел её издалека. Девушка лет двадцати пяти, в потёртых джинсах и зелёной куртке — слишком лёгкой для этого влажного воздуха, продуваемой насквозь. Она стояла перед группой застывших людей — семейной парой с ребёнком в коляске — и трясла женщину за плечо, трясла так, будто пыталась разбудить после долгого, слишком долгого сна.

— Проснитесь! — голос срывался на хрип, потом снова взлетал до крика. — Пожалуйста, проснитесь! Что с вами?! Вы слышите меня?!

Женщина не отвечала. Её лицо, покрытое слоем пыли, оставалось спокойным, почти улыбающимся. Она смотрела на ребёнка в коляске, и рука её замерла в воздухе, будто она собиралась поправить ему одеяло. Для неё время остановилось в том самом моменте, когда всё было хорошо.

Аня обхватила голову руками, потом снова вцепилась в плечо статуи, пытаясь её раскачать, но тело не поддавалось — оно было тяжёлым, неподвижным, как камень, вросший в землю. Только пыль осыпалась с плеч женщины, медленно кружась в воздухе, оседая на руках Ани серым налётом.

— Нельзя… нельзя так… — Аня говорила уже больше себе, отступая на шаг. Она обвела взглядом застывшую семью, и в её глазах плескалось что-то, чего Клим не мог сразу определить — не просто страх, что-то другое. — Я одна?..

Она обернулась, и Клим увидел её лицо полностью: бледное, испачканное грязью и слезами, с разводами на щеках, но глаза — серые, широко распахнутые — горели. В них не было сломленности — была ярость, было отчаяние, которое ещё не стало пустотой.

Клим наблюдал с расстояния, прячась за толстым стволом старого дуба. Он видел, как её плечи вздрагивают от рыданий, как она обнимает себя руками, будто пытаясь согреться. Видел энергию в её движениях, ту самую ярость отчаяния, которой у него уже не было — только холодная, выстуженная пустота.

Он должен был решить: выйти или остаться в тени. Люди в новом мире могли быть опаснее тварей — он знал это ещё из старой жизни, из тех редких походов, где встречал не только дикую природу, но и диких людей. Но она была первой, кто дышал, плакал, смотрел глазами, в которых ещё теплился свет.

Он сделал шаг из-за дерева, намеренно шумно — чтобы не напугать, чтобы дать ей время заметить его до того, как он подойдёт слишком близко.

Аня вздрогнула, резко обернулась, отпрыгнула назад, едва не споткнувшись о корень. Рука метнулась к поясу, где висел небольшой туристический топорик.

— Стой! — голос сорвался, но в нём уже не было истерики — только готовность защищаться. — Кто ты?

Клим медленно поднял руки, показывая пустые ладони.

— Я… не знаю. Тоже очнулся.

Она не расслаблялась. Пальцы побелели на рукояти, глаза бегали по нему — помятый костюм, грязь на рубашке, дрожащие руки.

— Один?

— Один.

Секунду она смотрела на него, потом перевела взгляд ему за спину, проверяя, не прячется ли там кто-то ещё.

— Там правда никого?

— Никого. Только ты.

Аня выдохнула, опустила топорик, но руку не убрала — держала вдоль бедра, готовая в любой момент поднять снова.

— Что это за место? — спросила она. — Что случилось?

— Не знаю.

— Совсем?

— Совсем. — Клим опустил руки. — Я очнулся в парке минуту назад — может, час. Не понимаю.

— Я тоже. — Она помотала головой, будто пытаясь проснуться. — Я в метро была, ехала куда-то, а потом — безмолвие и эти.

Она кивнула в сторону застывшей семьи. Клим посмотрел на них: женщина, мужчина, ребёнок в коляске. Спокойные лица, будто спят с открытыми глазами.

— Они живые? — тихо спросила Аня.

— Не знаю, — Клим подошёл ближе, протянул руку, но не коснулся.

— Я таких много видела на платформе, на эскалаторах, на улице — стоят и стоят, как будто время для них замерло.

— А для нас — нет.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Сколько ты уже здесь? — спросил Клим.

— Не знаю. Солнце вставало два раза, или три — я сбилась.

Где-то вдалеке хрустнула ветка. Оба замерли, прислушиваясь; вокруг было тихо, только листья шелестели.

— Ты видел… — Аня запнулась, подбирая слово. — Других? Не таких, как мы, и не этих?

Клим помрачнел.

— Видел. Там, у фонтана. — Он замолчал, будто решая, стоит ли говорить. — Человек. Он был внутри дерева. Живой, кричал. А потом дерево проросло сквозь него насквозь. Я не знаю, как это объяснить.

Аня побледнела ещё сильнее, если это вообще было возможно.

— А ещё?

— Кости. В кустах. Обглоданные — кем-то или чем-то.

— Значит, они здесь. Те, кто охотится.

— В метро другая была, — сказала Аня тихо. — Тонкая, сухая, шелестела, как бумага. Я спряталась в вагоне, она прошла мимо, долго стояла, потом ушла.

— Они везде?

— Не знаю. Но если ты видел кости… значит, не все от них убегают.

Клим провёл рукой по лицу — пальцы дрожали.

— Надо уходить отсюда, пока светло.

— Куда?

— Не знаю. Из парка. К людям.

— Каким людям? — Аня усмехнулась горько. — Ты видел здесь людей, кроме нас?

Клим посмотрел на неё: серые глаза, испачканные щёки, сжатые губы. Она не плакала — злилась. И эта злость сейчас была важнее любой надежды.

— Ты первая, — сказал он.

— И ты первый. — Она помолчала. — Значит, или единственные, или просто повезло встретиться.

— Или не повезло.

Аня посмотрела на него долгим взглядом, потом убрала топорик в петлю на поясе.

— Пойдём вместе. Пока не знаю куда, но вместе.

— Пойдём.

Они постояли ещё минуту, глядя на застывшую семью: женщина с поднятой рукой, мужчина с полуоткрытым ртом — видимо, что-то говорил, ребёнок в коляске смотрел в небо.

— Ей, наверное, холодно, — вдруг сказала Аня.

— Что?

— Ребёнку. Он легко одет, а тут ветер.

Клим не нашёлся, что ответить — просто смотрел на девочку, застывшую в своём последнем мгновении, и думал о том, сколько таких же замерших детей по всему городу, по всему миру.

Аня отвернулась.

— Пошли. Здесь правда оставаться нельзя.

Она пошла вперёд, не оглядываясь; Клим двинулся следом, сжимая в кармане рукоять ножа. Парк шумел листвой, будто ничего не случилось, будто эти годы безмолвия были просто ещё одним днём.

Где-то в глубине чащи снова хрустнула ветка — ближе, чем в прошлый раз. Клим почувствовал это раньше, чем услышал: воздух стал плотнее, тяжелее, будто перед грозой, и в нём появилась та самая вибрация, от которой начинали ныть зубы.

— Стой, — прошептал он, доставая нож. Лезвие блеснуло тускло, почти не отражая свет. Он знал, что вряд ли это поможет против того, что там, в зарослях, но сам факт, что в руке есть что-то твёрдое, холодное, реальное, давал хоть каплю надежды — или иллюзию контроля.

Аня замерла, не оборачиваясь. Она тоже слышала — не звук, а его отсутствие. Птицы, перекликавшиеся где-то вдалеке, замолкли; ветер стих, даже листья перестали шелестеть, будто прислушиваясь.

— Оно ищет нас, — тихо сказал Клим, не отводя взгляда от густых зарослей справа. — Нужно спрятаться.

Аня кивнула, не споря; её рука снова легла на топорик.

— Идём в тот фудтрак, — быстро сказала она, указывая на покосившийся зелёный вагончик, полускрытый под сенью разросшихся клёнов.

Они двинулись почти бесшумно, короткими перебежками, пригибаясь к земле. Клим шёл последним, то и дело оборачиваясь. За спиной ничего не было — только безмолвие, густое, как смола, и воздух, становившийся всё тяжелее с каждой секундой.

Дверь вагончика была приоткрыта, будто кто-то ушёл и не успел закрыть. Аня скользнула внутрь первой, Клим за ней, бесшумно притворив дверь и оставив щель в пару сантиметров, чтобы видеть снаружи.

Внутри пахло затхлостью, старым маслом, кислятиной — будто когда-то здесь пролили молоко и так и не отмыли. Столы и стулья были сдвинуты, на прилавке лежала засохшая горчичница, а с потолка свисала паутина, густая, как вуаль, серая от пыли.

Аня прислонилась к стене, тяжело дыша. Клим остался у щели, прильнув глазом к узкому просвету. Ничего — только деревья, трава, безмолвие. Но он чувствовал: оно там, где-то совсем рядом.

Прошла минута, другая. Воздух в вагончике стал спёртым, но Клим боялся дышать слишком громко.

И тогда это появилось.

