Осколки безумия

Рассказ ведётся от лица Артёма Бессонова

По обшарпанным стенам проносятся исхудавшие тени. За окном снова пасмурно. Вряд ли я мог подумать, что сегодня что-то изменится. Из кухни всё так же доносились крики родителей. Муха долбилась о серые стены, издавая то же противное жужжание, что и вчера. Напившись в стельку, отец опять поссорился с матерью. Сидя у замусоленного окна, я с тоской смотрел на серую улицу. Ещё недавно там лежали снега. Теперь же место осталось лишь грязи и слякоти. Настенные часы в очередной раз пробили десять. Я спрыгнул с пыльного подоконника и схватил свой рюкзак. До школы отсюда идти часа два, не меньше.

По полу кружит порванный лист календаря. Ветер таскал его из стороны в сторону, то и дело напоминая, что вчера было седьмое марта. 2007 год. Открыв скрипучую дверь, я увидел всё те же чёрные тучи над головой. Старые дома, что вот-вот рухнут, одним своим видом говорят: «эта деревня совсем скоро вымрет». Почти все разъехались. Не осталось никого. Только мы да парочка папиных собутыльников.

Таскаясь туда-сюда по всеми забытым тропинкам, я разглядывал далёкие поля, совсем недавно усыпанные снегом, и уходящий за горизонт тёмный лес. А порой взгляд ловил собственное отражение в лужах. Покоцанный седовласый мальчишка в старых ботинках. Капли дождя размывают его, превращая во что-то едва различимое. Хотя, какая вообще разница?

Одноклассники всё равно ещё ни раз напомнят о моей порванной рубашке с заплатками, а лицемерные учителя, как и всегда, будут игнорировать и меня, и мой прикид. Им проще не замечать таких, как я. Да и какой смысл напоминать, насколько неопрятна и ущербна моя одежда, если ничего не изменится? Но дети жестоки. И редко кто-то может понять твою боль. Хотел бы я остаться в кровати, лежать там, не просыпаясь, хоть целую вечность. Там я хотя бы могу вообразить себе лучшую жизнь и забыть про любые невзгоды.

Где-то вдали послышался гром. Не пройдя и пяти минут, я уже промок до нитки. Единственный зонт, который у меня был, порвался ещё в прошлом году. Я мог бы взять и его, если бы не отвлёкся на крики отца. А в голове всего один вопрос: чего ради я каждый раз таскаю эти учебники, если половину мы даже не открываем? Зачем все эти тетради, ручки, уравнения? Всё же, я думаю, что умному человеку достаточно и своего мозга. Хотел бы я вырваться отсюда в какой-нибудь город, зажить своей жизнью и заработать хоть немного денег. Хотя бы на нормальную одежду.

Проходя мимо заброшенной железнодорожной станции, я старался думать о чём угодно, но только не о том, что ждёт меня в школе и дома. И почему всё так? Лишь во сне и во время этих прогулок от деревни до города я чувствую, что живу. И только так я могу мыслить. Получается, я так и буду один? Непрекращающийся дождь заливал поросшие травой старые вагоны товарно-грузовых поездов. Вдали мелькнул свет. И в небе снова всё загрохотало. Пускай, я и устал тащить свой рюкзак под холодным дождём, но и грозы дожидаться не стоит. Укрыться тут всё равно негде, так что лучшим решением было ускорить шаг. А ливень только усиливался.

Может, однажды мне повезёт, и я смогу поделиться с кем-то своими сокровенными мыслями. Вот только кому нужно выслушивать всё это? Кто вообще захочет общаться с бродягой, вроде меня? Только ветер. Уж он то всегда меня понимал.

Наконец-то добравшись до города, я сделал небольшую передышку, прежде чем бежать дальше. Уже на входе в школу меня встретили эти придурки. Им то легко досаждать таким, как я. У них всё есть. И друзья, и родители с жирными кошельками, и даже… будущее? А какое будущее у меня? Подметать улицы где-нибудь возле ночного клуба или пивнухи?