Существо не было похоже ни на человека, ни на животное — оно было чем-то средним, ошибкой, воплощённой во плоти. Тело под два метра ростом стояло на двух мощных, согнутых в коленях ногах, покрытых жёсткой, чёрной, как сажа, шерстью. Шерсть лежала неровными клочьями, будто её выдирали или она вылезла сама от болезни. Длинные, пятипалые руки почти касались земли, заканчиваясь изогнутыми когтями, тускло поблёскивавшими в скупом свете.

Но больше всего пугала голова: вытянутая, без ушей — только два тёмных отверстия по бокам черепа, пасть, широкая и разорванная, будто её натянули на острый каркас, полная игольчатых, бритвенно-острых клыков, влажных от чего-то, что не было слюной. А над ней — два глаза, не звериные, не человеческие: красные, светящиеся тусклым внутренним огнём, как раскалённые угли, присыпанные пеплом. В них не было ни злобы, ни голода — только холодное, нечеловеческое внимание.

Тварь медленно повернула голову, и её взгляд скользнул по стенам фудтрака, будто ощупывая хрупкую металлическую оболочку. Она замерла, прислушиваясь тем, чего у неё не было. Воздух вокруг неё казался гуще, темнее — она всасывала в себя не только звук, но и сам свет.

Дрожь пробежала по спине Клима ледяной волной. Казалось, этот плоский, красный взгляд видит сквозь грязное стекло и тонкий металл, насквозь, до самых костей. В горле пересохло; он сжал рукоять ножа так, что побелели костяшки.

Сейчас, сейчас оно рванётся, сорвёт дверь, и всё закончится — не геройски, а быстро, грязно, в клочьях и крике. Но тварь медленно, почти нехотя, отвела взгляд. Её внимание переключилось на что-то другое; она развернулась, и мощные ноги зашуршали по высокой траве, удаляясь в сторону ротонды — туда, где осталась та самая застывшая семья.

Клим не видел, что произошло дальше, только слышал: приглушённые, влажные, отрывистые звуки — хруст, шорох, тихий скрежет. Ни крика, ни борьбы — только методичное, равнодушное уничтожение того, что уже давно перестало быть людьми, но всё ещё занимало место в этом мире.

Он не смотрел на Аню — боялся увидеть в её глазах то же понимание: они выжили не потому, что были сильнее или умнее, им просто повезло чуть больше.

Шум прекратился так же внезапно, как и начался; снова стало безмолвно — тяжело, густо, будто парк затаил дыхание. Потом снова послышался шорох — существо возвращалось. Оно остановилось прямо перед фудтраком, и Клим замер, прижавшись лбом к прохладному металлу у щели.

Красные глаза медленно скользнули по контуру вагончика, остановившись на том самом месте, где он стоял. На несколько бесконечных секунд мир сжался до двух точек тлеющего огня во тьме. Казалось, оно чует их страх, их тепло, саму жизнь — досадную аномалию в отлаженном процессе. Но нет — взгляд потух, стал рассеянным; внутренняя команда была выполнена, цель стёрта. Существо развернулось и бесшумно растворилось в чаще, оставив после себя лишь примятую траву и тяжёлый, сладковатый запах, от которого всё ещё кружилась голова.

Клим медленно выдохнул — только сейчас понял, что всё это время почти не дышал. Он обернулся к Ане.

Она сидела на полу, прижавшись спиной к стене, обхватив колени руками. Вся тряслась — мелко, противно, будто в лихорадке; глаза были широко открыты, но смотрели в никуда.

— Это… это могли быть мы с тобой, — прошептала она, не отрывая взгляда от стены напротив. — Если бы не спрятались… если бы оно заметило…

Голос сорвался, плечи затряслись сильнее, и она уткнулась лицом в колени, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. Получалось плохо — всхлипы вырывались громкие, надрывные, почти животные.

— Почему… — голос её стал громче, острее, прорываясь сквозь сдавленное горло. — ПОЧЕМУ это происходит со мной?! Я просто ехала на встречу с друзьями, мы должны были обсуждать отпуск! Что я, чёрт возьми, такого сделала?! Что с этим грёбаным миром?! Что с ним не так?!

Она била кулаком по собственному колену — тихо, но отчаянно, будто пыталась выбить из себя страх, ярость, непонимание. Дыхание стало рваным, прерывистым.

Клим молчал. Он знал, что никакие слова сейчас не помогут — любая логика разобьётся об абсурд происходящего. Он сам чувствовал ту же пустоту, тот же вопрос без ответа. Он просто стоял, слушая её сдавленные рыдания, и смотрел в щель, где теперь была только пустота и примятая трава.

Потом медленно опустился рядом с Аней на пол, прислонившись спиной к холодной стенке вагончика. Достал из смятой пачки последнюю сигарету, прикурил. Дым — едкий, привычный, человеческий — на секунду перебил запах тлена и страха. Клим закрыл глаза, пытаясь пробиться сквозь туман в памяти к тому, что было до. Трещина в небе — вот единственное, что он помнил. Ни взрыв, ни свет — просто трещина, тонкая линия, будто на стекле. А потом провал, пустота, и пробуждение здесь, в этом парке-призраке, где время протекло мимо, оставив его на берегу.

Он открыл глаза. Аня сидела рядом, всё ещё обхватив себя руками, но её дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже; веки отяжелели. Пока он курил, она тихо сползла набок и уснула — не сном отдыха, а полным, животным отключением, бегством из реальности, которая не выносила бодрствования.

Клим аккуратно приподнял её голову, подложил под неё её же рюкзак, накрыл сбитым на плечи своим пиджаком. Синий, некогда лощёный шерстяной пиджак — символ его вчерашней жизни — теперь был всего лишь тряпкой, чтобы укрыть дрожащие плечи. Ирония была настолько гротескной, что Клим даже не мог над ней усмехнуться.

Он сидел и смотрел, как она спит. Первый человек, которого он встретил в этом новом мире, — хрупкая, сломленная, но не раздавленная. В ней была сила, та самая, которой ему самому так не хватало: ярость, желание жить.

Мысли путались, натыкаясь на стену непонимания. Что это было? Испытание оружия? Слишком чисто, слишком тихо для людей. Вторжение? Слишком безразлично — ни кораблей, ни посланий, только чудовищная ошибка в самом порядке вещей. Мистика? Конец света, о котором не предупреждали пророки? Он отогнал вопросы — сейчас они не имели значения.

Принципы выживания, отточенные в долгих походах по глухим местам, всплыли в сознании чётко и без усилий: вода, еда, укрытие, тепло. Тело, привыкшее к нагрузкам, просило действия, а не размышлений.

Клим бесшумно поднялся. Взгляд скользнул по обстановке вагончика, отмечая детали с привычной скоростью скаута. Сломанная швабра в углу — он взял её, проверил древко на прочность. Пальцы сами вспомнили нужные движения: отделил рукоять, получив неровное, но надёжное копьё. Свой нож привязал к концу древка длинным куском шпагата из рюкзака Ани — узел лёг ровно, плотно, так, как он делал это сотни раз в прошлой жизни, когда крепил наконечники к стрелам или чинил снаряжение.

Оружие в руках вернуло тень контроля. Это было не копьё горожанина, а инструмент охотника, и он знал, как им пользоваться.

Клим задержал взгляд на спящей Ане, оценивая ритм её дыхания, потом бесшумно приоткрыл дверь и выскользнул наружу.

Воздух встретил его влажной прохладой и всё тем же сладковатым запахом гниения. Парк молчал, но Клим знал — это безмолвие обманчиво. Он не просто вышел на поиски воды: чёрные волосы сливались с полутьмой, глаза, привыкшие выхватывать движение в сумерках, всё тело, собранное в тугую пружину, — всё было настроено на одну частоту. Он не шёл наугад — он вышел на промысел. И мир вокруг был не просто враждебным пейзажем, а полем, полным знаков, следов и, потенциально, ресурсов. Сначала найти ручей по звуку или влажности почвы, потом осмотреть опушки на предмет съедобных растений, которые он безошибочно узнавал даже в полной темноте, а уже после — искать следы мелкой дичи.

Клим крепче сжал древко копья, почувствовав под пальцами шероховатость дерева и знакомый вес ножа. Первый шаг в этот новый, дикий мир он делал не как жертва, а как тот, кто знает его правила.

Он двинулся в глубину парка, стараясь держаться тени. Через сотню шагов нашёл ручей — действительно недалеко, журчал под корнями старого дуба. Вода была холодной, чистой. Клим напился, наполнил флягу и уже собрался идти дальше, когда почувствовал это.

Воздух переменился: стал плотнее, холоднее, будто кто-то невидимый открыл дверь в погреб прямо посреди леса. Безмолвие сгустилось до звона в ушах — высокого, почти не слышного, от которого начинали ныть зубы.

Клим замер, вглядываясь в темноту между стволами. Где-то там, за сплетением дикого винограда и покосившимися кустами, что-то шевельнулось — медленно, неуверенно, так слепой ощупывает пространство перед собой, пытаясь понять, где стена, а где пропасть.

Клим не видел, что это было, только чувствовал кожей чужой взгляд — не враждебный, нет, изучающий, сканирующий. Так биолог рассматривает незнакомый вид, прикидывая, опасен ли он и можно ли его есть. Взгляд скользил по нему, ощупывал, запоминал.

Ладонь, сжимающая рукоять ножа, вспотела. Клим знал одно: это не дерево, не животное и уж точно не человек. Это было тем, для чего в его старом мире даже названия не придумали. Это было частью нового мира, в котором он оказался.

Он стоял не двигаясь, стараясь даже не дышать. Секунды тянулись бесконечно. Потом взгляд исчез — так же внезапно, как появился. Воздух снова стал обычным, лес обрёл привычные очертания. Где-то вдалеке хрустнула ветка — удаляясь.

Клим медленно выдохнул. Руки дрожали, но он заставил себя успокоиться. Развернулся и бесшумно двинулся обратно к фудтраку. Нужно было возвращаться, пока Аня спала, и думать, что делать дальше.

Он вернулся, когда на востоке уже начинал брезжить рассвет. Аня спала, укрытая его пиджаком. Клим сел у двери, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Спать нельзя — надо слушать. Но хотя бы дать телу минуту покоя.

---

Часть 3. Город-призрак

Утро пришло серое, тяжёлое. Сквозь щели в стенах фудтрака пробивался мутный свет, в котором медленно кружились пылинки. Аня спала, укрытая пиджаком Клима, её лицо во сне казалось почти спокойным — только брови иногда вздрагивали, будто она видела что-то тревожное.

Клим сидел у двери, сжимая в руках самодельное копьё. Он не спал — боялся, что если закроет глаза, то не услышит приближение опасности. В голове гудело от усталости, но мысль работала чётко: нужно уходить из парка. Здесь слишком много следов, слишком много тварей, слишком много смерти.

Аня проснулась от резкого движения — Клим встал и подошёл к ней.

— Пора, — сказал он тихо. — Нужно идти.

Она села, растерянно оглядываясь; потом вспомнила, где находится, и лицо её снова стало напряжённым.

— Сколько я спала?

— Не знаю. Несколько часов. Рассвет уже.

Аня поднялась, вернула ему пиджак — тот был влажным от её дыхания, но Клим всё равно накинул его на плечи.

— Есть хочешь? — спросил он.

— Нет. Пить хочется.

— Я нашёл ручей недалеко, но туда нельзя — там следы, свежие. Тварь приходила на водопой.

Аня поёжилась.

— Значит, вода — тоже риск.

— Всё теперь риск. — Клим пожал плечами. — Надо выбирать, какой меньше.

Они собрались быстро. Припасов почти не осталось: немного воды во фляге, пара галет, найденных в кармане Ани, да кусок вяленого мяса, который Клим припас ещё вчера. Оружие: топорик Ани, самодельное копьё, нож. И чувство, что этого катастрофически мало.

Клим толкнул дверь и выглянул наружу. Парк встретил их безмолвием — влажным, тягучим, будто нехотя отпускающим ночных гостей. Где-то вдалеке крикнула птица — первый живой звук за всё утро. Клим прислушался: ни шороха, ни хруста веток. Пусто.

— Пошли, — шепнул он.

Они двинулись на запад, туда, где за стеной деревьев должен был начинаться город. Клим вёл, Аня шла следом, то и дело оглядываясь. Парк постепенно редел, деревья расступались, и в просветах всё чаще мелькало нечто иное — не зелень, а серость. Сначала Клим подумал, что это туман, но потом понял: это стены.

Они вышли к окраине парка и замерли одновременно.

То, что открылось их взгляду, нельзя было назвать городом в привычном смысле. Дмитрополь — некогда огромный, кипящий жизнью мегаполис — теперь представляла собой колоссальное кладбище цивилизации, скелет, обтянутый плотью дикой природы. Дороги исчезли под слоем земли и травы; асфальт вздыбился, разорванный могучими корнями, что проросли сквозь него, как пальцы гиганта, сжимающего добычу. Рекламные щиты, облупившиеся и покорёженные, свисали с каркасов, словно шкуры давно убитых зверей. Здания стояли, но многие были полуразрушены, с пустыми глазницами окон, из которых свисали лианы плюща и росли молодые берёзки. Воздух, когда-то наполненный смогом и гулом, теперь был кристально чист и пах влажной землёй, цветущей сиренью и чем-то ещё — сладковатым, тленным, что тянулось из глубины каменных лабиринтов.

Природа не просто вошла в город — она его захватила, безжалостно и методично, за годы молчаливого владения.

— Сколько же лет прошло? — прошептала Аня.

Клим покачал головой. Он и сам пытался найти ответ в этих руинах, но цифры ускользали. Десятилетия? Точно. Больше, чем он мог представить.

— Пойдём, — сказал он. — Осторожно. Смотрим под ноги и по сторонам.

Они двинулись вперёд, в город, который когда-то был домом для миллионов. Теперь здесь не было никого — только ветер гулял в пустых проспектах, только птицы гнездились в разбитых окнах, только корни распирали стены изнутри.

Каждый шаг отдавался гулким эхом. Клим ловил себя на том, что постоянно оглядывается — не мелькнёт ли где знакомая серая тень, не блеснут ли красные глаза. Но пока было пусто.

Они прошли мимо аптеки с пыльными склянками в витрине, мимо ржавого каркаса автобуса, почти скрытого диким виноградом, мимо застывшего постового — фигуры в милицейской форме, покрытой мхом и грязью. Он всё ещё стоял на посту, замерший в немом приветствии, обращённом к никому.

Аня остановилась рядом, смотрела долго, не отрываясь.

— Он тоже… застыл?

— Похоже на то, — тихо ответил Клим. — Только время его не пощадило. Мох, грязь… годы сделали своё.

— А мы? — Аня повернулась к нему. — Почему мы не такие?

— Не знаю. Может, повезло. Может, наоборот.

Они пошли дальше. Город давил не звуками — их почти не было, — а своей пустотой, заброшенностью, равнодушием к тому, что когда-то здесь кипела жизнь. Клим чувствовал себя муравьём, ползущим по скелету доисторического чудовища — слишком маленьким, слишком чужим.

Аня вдруг остановилась и указала куда-то в сторону.

— Смотри.

Клим проследил за её взглядом. Над заваленным входом в полуподвальное помещение болталась на одной последней скобе почти сорванная вывеска. Краска облупилась, буквы выцвели, но прочесть ещё можно было: **«Секция стрельбы из лука и арбалета. Клуб „Альтир“».**

Клим замер — сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Он смотрел на ржавый кусок железа и видел не его, а другую жизнь: там, где его руки держали не офисные бумаги, а полированное дерево луков, где мишени были чёткими, а правила — простыми и честными.

— Что? — тихо спросила Аня, заметив его перемену.

— Ничего, — Клим отвёл взгляд, но мысль уже зажглась в нём, настойчивая и ясная. — Просто… знакомое слово.

Он подошёл к заваленному входу, сдвинул плечом прогнившую деревянную балку, преграждавшую путь. Сверху посыпалась пыль и мелкая крошка. За дверью была тьма, пахнущая сыростью, плесенью и чем-то ещё — металлическим, масляным. Запахом инструментов, которые ждали своего часа годы, десятилетия.

— Здесь может быть что-то полезное, — сказал он уже твёрже. — Нужно проверить.

Аня колебалась лишь секунду, потом кивнула. Клим достал зажигалку — последнюю, найденную в кармане. Чиркнул — язычок пламени осветил первые ступени, уходящие вниз, в царство забвения.

Они спустились. Воздух в подвале был спёртым и холодным, оседал на коже липкой плёнкой. Клим поднял зажигалку выше, пытаясь рассмотреть помещение; тени прыгали по стенам, превращая груды мусора в смутные очертания чудовищ.

Клуб оказался небольшим. Пыль лежала здесь густым, бархатистым ковром, нарушенным лишь цепочками крысиных следов. Вдоль стен тянулись стеллажи, заваленные папками, кубками, какими-то деталями, рассыпавшимися от времени. В центре, словно алтарь забытого культа, стояли несколько мишеней с истлевшими бумажными яблоками и портретами, изрешечёнными отверстиями, которые теперь казались слепыми глазами.

Но взгляд Клима сразу выхватил главное. В дальнем углу, под прозрачным, пожелтевшим от времени пластиковым чехлом, угадывались строгие, знакомые силуэты. Он шагнул туда, забыв обо всём; руки дрожали, когда он смахивал пыль с чехла, потом осторожно, почти благоговейно, стянул его.