— Вы только гляньте на этого утырка! — не успев даже подойти к школьным воротам, захохотал Семёркин, поправляя свою кожанку. — Где же твой зонтик, малявка?

— Пхах, ясно же, что батя отжал! — добавил его приятель.

— Точняк, он то наверняка нашёл, куда его можно пристроить. — приподнимая брови, ответил Семёркин.

— Замолчите! — не сдержался я. — Мой отец не такой!

— Херасе, как запел! — проходя мимо, специально толкнул плечом Семёркин. Поднявшись на ступеньки, ведущие ко входу в школу, он обернулся и снова посмотрел на меня.

— Да знаем мы твоего батю, чё ты тут заливаешь? — вдогонку добавил Баранов, а после дал мне подножку, уронив в грязную лужу. — Такой же лох, как и сын. — поднявшись к Семёркину, он дал ему пять и ушёл в школу.

Семёркин лишь злорадостно ухмыльнулся, смотря, как я нелепо сижу в луже, а после и сам зашёл внутрь. «Теперь сто пудов простыну» — подумал я. Конечно, я думал и о том, как было бы прекрасно врезать им обоим, но силёнок у меня на такое бы явно не хватило. Уж слишком я щуплый, а силы брать негде.

Конечно, я чуть не заплакал, в сотый раз осознавая свою беспомощность. Но на сей раз я сдержался. Ниже падать уже некуда. Нужно было вставать и, наплевав на всё, идти дальше. Последнее, что у меня осталось — это возможность получить хотя бы какое-то образование. Иначе всё это было зря.

Один из учителей даже не приехал на занятия. Не помню, какая у него была отговорка, но, думаю, ему просто было в лом вставать и ехать в такую погоду на работу. У него хотя бы есть машина, а я… впрочем, хватит себя жалеть. Несмотря на смутное начало, день не был таким же ужасным, как позавчера, когда Семёркин в компании своих приятелей из старших классов наткнулись на меня в столовой. В тот раз пацан с ирокезом плюнул жвачкой мне прямо в волосы. Доставать её было тем ещё удовольствием.

Два урока математики с очередными нудными уравнениями, которые ничем не лучше вчерашних, и претензиями училки, пожелавшей оставить меня после уроков, чтобы убрать кабинет (потому что я, видите ли, запачкал всё, пока заходил) — на радость Семёркина и Баранова.

Затем была литература, где все делали вид, что читают, хотя было ясно, что это не так. Кто-то дёргал косички девчонкам, сидевшим спереди перед ними, заставляя их кричать прямо в момент, когда Владик, поправляя очки и постоянно запинаясь, рассказывал училке стих Есенина про берёзу. На словах «…стоит берёза в сонной тишине...» раздался самый громкий крик, после чего и пацана, и девчонку с косичками решили наказать двойками в дневниках. Вскоре посторонние звуки исчезли, но Владик так и не смог наговорить себе на четвёрку. Уж больно сильно он растерялся, чего она совсем не одобряет.

На русском — очередная драка с участием Баранова, после которой урок был сорван, и пришёл директор. В общем, всё как всегда. Девки смеялись и шугались, пристально следя за ходом потасовки, а пацаны болели за своего челика и попутно страдали любой хернёй, какой только могли. Здесь и перестрелка бумажками из трубочек, и догонялки посреди урока, и кого-то даже чуть было в окно не выкинули на втором этаже... После столовой — история, на которую, как раз-таки, учитель так любезно не явился, и все просто шлялись по коридорам, занимаясь всем, чем хотели. Кроме Баранова — он отчитывался в кабинете директора за ту драку. Семёркину, конечно же, без приятеля было скучно, и он все сорок минут доматывался до меня. Словесно. Сам он был тоже не очень-то сильным, так что без своего массивного дружка старался не задираться — а то девки же засмеют. Но и я не мог на него нарваться — знал же, что он обо всём доложит, и что потом они вдвоём на мне отыграются пуще прежнего.