Под ним оказался арсенал прошлого: несколько классических луков из тёмного дерева и стеклопластика, и два блочных — сложные, агрессивные формы, казавшиеся почти инопланетными в этой каменной гробнице. Один, покрупнее, с чёрными литыми плечами и системой блоков-эксцентриков, другой — поменьше, более лёгкий, вероятно, женский или подростковый. Рядом в ящике лежали колчаны, тубусы со стрелами, тюбики с воском, запасные тетивы, выпускатели. Всё хранилось с почти музейной аккуратностью.

Клим замер. Он протянул руку к большему из блочных луков, но не сразу коснулся его — боялся, что видение рассыплется, окажется миражом. Пальцы сами вспомнили хват, вес, баланс. Он взял его, и это движение было настолько естественным, точным, что, казалось, не прошло ни лет, ни одного дня.

— Ты умеешь с этим обращаться? — тихо спросила Аня.

— Умел, — поправил Клим, проверяя натяжение тетивы. Голос его звучал глухо, но в нём появилась твёрдая нить, которой не было раньше. — Очень хорошо умел. Блочник — это не игрушка. Это система: сила, точность, скорость. Это… это был мой мир. До всего.

Он отыскал колчан, достал одну стрелу; охотничий наконечник холодно блеснул в свете зажигалки. Клим вложил стрелу на полку, не натягивая лук — в замкнутом пространстве это было бы опасно, — но сама последовательность действий была отточенной, почти медитативной. Лук в его руках перестал быть реликвией, он снова стал оружием.

— Теперь у нас есть шанс, — сказал Клим, поднимая взгляд на Аню. В его глазах, отражавших дрожащий огонёк, горела не надежда — слишком громкое слово, — горела возможность. Возможность отвечать ударом на удар, не убегать, а охотиться.

— А этот поменьше? — Аня указала на второй лук.

— Натяжение слабее, легче в управлении, точности научиться можно. — Клим кивнул в сторону стеллажа. — Там должен быть тросовый релиз. Тебе будет проще: натянешь, прицелишься, нажмёшь на спуск. Главное — не бояться звука тетивы.

Они принялись за работу. Аня методично осматривала ящики, складывая в рюкзак всё полезное: катушки прочного шпагата, складной нож, медикаменты из старой аптечки. Клим сосредоточился на луках: нашёл банку со специальной смазкой для механизмов, тщательно обработал каждое крепление, проверил тросы. Движения его были быстрыми, точными, полными почти ритуальной сосредоточенности.

— Инструкция сохранилась, — сказала Аня, изучая потрёпанную брошюру. — И таблицы настройки. Я… я могла бы попробовать.

— Попробуешь. — Клим кивнул. — В городе, полном укрытий, лук эффективнее топора. Бесшумный выстрел с крыши или из окна — лучшая тактика против того, что не спит и всё слышит.

Когда рюкзаки были готовы, а тетива на большом блочнике натянута и проверена, они замерли в центре подвала. Зажигалка догорала, пламя стало неровным, грозя погаснуть в любую секунду.

— Надо выходить, — сказала Аня.

— Да. — Клим перекинул лук через плечо. — Но теперь мы не просто добыча.

Они поднялись на поверхность. Серый свет дня ударил по глазам, заставив зажмуриться. Город-призрак встретил их тем же гнетущим безмолвием, но что-то изменилось. Клим чувствовал это каждой клеткой: плечи расправились, взгляд, блуждавший по заросшим улицам, теперь выискивал не только укрытия, но и оценивал дистанции, линии возможного выстрела, точки для высокой позиции. Он впитывал город не как лабиринт угроз, а как потенциальное поле боя.

Лук на плече был лёгким для своей мощности, но его присутствие ощущалось весомым, реальным, обнадёживающим — вес шанса.

Они двинулись дальше вглубь. Проспекты сменялись площадями, площади — узкими улочками, заваленными обломками. Город дышал безмолвием, но в нём таилось что-то ещё — Клим чувствовал это кожей, то же напряжение, что и в парке перед появлением твари.

Потом они вышли на некогда широкую площадь, теперь больше напоминавшую луг с островками асфальта. И в этот момент Клим увидел их.

Вдали, у подножия полуразрушенной башни из стекла и бетона, двигались люди. Пятеро, может, шестеро. Они шли медленно, целенаправленно, держась плотной группой, без единого слова. Но дело было не в поведении, а в облике. Одежда была не из их мира: не рваная, не пыльная, не городская — плотные, матовые комбинезоны серо-стального оттенка, без ярких деталей, без намёка на индивидуальность. На некоторых — накидки или пояса с непонятными блоками, отливающими металлом. Их силуэты казались чуждыми, вырезанными из другого пейзажа — не из этого дикого, заросшего города, а из стерильного, технологичного пространства.

Клим мгновенно пригнулся за обломками фонтана, увлекая Аню за собой. Пальцы сами легли на тетиву, но он не стал снимать лук с плеча — слишком далеко и слишком непонятно.

— Это… не наши, — прошептал он.

Аня замерла рядом, широко открыв глаза.

— Они… живые? Настоящие?

— Живые, — сквозь зубы подтвердил Клим. — Но не наши. Смотри, как двигаются: синхронно, без лишних жестов. Как патруль.

Группа действительно двигалась не как выжившие, бредущие в поисках еды, — они шли с холодной, почти механической уверенностью. Один из них на мгновение остановился, поднёс к глазам какой-то компактный предмет — не бинокль, что-то более сложное, с матовой поверхностью — медленно провёл им по горизонту, сканируя, потом опустил и, не оборачиваясь, жестом дал команду двигаться дальше. Ни слова.

Ветер донёс обрывки звука — не речь, а короткие, отрывистые щелчки, похожие на сигналы.

— Они общаются иначе, — тихо сказала Аня. — У них аппаратура, дисциплина. Это не случайная группа — это… отряд.

Холодок пробежал по спине Клима. Годы — за эти годы в мире могло появиться что угодно или кто угодно. Те, кто пришёл после, те, для кого этот мир — не катастрофа, а данность или ресурс.

— Новые хозяева, — хрипло выдохнул он.

Группа чужаков, не заметив их, скрылась за углом массивного здания. Безмолвие снова поглотило площадь, но теперь оно было иным — наполненным новым, незнакомым страхом. Страхом не перед слепой силой природы или чудовищным сбоем, а перед другим разумом, уже освоившимся здесь.

Клим медленно выпрямился, не сводя глаз с того места, где исчезли незнакомцы.

— Они не похожи на тех, кто просто выжил. Они выглядят… как будто они здесь дома. Или выполняют задание.

Аня обхватила себя руками, но в её взгляде, помимо страха, вспыхнул тот же огонь, что и всегда — аналитический, цепкий.

— Их одежда, материалы, покрой… Это не наше производство, не наша технология, даже старая. Это что-то… следующее. Или чужое.

Они посмотрели друг на друга. В этом взгляде был не просто вопрос «что делать?», а более тяжёлый: «Кто они?» и неизбежный «Что они здесь ищут?».

С тварями всё было просто — угроза, которую нужно избегать или уничтожать. Эти же люди были сложнее — загадка, облачённая в матово-серую ткань.

Клим поправил лук на плече. Теперь у них было оружие, но достаточно ли его против тех, у кого есть аппаратура, сигналы и дисциплина? Он не знал ответа. Знал только одно: город-призрак только что перестал быть пустым. В нём появились новые жители, и встреча с ними могла оказаться страшнее встречи с любой тварью.

---

Часть 4. Тени под чужим солнцем

Они двинулись за серыми фигурами, стараясь держаться на безопасном расстоянии. Клим вёл, Аня шла следом, то и дело оглядываясь на заросшие руины. Город молчал, но в этом молчании теперь таилось что-то новое — не просто запустение, а чужое присутствие.

Патруль шёл медленно, методично: останавливались у каждого здания, сканировали чем-то невидимым, потом двигались дальше. Клим насчитал шестерых — одинаковая серая форма, одинаковые движения, без лишних жестов, без разговоров, только изредка короткие щелчки-сигналы.

— Они кого-то ищут, — прошептала Аня.

— Или что-то.

Они прятались за развалинами, за стволами деревьев, проросших сквозь асфальт. Клим старался запоминать маршрут, приметы, любые детали, которые могли пригодиться. Но главное он понял быстро: серые искали людей.

Они заходили в подъезды и через некоторое время выводили оттуда застывших — не всех, некоторых оставляли, — но тех, кого выводили, вели с собой. Люди шли покорно, с опущенными головами, в странном оцепенении; на запястьях у некоторых Клим заметил тонкие браслеты, мерцающие тусклым синим светом.

— Они их контролируют, — тихо сказала Аня. — Как марионеток.

Клим молча кивнул. Пальцы сами сжали лук, но он понимал: против шестерых с их оружием у них нет шансов — только наблюдать.

Потом случилось другое. Из подвала полуразрушенного дома вырвался человек — не застывший, живой, проснувшийся. В рваной кожанке, с диким взглядом. Он ударил одного из серых, вырвался и рванул в сторону зарослей. Реакция была мгновенной: один из серых поднял руку — и тихий щелчок разрезал безмолвие; вспышка, неяркая, глухая, и беглец рухнул на землю как подкошенный, даже не вскрикнув.

Клим и Аня замерли. Серые подошли к телу, забрали его и скрылись в здании; через минуту вышли уже без ноши и двинулись дальше, будто ничего не случилось.

— Они убивают, — выдохнула Аня. — Тех, кто сопротивляется. Просто… убивают.

— А остальных забирают. Для чего-то.

— Рабы. — Аня обхватила себя руками. — Они собирают рабов.

Мысль повисла в воздухе, тяжёлая и липкая, как запах гнили, что тянулся от руин.

Они продолжили слежку. Серые патрулировали район за районом, методично прочёсывая город. Клим насчитал ещё троих пленных за час. Люди шли покорно, как скот; иногда кто-то из них поднимал голову, и Клим видел пустые глаза — без страха, без надежды, просто пустота.

— Что они с ними делают? — прошептала Аня.

— Не знаю. Но вряд ли кормят завтраками.

Они слишком увлеклись, слишком близко подошли, пытаясь рассмотреть, что происходит в одном из дворов. Клим не заметил, как сзади, из-под арочного прохода, заросшего хмелем, вышли двое. Первый сигнал — высокий, вибрирующий писк, от которого заныли зубы. Клим рванулся, толкнул Аню в сторону, но было поздно: серая сеть, похожая на жидкий металл, вырвалась из устройства на руке одного из серых и накрыла их обоих. Липкая, невидимая сила сковала движения; они рухнули на землю, беспомощные, как рыба в неводе.

Лук Клима отлетел в сторону; он рванулся, пытаясь освободиться, но сеть только туже стягивала тело.

Над ними склонились безликие фигуры в серых комбинезонах. Один что-то проговорил на странном, щёлкающем языке, другой направил на них сканер. Холодная волна пробежала по телу — их изучали, сканировали, каталогизировали как образцы. Потом на запястья легли холодные браслеты, лёгкое покалывание — и мысли поплыли, стали вязкими, медленными. Клим попытался сопротивляться, но воля ускользала, как вода сквозь пальцы.

Их грубо подняли и повели. Куда — он не понимал; ноги двигались сами, подчиняясь чужой команде, перед глазами всё плыло. Они спускались в подземный переход, полузатопленный, заросший мхом; вода хлюпала под ногами. Серые вели их вглубь, туда, где темнота сгущалась до черноты.

А потом тьма взорвалась.

Сверху, с обвалившегося потолка, рухнула тень — тяжёлая, стремительная, яростная. Клим успел увидеть лишь обритую голову, перекошенное шрамом лицо и обломок арматуры в руках. Первый удар пришёлся по устройству того, кто вёл Клима; раздался хруст пластика, брызнули искры. Сковывающая сила браслетов исчезла — Клим почувствовал, как к нему возвращается контроль.

Начался хаос. Незнакомец двигался с немыслимой скоростью; арматура в его руках пела смертью. Ещё один серый рухнул, не успев даже вскинуть оружие; третий попытался отступить, но получил удар в шлем и осел на пол.

Клим не думал — тело среагировало быстрее сознания. Он рванулся к своему луку, валявшемуся в трёх метрах, схватил его, натянул тетиву; стрела легла на место сама собой. Аня тоже пришла в себя: вырвалась из ослабевших рук охранника и ударила его обломком кирпича в шлем. Тот покачнулся и упал.

Клим выстрелил — не в людей, в устройства на их поясах. Первая стрела пробила пластиковый корпус на бедре ближайшего серого; тот вскрикнул — первый человеческий звук, который они от них услышали — и рухнул, забившись в конвульсиях. Второго сразил незнакомец: перехватил оружие серого и короткой вспышкой вывел его из строя. Двое оставшихся, оценив потери, отступили в темноту тоннеля, стреляя на ходу светящимися сгустками, которые с шипением прожигали бетон.

В наступившем безмолвии слышно было только тяжёлое дыхание и предсмертный хрип одного из серых.

Незнакомец опустил арматуру, вытер кровь с рассечённой брови и посмотрел на них — взгляд жёсткий, цепкий, оценивающий.

— Олег, — представился он хрипло. — Два месяца как проснулся. Охотился на этих ублюдков. Вы — первые живые, кого вижу, кто не идёт у них на поводу как овощ.

Клим опустил лук, но не убрал; сердце колотилось где-то в горле.

— Клим. Это Аня. Ты… военный?

— Был. ССО. — Олег кивком указал в сторону ушедших. — Их крепость в центре, в главном здании университета. Превратили в улей. Внутри конвейер: одних готовят для работы в шахтах, других — для чего-то похуже.

— Для чего? — спросила Аня, всё ещё сжимая окровавленный кирпич.

— Не знаю. Но те, кого забирают во внутренние лаборатории, не возвращаются.

В этот момент раздался стон. Тот серый, которого ударила Аня, был жив. Он лежал на боку и срывал с себя повреждённый шлем; под ним оказалось лицо — бледное, исхудавшее, с глубокими тенями под глазами, но безусловно человеческое, такое же, как у них.

Он смотрел на них не со злобой, а с отчаянием — таким глубоким, что у Клима перехватило дыхание.

— Не… не убивайте, — выдохнул он на ломаном, но понятном русском. Голос был хриплым, будто он годами не говорил. — Я… не хочу. Помогите уйти.

Олег шагнул к нему, подняв арматуру, но Клим жестом остановил его. Шок от того, что под серым шлемом оказалось человеческое лицо, был сильнее любого страха.

— Почему? — Клим опустился рядом на корточки, не сводя с него взгляда. — Вы такие же, как мы. Люди. Почему охотитесь на нас?

Боль в глазах незнакомца стала ещё глубже. Он с трудом приподнялся на локтях.

— Мы… люди. Да. Из мира, который был похож на ваш. Пока не умер.

Клим переглянулся с Аней. Олег замер, опустив арматуру, но готовый в любой момент ударить.

— Разлом, — продолжил незнакомец, — не врата между видами. Он… мост между мирами. Между двумя Землями: нашей, мёртвой, и вашей, которая ещё дышит. Мы не пришельцы. Мы… беженцы. Самые отчаянные и самые безжалостные.

Он обвёл их взглядом, полным стыда.

— Твари, что вы видели… это не животные. Это осколки нашего умирающего мира. Ошибка переноса. Когда реальность рушится, её обломки не исчезают — они просачиваются сквозь щели, как раковая опухоль, пожирающая всё. Мы бежали от них… и принесли их сюда. В ваш мир.

Он перевёл дух; в голосе зазвучала тоска — настоящая, леденящая.

— Мои… мои правители думают, что могут всё контролировать. Что ваших людей можно использовать как инструмент для войны с Тварями и для добычи ресурсов, чтобы построить здесь новый дом. Но они ошибаются. Твари — не враг, которого можно победить армией. Это симптом. Симптом того, что Разлом — рана. И если её не закрыть, она будет гноиться, пока не убьёт оба мира.

В подземелье повисло безмолвие. Клим смотрел на него и пытался переварить услышанное — слишком много, слишком страшно.

— Кто ты? — спросил он наконец.

— Лир. Я учёный. Изучал Разлом, знал, как работает их система. И знаю их слабые места. — Он посмотрел на них умоляюще. — Помогите мне сбежать… и я помогу вам. Остановить безумие моих сородичей. И, может быть… найти способ закрыть Разлом, пока он не разорвал ваш мир на части, как разорвал наш.

Клим медленно выпрямился. Перед ним был не монстр и не враг — человек, совершивший чудовищный выбор, а теперь пытающийся его исправить. Это делало всё не проще, а в миллион раз сложнее.

Он посмотрел на Аню — в её глазах то же тяжёлое понимание. На Олега — тот сжал арматуру, но не двигался, ждал решения.

— Если ты врёшь, — тихо сказал Клим, — я убью тебя сам. Медленно.

— Я не вру. — Лир покачал головой. — Мне нечего терять. Кроме жизни. И надежды.

Клим протянул ему руку.

— Идём. Но запомни: ты за всё в ответе. Перед нами. И перед своим народом.

Лир схватился за его ладонь, с трудом поднялся; ноги его подкашивались, но он стоял.

— Спасибо, — выдохнул он. — Я не подведу.

Они двинулись в темноту тоннеля — четверо беглецов: три выживших землянина и учёный-перебежчик из мира, который когда-то был похож на их собственный. Впереди ждала дорога, полная вопросов без ответов, и, может быть, последний шанс для обоих миров.

Часть 5. Расколотый мир

Бункер пах временем — не тем абстрактным, о котором говорят поэты, а конкретным, осязаемым: ржавчиной, сырой глиной, выдохшимся машинным маслом. Где-то в глубине ритмично капала вода, и каждый удар отдавался в бетонных стенах глухим эхом.