Что до последнего урока, то там вовсе ничего интересного. Казалось бы: урок труда — а труда никакого. И хотя Иван Витальевич требует, чтобы это называли технологией — язык не повернётся. Ну какая здесь технология, если нас просят брусья пилить, да гвозди в старые парты забивать? У школы видимо дела совсем плохи, вот и скидывают работу на нас. Некоторым пацанам, конечно, в кайф такое времяпровождение, но в этой конуре, расположенной на улице отдельным корпусом от школы, находиться по-своему страшно. Тем более, когда рядом Баранов с ножовками и Семёркин с молотком — от них лучше держаться подальше, даже если покажется, что они просто страдают хернёй и не причинят никому вреда. Но пока трудовик Виталич продолжает крепко спать, закрыв глаза газетой, в его «мастерской» может твориться любая, даже самая безбашенная анархия. Быть может, я и не был бы так пессимистичен, если бы этот шум не давил так на голову. В конце концов, я здесь наедине с самим собой — и больше никем.

А за окном уже закат. Скорее бы сбежать отсюда, чтобы те придурки не могли даже заметить, как я ухожу, но вот беда: я сразу же вспомнил, что должен убрать кабинет математички. Неужели ради этого я прихожу сюда? Однако, выбора нет. Не хватало ещё, чтобы они передали родителям жалобу. Мать, может, и поняла бы, но отец, будь он не ладен, тот ещё пьяница. Я или мама— ему будет всё равно, кого избить.

А синяки и ссадины на моём лице до сих пор не прошли после предыдущего раза. У одноклассников это сразу вызывает диссонанс, и они уже готовы наброситься. Они не лучше, чем мой отец. Знают, что сам я в драку не полезу, что я не такой. И потому думают, что мне мало этих шрамов. Якобы, я их не заслуживаю, и меня нужно ещё дополнительно наказать за то, что меня избили. Вот он — мир, в котором я живу. Где даже два тупых мальчугана из школы, несколько лицемерных учителей с закрытыми глазами и один отец-пьяница могут поломать всю жизнь. Или, если повезёт, только детство. Я удивлён, что до сих пор не думаю покончить со всем этим. В конечном счёте, кто я такой, чтобы опускать руки?

Отмыв кабинет математички, я таки выбрался наружу. Солнце уже почти скрылось за чёрными силуэтами пятиэтажек и лесных массивов. По улицам стали разбредаться подростки и юноши в чёрных шипованных одеждах, кожанках и с разного рода украшениями. И среди обычных готов, коих тут много, нередко может затесаться кто-то неприятный, вроде того же Баранова. Я с тревогой прохожу мимо тёмных переулков, боясь, что там может быть кто-то. Будь то вор, бандит или даже бомж — любой из них мог бы избить меня до беспамятства, ведь я — лёгкая добыча. Хотя, если посмотреть с другой стороны, то смысла в этом маловато — всё же, одна только моя одежда подсказывает, что тут ловить нечего. Ни рубля в кармане, только страх в моей голове, который по-прежнему не получается побороть.

И вот, шугаясь от каждого шороха, я дошёл до перекрёстка. Оглянувшись по сторонам, я заметил вдалеке знакомое лицо. Это снова был Баранов. И, кажется, он тоже заметил меня. При первой же мысли о встрече с ним, я рванул, что есть мочи, как только загорелся зелёный. Кажется, я даже чуть было не сбил с ног какую-то старушку… И всё же: я продолжал бежать, не оглядываясь. Мне казалось, что он преследует меня. Что если я не спрячусь где-нибудь, то он точно выследит, найдёт. Мне всегда казалось, что в его глазах есть какой-то безумный отблеск. Будто он только этого и жаждет — моих страданий.

Когда же я, наконец, обернулся, то стало ясно, что никто за мной не бежал. Город уже остался позади, я был в чистом поле. Один. И солнце скрылось. Тяжело вздохнув, я схватился за сердце. Ноги дрожали. И мне хотелось упасть. И просто заплакать. От собственной беспомощности и ничтожности.

Но я продолжил идти и тянуть за собой этот чёртов рюкзак, в душе желая со всей силы ударить им по земле и сжечь в ярком пламени вместе со всем, что в нём было. Прошло минут двадцать, и я добрался до той самой заброшенной станции. Железнодорожные пути давно уже заросли травой. Поезда здесь больше не ходят. В этом месте есть какая-то особая атмосфера. Она близка мне своей одинокой тоской. Но эта грусть ощущается по-особому. Здесь я чувствую себя собой. Ведь поезда всегда притягивали меня. Хотел бы я сесть в вагон и уехать куда-то далеко, где меня никто не найдёт. Туда, где жизнь была бы похожей на сон. Одинокий, но приятный сон, которому больше ничего и не нужно.

Задумавшись, я не сразу заметил, как из старого деревянного вагона доносится чей-то голос. Но стоило мне только заметить этот шёпот, и сердце сразу же ушло в пятки. Я не знал, как мне реагировать. Сделать ли вид, что меня здесь нет, помчаться со всех ног, куда глаза глядят, или же… ответить на зов? «ПОМОГИТЕ!» — послышался снова скрежещущий стены вагона голос. Всё во мне кричало: «Беги отсюда, глупец!», но я замер на месте и стоял как вкопанный. Я не мог пошевелиться, меня озарило то чувство, какое я испытывал, каждый раз убегая от выпившего отца по улицам мёртвой деревни. Там моя жизнь тоже зависела лишь от меня. От того, смогу ли я бежать достаточно быстро и прятаться достаточно хорошо, чтобы меня не нашли.

Но сейчас всё было по-другому. Здесь не было даже моей мамы. Теперь я действительно был один. А голос продолжал подзывать. Этот голос не был похож на голос мужчины или женщины. В нём было что-то… иное. И я не горел желанием приближаться к старому грузовому вагону, что стоял здесь лет сто и простоял бы ещё столько же, хотя и любопытство с каждой секундой зрело всё больше, разрывая сознание всей этой неопределённостью и страхом. Я одновременно и страшился, и жаждал всё узнать. Но темнота, окружавшая это место, лишь напоминала о низменных инстинктах и страсти человека к выживанию. Я не решался подойти. Но голос звал меня. Что бы там ни было, оно знало, что я здесь, но не нападало. Оно просило о помощи.

В моём сознании возникали самые ужасающие картины. Я мог представить там что угодно и кого угодно. Даже себя самого, изнывающего от боли после очередного синяка от отца. Это сравнение напоминало мне о том, что я тоже могу в любой момент остаться один в таком положении. Я представлял себя на месте того, что было в этом вагоне. Это точно должен был быть человек, ведь говорил он человеческой речью. И как бы пугающе не звучал его голос, я мог вспомнить себя. Свой избитый вид и свою рваную одежду, из-за которой меня все сторонились. И в эту секунду я понял, что не имею права стоять в стороне. Я должен был помочь тому, кто был там. Страх отступил, и я помчался через железнодорожные пути прямо к поросшему травой коричневому вагону.

— Эй! Кто здесь?.. — неуверенно спросил я, посмотрев в узкую щель на стене вагона.

— Прошу, помоги мне!!! — снова требовал голос из мрака.