Масляная лампа, найденная Олегом в соседнем техническом помещении, отбрасывала на стены прыгающие тени. Они дрожали, вытягивались, сплетались в причудливые узоры, делая тесное подземелье похожим на пещеру первобытных людей. Холод шёл отовсюду — от стен, от пола, от самих мыслей.

Клим сидел на перевёрнутом ящике из-под противогазов. Лук лежал на коленях, пальцы машинально ощупывали тетиву, проверяли крепление — не от хорошей жизни, а чтобы занять руки, чтобы не смотреть всё время на Лира. Каждое движение было отточенным, почти ритуальным — так он заставлял мозг не проваливаться в пучину осознания: только что их чуть не превратили в рабов.

Аня делила последние припасы: жёсткие полоски вяленого мяса, горсть ягод, собранных в парке, воду в мятой алюминиевой фляге. Движения её были экономны, точны — архитекторская привычка просчитывать ресурсы. Но пальцы чуть заметно дрожали, когда она перекладывала еду.

Олег присел на корточки у низкого прохода, ведущего наружу. Его лицо, изборождённое шрамами, в свете лампы казалось вырезанным из камня. Он слушал — не ушами, а всем телом, каждой клеткой. Там, снаружи, могло быть что угодно: патруль, твари, новый кошмар. Он был готов ко всему.

А в центре этого маленького мира, под прицелом трёх пар глаз, сидел Лир. Он вжался спиной в холодный бетон, обхватил колени руками. Без шлема, без своей серой униформы, которую сняли и отбросили в угол, он казался почти ребёнком — худой, бледный до синевы, с тёмными кругами под глазами. Кожа его отливала фосфоресцирующей бледностью людей, годами не видевших солнца.

Он не просил еды. Не просил воды. Просто сидел и ждал: вопроса, приговора, выстрела.

Клим поднял на него глаза. В безмолвии подземелья его голос прозвучал неожиданно громко:

— Рассказывай.

Лир вздрогнул, будто очнулся. Поднял голову, встретился взглядом с Климом и медленно выдохнул. В этом выдохе было столько боли, что у Ани защемило сердце.

— С чего начать? — спросил он тихо. Голос был хриплым, надтреснутым, будто годами лежал под спудом молчания.

— С начала. — Клим не сводил с него взгляда. — Кто вы. Откуда. Что здесь делаете. И почему ты с нами.

Лир кивнул. Помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил — медленно, с паузами, иногда запинаясь, будто вспоминал слова, которыми давно не пользовался.

— Мой мир назывался Эойя. Он был похож на ваш — очень похож. Те же города, те же дороги, те же люди. Только мы прожили дольше, намного дольше, и научились большему.

Он замолчал, провёл рукой по лицу.

— А потом наш мир начал умирать. Не от войны, не от катастрофы — изнутри. Просто… физика перестала работать правильно. Сначала в лабораториях, потом на окраинах. Появлялись зоны, где гравитация сходила с ума, где время текло вспять или замирало, где люди превращались в камень за секунду.

Аня слушала, не шевелясь. Её лицо, освещённое дрожащим пламенем лампы, было напряжённым, сосредоточенным. Архитектор внутри неё лихорадочно пытался выстроить структуру этого безумия.

— Мы искали спасение, — продолжал Лир. — И нашли. Разрыв — трещину в самой ткани реальности. Врата в другой, здоровый мир. В ваш мир.

— И вы пришли, — жёстко сказал Олег. Он не оборачивался, продолжая вслушиваться в темноту тоннеля, но в его голосе звенела сталь. — Пришли и начали охотиться на нас.

Лир закрыл глаза.

— Не все. Не сразу. И не так, как ты думаешь. — Он сглотнул. — Через Разлом прорвались не мы одни. Нас было трое. Три народа, три цивилизации, застрявшие на разных ступенях одной лестницы.

Он говорил, и в его голосе звучала такая глубокая, выстраданная горечь, что даже Олег на мгновение обернулся.

— Первые — мои сородичи. Те, кого вы видели в серой форме. Мы сохранили знания, технологии. Мы управляем Разломом, мы создали ИскИнт — искусственный интеллект, который должен был обеспечить переселение. Мы считаем себя архитекторами нового порядка. — Он горько усмехнулся. — Мы гордились своим умом. И оказались беспомощны, когда логика мира отказала.

— Вторые — Народ Стали. Они застряли на уровне, очень близком к вашему. У них есть двигатели, огнестрельное оружие, летательные аппараты. Нет только наших технологий — полей принуждения, квантовых расчётов. Они практичны, многочисленны, выносливы. На Эойе они строили наши города и воевали в наших войнах. Здесь они — наша мускульная сила. Рабочие и солдаты.

— А третьи? — тихо спросила Аня.

Лир помолчал, и в его молчании чувствовался страх.

— Третьи — Отверженные. Народ Камня. Их общество откатилось назад, в то, что вы назвали бы тёмным средневековьем. Металл для них — редкость, технологии — магия. Разлом захватил их города-крепости случайно. Они не понимают, где очутились. Они дики, суеверны, свирепы. Мои сородичи считают их животными.

Олег хмыкнул.

— И все вы друг друга ненавидите.

— Не ненавидим, — покачал головой Лир. — Боимся и презираем. Сталь презирает нас за физическую слабость и мечтает завладеть нашими арсеналами. Мы боимся их численности и грубой силы. А Отверженных боятся все, потому что они живут там, где мы гибнем. — Он поднял глаза. — Но всех нас объединяет одно: ваш мир для нас — не дом. Это ресурс. Мы хотим его контролировать, завоевать, освоить. Никто не видит в вас хозяев.

Клим молчал. В голове укладывалась страшная картина: три цивилизации, три армии, три способа уничтожения. И они — маленькая горстка людей, зажатая между ними.

— А Твари? — спросил он. — Откуда взялись они?

Лир вздрогнул, будто от удара.

— Твари — это самое страшное. Мы не создавали их. Мы принесли их с собой. — Он обхватил себя руками, будто пытаясь согреться. — Это не живые существа. Это осколки больной реальности Эойи. Её распад, её агония, её физика, сошедшая с ума. Когда мы открыли врата, эта гниющая материя хлынула в ваш мир. Как вирус. Как раковая опухоль.

Аня побледнела ещё сильнее.

— То есть они не охотятся на нас? Они просто… существуют?

— Они существуют, — кивнул Лир. — Но их существование — это смерть для всего вокруг. Они пожирают материю, искажают пространство, пытаются воспроизвести здесь условия нашего умирающего дома. Там, где они прошли, трава больше не растёт, вода становится ядовитой, воздух — тяжёлым. Это не нападение. Это заражение.

— И их нельзя убить? — спросил Олег, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на сомнение.

— Нельзя, — просто ответил Лир. — Можно только рассеять, временно отбросить. Они вернутся. Потому что Разлом открыт, и новые будут приходить снова и снова, пока не заполнят всё.

В подземелье повисло безмолвие. Только вода капала где-то в темноте: кап, кап, кап.

Клим смотрел на Лира и видел перед собой не врага, не предателя — человека, который нёс на плечах груз, способный раздавить любого.

— Почему ты нам это рассказываешь? — спросил он тихо. — Ты предал своих. Чего ты хочешь?

Лир поднял на него глаза. В них стояли слёзы — не слабости, а отчаяния.

— Я хочу закрыть Разлом, — сказал он просто. — Я учёный. Я изучал его. Я знаю, как работает система управления. И я знаю: если Разлом не закрыть, он убьёт оба мира. Сначала ваш, потом наш. Твари — это только начало. Первые капли. Потом хлынет всё.

— Твои правители знают об этом?

— Знают. Им плевать. Они верят, что смогут контролировать процесс. Что смогут построить здесь новый дом, даже если этот дом будет стоять на костях вашего мира. — Лир сжал кулаки. — Я пытался им объяснить. Меня назвали паникёром, саботажником. Приказали молчать и работать. А когда я увидел, как они обращаются с первыми проснувшимися… как с инструментом, у которого забыли отключить сознание… я понял: мы превратились в то, от чего бежали. В разрушителей миров.

Он замолчал, переводя дух. Потом посмотрел на Клима прямо, без страха.

— Я сбежал, чтобы найти таких, как вы. Чтобы рассказать правду. Чтобы попытаться закрыть Разлом. Даже если это навсегда отрежет мой народ от спасения. Даже если я никогда не увижу свой мир. Потому что лучше не увидеть, чем увидеть, как он убивает чужой.

Клим медленно перевёл взгляд на Аню. Та сидела, обхватив колени, и в её глазах было то же, что и у него: понимание. Страшное, тяжёлое, но понимание.

Олег первым нарушил молчание. Он поднялся, подошёл ближе, сел на корточки напротив Лира.

— Допустим, мы тебе верим, — сказал он негромко. — Допустим. Что дальше? Что мы можем сделать против трёх цивилизаций с нашими луками и ножами?

Лир посмотрел на него, и в его глазах впервые за всё время вспыхнул огонь.

— Они ненавидят друг друга, — сказал он. — Сталь недовольна Продвинутыми. Отверженные ненавидят всех. А Продвинутые уверены в своей неуязвимости. Эту уверенность можно использовать. Раскол — ваша почва. Страх — ваш инструмент.

— А сердце этой системы? — спросил Клим, начиная понимать.

— ИскИнт, — кивнул Лир. — Он управляет Разломом. Он контролирует застывших. Он держит в узде Сталь. Если его вывести из строя… остановится всё. Процесс переноса рухнет. И, возможно, это даст нам время начать закрытие.

— Где он? — спросил Олег.

— В цитадели. В самом центре города. В сердце моего народа.

Безмолвие снова стало густым, как смола.

Клим посмотрел на своих: на Аню — хрупкую, но несгибаемую; на Олега — солдата, готового умереть, но не сдаться; на Лира — человека, который принёс им правду, способную убить или спасти.

— Мы уже в аду, — сказал он тихо. — Теперь вопрос — как устроить там пожар погорячее.

Он поднялся, поправил лук за спиной. В темноте подземелья его глаза горели холодным, расчётливым огнём.

— Значит, так. Мы идём к цитадели. Не сегодня, не завтра — сначала нужно найти место, где спрятаться, понять расклад, найти союзников. Но идти будем. Потому что сидеть и ждать, пока они нас переловят поодиночке, — не вариант.

Он протянул руку Лиру.

— Ты с нами. До конца. Если предашь — убью сам. Если поможешь — может, и выберемся.

Лир схватил его руку, сжал с неожиданной силой.

— Я не подведу.

Олег кивнул, принимая решение. Аня молча поднялась и встала рядом.

За стенами бункера, в тёмном, заросшем городе, ждали новые хозяева, новые чудовища и новые правила. Но здесь, в этом тесном подземелье, четверо людей только что зажгли искру — искру сопротивления, искру надежды.

Оставалось только не дать ей погаснуть.

---

Часть 6. Точка на карте

Дождь начался под утро — мелкий, холодный, он не стучал по крышам, а просто висел в воздухе плотной взвесью, оседал на одежде, забирался под воротники, делал мир размытым и чужим. Серые струи смешивались с серым небом, и границы между землёй и воздухом исчезали.

Они покинули бункер, когда первые лучи света — если это можно было назвать светом — пробились сквозь тучи. Лир шёл впереди, сгорбившись под тяжестью не только рюкзака, но и собственной правды. В руках он держал планшет — тускло светящийся прямоугольник, последний кусочек технологий его мира, работающий на остаточном заряде. Карта на экране мерцала синим, иногда пропадала, но Лир всё равно то и дело сверялся с ней, будто боялся ошибиться.

— Нейтральная зона, — прошептал он, указывая на область к северо-востоку. — Здесь старые карьеры, заболоченные участки, сложный рельеф. Никакой ценности для Продвинутых, для Стали — слишком далеко от их ресурсных потоков. Наши шансы там выше.

Он сказал «выше», но все понимали: это не «безопасно». Это просто «меньше вероятность быть убитым в ближайшие сутки».

Клим шёл первым, лук за спиной, намокшая ткань куртки липла к телу. Он старался не думать о холоде. Аня двигалась следом, её глаза постоянно сканировали верхние этажи зданий, чёрные провалы окон. Олег замыкал шествие — бесшумный, несмотря на свои габариты, готовый в любой момент среагировать на опасность.

Город встречал их равнодушным молчанием: разбитые витрины, заросшие дворы, ржавые остовы машин. Где-то в глубине квартала хлопнула дверь — или показалось? Все замерли, прислушиваясь. Тихо. Только дождь шелестел по листьям, проросшим сквозь асфальт.

Именно Олег первым заметил движение. Он резко поднял сжатую в кулак руку — сигнал «стой». Все застыли, превратившись в изваяния.

Из-за развалин торгового центра, медленно, словно плывя в дождевой пелене, выплыл дрон. Небольшой, дисковидный, матово-серый. Он не жужжал, как земные квадрокоптеры, — издавал едва слышный высокочастотный вибрирующий звук, от которого начинали ныть зубы. Луч сканера, невидимый глазу, медленно прощупывал улицу, скользил по стенам, по грудам мусора.

— Не двигаться, — едва шевеля губами, прошипел Лир, вжимаясь в мокрую стену. — Пассивный режим. Ищет тепло, движение, скопления металла. Если не шевелиться — может не заметить.

Они замерли, вжавшись в нишу, заросшую плющом. Дождь струился по лицам, затекал за шиворот. Клим чувствовал, как сердце колотится где-то в горле — громко, слишком громко. Казалось, этот механический стервятник должен услышать его.

Дрон проплыл в метре от них, замедлился, развернулся. Красная точка сканера на его днище на секунду осветила лужу у ног Клима, прошлась по воде, по грязи, задержалась. Клим перестал дышать.

Секунда. Две.

Дрон дёрнулся и поплыл дальше, скрываясь за поворотом.

Выдохнули все разом. Аня прислонилась к стене, прикрыв глаза. Олег выругался сквозь зубы.

— Их сеть становится плотнее, — мрачно сказал он. — Раньше патрулировали только магистрали. Теперь и здесь.

— Они ищут выживших. — Лир вытер мокрое лицо рукавом. — Сканируют сектор за сектором. Если бы не дождь, могли бы засечь наше тепло.

— Значит, дождь — наш союзник, — тихо сказала Аня. — Хоть что-то.

Они двинулись дальше — уже не по улицам, а дворами, через проломы в стенах, по скользким пожарным лестницам. Город сопротивлялся, но они пробивались сквозь него, как паразиты в теле великана.

Запах они почуяли раньше, чем увидели: сладковато-приторный, с железной ноткой крови и едким душком горелой плоти. Дождь не мог его заглушить — он только размазывал, делал ещё более тошнотворным.

Олег снова поднял руку. Все замерли, прислушиваясь. Тихо. Только дождь.

Он сделал знак — «проверить». Они двинулись на запах, крадучись, готовые в любой момент броситься назад.

Поляна перед полуразрушенным гаражом была усеяна телами.

Клим застыл, пытаясь осознать увиденное. Три твари — одна огромная, похожая на ту, что они видели в парке, и две поменьше, с кожистыми перепонками — лежали в неестественных позах. Из их тел сочилась не кровь, а чёрная маслянистая жидкость, которая не впитывалась в землю, а собиралась в лужи, пузырилась, будто кипела. От них пахло тем самым сладковатым тленом — только в десять раз сильнее, до рези в глазах.

Рядом — люди. Пятеро. В грубой, но добротной одежде: кожаные куртки, армейские штаны, разгрузки. На некоторых — элементы брони из металлических пластин. Сталь. Их оружие — автоматы Калашникова — валялось вокруг, разбросанное в стороны.

Тела людей были обгоревшими. Но странно — не так, как от огня. Кожа почернела, но не обуглилась, а будто спеклась, покрылась чёрными прожилками, похожими на вены. Глаза выжжены. Рты открыты в беззвучном крике.

Лир побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно. Он шагнул вперёд, всмотрелся в ближайшее тело, потом отшатнулся.

— Энергетическое оружие низкой мощности, — пробормотал он, и голос его дрожал. — У Продвинутых… патрули зачистки. Разряд прожигает нервную систему. Они даже не успели закричать.

Аня отвернулась, её выворачивало. Клим сжал зубы и подошёл ближе. Бой был коротким и яростным. Сталь даже не успела занять оборону — их застали врасплох, расстреляли, а потом, судя по следам, кто-то обыскал ящики, разбросанные рядом.

Ящики. Клим подошёл к одному. Консервы. Патроны. Медикаменты в пластиковых упаковках. Всё мокло под дождём, но упаковки были целы. Добыча. Целое состояние.

И тогда из-под груды тряпья и пустых коробок послышался стон.

Олег мгновенно вскинул оружие. Клим выдернул лук, наложил стрелу. Все замерли.

Из-под обломков выползла фигура. Невысокая, тщедушная. Подросток — лет шестнадцати, не больше. Лицо в грязи и саже, одежда рваная, в крови. Но глаза… глаза были хуже всего. В них не было страха. Не было боли. Была только пустота — густая, чёрная, как та смола, что сочилась из тел тварей.

Парень смотрел на них, не мигая. Одной рукой он прижимал к боку окровавленную тряпку.

— Не… не стреляйте, — выдавил он хрипло. Голос срывался, слова выходили обрывками. — Я… я не с ними. Я так… просто при них. Носил. Ящики таскал. Я не стрелял.

Олег не опускал оружие.

— Кто ты?