Я не мог ничего увидеть в такой тьме, но пытался как-то выпустить его. Я знал, что моих сил не хватит, поэтому нашёл какую-то палку. И попытался использовать в качестве лома, просунутого в ту самую щель. Надавив на него со всей силы, какую хотел бы вложить в избиение рюкзака, я случайно впился зубами в собственный язык. Тем не менее, освободив зудящий от боли язык от натиска зубов, я снова надавил на палку. Вскоре нижняя деревяшка в стене вагона треснула и выскочила из него, отворив небольшую щёлку для того, кто был внутри. «Этого должно хватить, чтобы он выбрался» — подумал я. Однако, в этот момент голос жутким образом изменился. «Превосходно, малыш» — сказало существо из вагона, и внезапно позади меня начали мигать лампочки фонарей, которые не работали уже очень давно.

И пока позади меня всё искрилось, я с ужасом смотрел вглубь вагона, медленно отходя назад и уже начиная ненавидеть себя за свою слабость и наивность. Конечно, какой ещё дурак, если не я, мог бы выпустить что-то неизвестное тёмной ночью на чёртовой заброшенной станции? И не было предела моей ненависти к себе самому в тот момент. Ком в горле помешал мне что-либо ответить тому, кто был в этом вагоне. А между тем странный чёрный пар, выбираясь наружу, уже клубился вокруг меня. А я лишь продолжал в ужасе отступать назад, пока вскоре не споткнулся о рельсы, треснувшись головой о вторую их часть.

Кажется, я разбил себе голову. Моя рука почувствовала, как что-то течёт из неё. Это была кровь. В глазах помутнело. Звёзды терялись на небе, и я чувствовал всю тяжесть своего тела. А чёрный пар, будто сама тьма, накрывал всё вокруг. Голос продолжал трепетно злорадствовать, и вскоре из вагона показался чёрный силуэт, скрываемый этой тьмой. Все лампочки в фонарях разорвались от перенапряжения, раскидав свои осколки по округе. А я лежал там, не шевелясь, не чувствуя ничего, и предрекал себе скорую смерть от кровопотери.

Сознание покидает меня. Я теряюсь в лабиринте из собственных мыслей. Лишь холод ощущали мои руки, когда тьма, словно сотня кинжалов, впивалась в них. В конце концов, мне показалось, что по мою душу уже едет поезд-призрак, и что сегодня домой я ни за что не вернусь. Либо это был яркий свет в конце туннеля, либо я не знаю, что это ещё могло быть. Моя рука тянулась вверх, к небу, пытаясь за что-то ухватиться, чтобы спасти меня, но вскоре рухнула вниз на покрытые травой шпалы и мелкие камни. Глаза закрылись, и я отправился в очередное одинокое скитание в глубинах своего разума.

«Но было ли оно одиноким?» — спросил себя я, очнувшись в холодном поту у порога собственного дома. В нём горел свет, и всё так же носился по кухне мамин силуэт за окном, причитающий ещё не выпившему отцу за все его согрешения. Поднявшись с земли, несмотря на тяжесть в голове, я не нащупал никакой крови. Мои руки были чисты, и я хорошо видел. Словно ничего и не было. Что это, чёрт возьми, вообще было? Быть может, я просто уснул и всё себе придумал? Но почему же я тогда не помню, как добрался до дома от станции? Чёрт, никогда ещё в моей жизни не было столько странных вопросов без ответов!

Дверь отворилась, и мама встретила меня. Её лицо отражало все её переживания, но я не понимал, что случилось. Лишь зайдя в дом, я увидел на часах одиннадцать ночи. «Что же со мной, всё-таки, произошло этим вечером?» — спрашивал себя мысленно я. Хором с матерью. Она сказала, что с моей головой всё в порядке, но, кажется, я всё равно чувствовал боль. Она буквально раскалывалась, так что я уже не мог никак реагировать на слова родителей. Всё, что я мог — закричать. Собственно, это я и сделал, чем явно распугал всех птиц, гнездящихся в нашей протекающей крыше. День, который начался так же, как и всегда, преподнёс мне нечто новое, и я сам не мог понять — что именно. Но я должен был выяснить это.