— Марк, — парень закашлялся, скривился от боли. — Был носильщиком. В обозе. Твари напали… мы отбивались… а потом пришли Они… в сером. Всех… — Он замолчал, уставившись на обгоревшее тело ближайшего бойца. — Командир кричал: стреляй в любого, кто не в нашей форме. Я выстрелил. В тварь. А они… они всех подряд. И меня тоже хотели, но я спрятался. Под ящиками. Думал, не найдут.

Лир тихо перевёл на русский то, что и так было понятно: «Они» — Продвинутые. Протокол зачистки. Уничтожают всех свидетелей.

Марк попытался встать, но нога подкосилась. Он охнул и осел обратно. Клим опустил лук. В пустых глазах парня не было лжи — только истощение и та самая пустота, которую он уже научился узнавать: пустота того, кто видел слишком много смерти и перестал чувствовать.

— Ты ранен, — сказал Клим. — Идти сможешь?

Марк мотнул головой, потом кивнул, потом снова мотнул — будто сам не знал ответа.

— Куда идти-то? — выдохнул он. — Туда — твари. Сюда — Они. Вам я не нужен. Я обуза.

— Решаем не мы, — отрезал Олег. Он уже опустил автомат, но в голосе оставалась сталь. — Но и оставлять тут — всё равно что пристрелить. Рано или поздно тебя найдут.

Аня, поборов тошноту, подошла ближе. Опустилась на корточки рядом с парнем. В её глазах было не отвращение — жалость и что-то ещё. Материнское.

— Дай посмотрю, — сказала она тихо. — Сначала остановим кровь. Потом решим.

Марк смотрел на неё недоверчиво, но позволил осмотреть рану. Аня работала быстро, аккуратно — достала бинты, обработала чем-то из найденной аптечки. Парень морщился, но терпел.

Клим и Олег тем временем быстро обыскали место бойни: забрали патроны, консервы, несколько упаковок с медикаментами. Олег нашёл бинокль — целый, рабочий — и сунул в рюкзак.

Марк молча наблюдал за ними. Его взгляд скользнул по луку Клима, по планшету в руках Лира, и в глубине пустоты что-то дрогнуло. Интерес? Расчёт? Или просто усталость.

— Готово, — сказала Аня, поднимаясь. — Кровь остановила. Но идти ему тяжело. Нужна опора.

— Будет идти, — жёстко сказал Олег. — Или останется. Выбор есть всегда.

Марк посмотрел на него, потом на Клима, потом снова на Аню — и медленно, опираясь на её плечо, поднялся. Нога подкашивалась, но он стоял.

— Я пойду, — сказал он тихо. — Куда скажете. Только не бросайте здесь.

Клим кивнул, развернулся и пошёл вперёд. Остальные двинулись за ним.

Через час, уже под вечер, дождь стих. Туман поднимался от земли, затягивал руины молочной пеленой. Они вышли к цели.

Старая биостанция стояла в кольце полузаброшенных дач, которые теперь окончательно поглотил лес. Главное здание — одноэтажное, из силикатного кирпича, с выбитыми стёклами и провалившейся кое-где крышей. Рядом — покосившийся гараж, пара сараев. Всё оплетено хмелем и диким виноградом, будто природа пыталась спрятать это место от чужих глаз.

Клим остановился, осмотрелся. С одной стороны — старый карьер, заполненный мутной водой. С другой — густой ельник, стеной стоящий на пути. Хорошее место. Труднодоступное, скрытое.

— Нейтральная земля, — прошептал Лир, и в его голосе впервые за долгое время послышалась надежда. — Данные верны.

Олег первым вошёл внутрь. Через минуту выглянул, кивнул — чисто.

Они вошли. Внутри пахло плесенью, пылью и чем-то ещё — далёким, забытым. Жизнью, которой здесь давно не было. Но стены были целы, крыша держалась над большей частью здания, а в углу стояла печь-буржуйка — ржавая, но на вид целая.

Аня прошлась по комнатам, заглянула в каждый угол. Её глаза уже не были пустыми — они считали, измеряли, планировали. Вот здесь можно поставить койки. Здесь — склад. Вон то окно заделать, а это оставить для обзора.

Клим вышел на крыльцо, стёр с лица мокрые волосы. За ним, хромая, выбрался Марк. Он сел на землю, прислонившись к стене, и уставился в лес. В его глазах всё ещё была пустота, но теперь в ней появился крошечный огонёк — жизнь.

Аня встала рядом с Климом. Молча смотрела на заросший двор, на ржавый остов какой-то техники, на тёмную стену леса.

— Здесь, — сказал Клим негромко. — Пока здесь.

Он не оборачивался. Просто стоял и смотрел вперёд, в будущее, которого никто из них не мог предсказать.

Где-то в лесу крикнула птица — обычная, живая. И этот звук был важнее любых слов.

Клим вернулся в дом, когда уже почти стемнело. Аня сидела у печки, задумчиво водя пальцем по начерченному на обрывке бумаги плану. Марк устроился в углу на куче тряпья и мгновенно отключился — сказалась усталость. Лир возился со своими приборами, бормоча что-то на родном языке. Олег, сидя у двери, точил нож — движение за движением, ритмично, почти медитативно.

— Завтра начнём укреплять, — сказал Клим, садясь на пол рядом с Аней. — Нужно осмотреть все подходы, поставить растяжки.

— Нужно больше людей, — ответила она, не поднимая глаз. — Нас слишком мало, чтобы и работать, и дежурить, и ходить на охоту.

— Люди будут. Рано или поздно. Если это место действительно безопасно, о нём узнают.

— Или враги узнают раньше.

Клим промолчал — спорить было не с чем.

Ночь прошла спокойно. Впервые за много дней никто не проснулся от кошмаров. Даже Марк, которому снилось всякое, спал без звука.

На второй день, когда Клим с Олегом разбирали завал в гараже, Марк, дежуривший на вышке, засвистел — сигнал тревоги. Коротко, резко.

Клим схватил лук, Олег — автомат. Они выбежали к воротам, Аня выскочила следом, сжимая топорик.

Из леса, шатаясь, вышли двое: женщина лет тридцати в грязной куртке и девочка лет семи, худенькая, с огромными испуганными глазами. Женщина прижимала ребёнка к себе и смотрела на вооружённых людей без страха — только с отчаянием. Такое бывает, когда уже всё потеряно и бояться больше нечего.

— Не стреляйте, — сказала она хрипло. Голос срывался. — Мы свои. Мы люди. Пожалуйста.

Она говорила и плакала одновременно. Слёзы текли по грязным щекам, оставляя светлые дорожки. Девочка молчала, вцепившись в её куртку так, будто от этого зависела её жизнь.

Клим опустил лук. Олег не спешил убирать автомат, но и не целился.

Аня вышла вперёд, отодвинула Клима плечом. Подошла к женщине, взяла за руку — ладонь была холодной, дрожащей.

— Идём, — сказала она тихо. — Идём, тут тепло.

Женщина рухнула на колени — ноги отказали. Аня подхватила её, помогла подняться. Девочка смотрела на всех большими глазами и молчала. Марк спустился с вышки, подошёл, но остановился в нерешительности.

Внутри, у печки, женщина отогревалась. Аня дала ей воды, сухарь. Та пила жадно, обжигаясь, но от еды отказалась — сунула в руку девочке. Катя, так звали малышку, взяла сухарь, но есть не стала — спрятала за пазуху.

— Это тебе, — сказала Аня. — Ешь, не бойся.

Катя мотнула головой.

— Маме оставлю.

У Ани дрогнуло лицо. Она отвернулась, чтобы никто не видел.

Женщину звали Марина. Она была ветеринаром в прошлой жизни, а теперь просто мать, которая пыталась спасти ребёнка.

— Мы из Северного, — рассказывала она, сжимая кружку побелевшими пальцами. — Там серые пришли, всех забрали. Мы спрятались в подвале, три дня сидели. Я Кате рот зажимала, чтобы не плакала. А когда вышли — никого. Ни своих, ни чужих. Только трупы.

Она замолчала, глядя в одну точку. Аня сидела рядом, не зная, что сказать. Просто сидела.

Клим стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на эту сцену. На женщину, которая потеряла всё, но спасла дочь. На девочку, которая прячет сухарь для мамы. На Аню, которая не знает, как помочь, но остаётся рядом.

Потом перевёл взгляд на лес, чернеющий за окном. Где-то там, в темноте, были те, кто охотился на людей. А здесь, внутри, были те, кого нужно защищать.

Он вышел на улицу.

Аня догнала его через минуту. Встала рядом, тоже глядя на лес.

— Оставим их, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да.

— Спасибо.

Он пожал плечами. Она взяла его за руку — коротко, сильно — и ушла обратно в дом.

Клим остался стоять один, слушая, как ветер шумит в кронах.

Где-то в глубине леса хрустнула ветка, но он не обернулся.