Осколки чужих сбывшихся мечтаний

Осколки чужих сбывшихся мечтаний

Небо было идеально белым. Не молочно-белым, не белёсым от облаков, а абсолютным, ровным, бесконечным белым цветом, лишённым теней, градиентов или намёка на светило. Под ним расстилалось поле идеально чёрной травы. Каждый стебель угольный, бархатистый, поглощающий свет. Между ними нет ни просвета, ни оттенка, только глубокая, бездонная чернота, будто поле вырезано из ткани космоса.

Керм шёл по этому немыслимому ландшафту, и его ботинки не издавали ни звука. Не было ни шороха, ни ветра, ни пения птиц. Тишина была настолько полной, что она начинала звучать низким, давящим гулом в ушах. Он шёл уже не знал сколько. Часы на запястье показывали одно и то же время — без тринадцати минут одиннадцать.

Сначала ему померещился силуэт. Контуры человека, размытые, будто нарисованные акварелью на влажной бумаге. Керм остановился. Силуэт приобрёл плотность, детали. Это была женщина в лёгком платье, цвета которого не существовало в природе, что-то нечто между сиянием и воспоминанием. Она стояла, глядя в белизну неба, и вокруг неё воздух колыхался теплом, которого здесь быть не могло. Керм увидел, как у её ног расцветают цветы алые, жёлтые, синие. Трава под ними на мгновение стала зелёной, и пахнуло мёдом и пыльцой. Женщина обернулась, на её лице выражалась такая бездонная радость, что у Керма сжалось сердце. Он понял, не зная как: «это была её мечта». Сад. Цветущий, вечный сад, за которым она ухаживала бы всегда. Мечта сбылась. Здесь и сейчас. Силуэт растворился, оставив после себя лишь слабый аромат роз и снова идеальную черноту под ногами.

Керм пошёл дальше, чувствуя лёгкое головокружение. Воздух казался густым, как сироп.

Второй осколок возник внезапно и громко. На чёрном поле материализовалась сцена с ярким светом софитов. На ней стоял мужчина в элегантном костюме, склонившись над роялем. Звука не было, но Керм ощутил музыку. Мощные, торжествующие аккорды, гул аплодисментов невидимых тысяч. Лицо музыканта было искажено экстазом творчества и признания. Его мечта. Его триумф. Сцена сияла, отражаясь в его поту, а затем… погасла. Тишина вернулась, став ещё более оглушительной после этого немого гимна.

Третий, четвёртый, пятый... Они появлялись чаще. Мальчик, запускающий воздушного змея на фоне настоящего голубого неба с облаками: «о, эти облака!». Керм чуть не заплакал, увидев их. Девушка, обнимающая того, кого ждала всю жизнь, на фоне старого моста в Париже, которого Керм никогда не видел, но сразу узнал. Учёный, смотрящий в микроскоп и вскрикивающий от открытия. Каждый образ был кристально ясен, насыщен неподдельной, выстраданной эмоцией. Каждая мечта — это уникальное, совершенное и чужое.

Керм шёл сквозь этот парад достигнутых желаний, и в его душе копилась странная горечь. Он был призраком на чужом пире. Наблюдателем в театре, где для него не было места. Его собственная жизнь лишь серая, бесцельная, кабинетная. Она казалась жалкой тенью на фоне этого сияния. У него не было такой мечты. Той самой, всепоглощающей. Только смутные хотелки, бытовые планы, которые растворялись, как соль в воде.

В зыбком мире иллюзий он тщетно пытался отыскать знакомые черты. Чьи? Материнские, отцовские, или, быть может, друга? Но вместо них возникали лишь чужие лики, и их безмятежное счастье, словно нестерпимый удар, обрушивалось на его измученную душу. Оно резало по живому, подобно внезапному ослепляющему свету после долгой тьмы. Он жмурился, но видения проникали сквозь закрытые веки, отпечатываясь прямо в сознании: вот старец, покоряющий горную вершину; вот дитя, впервые постигающее язык морских глубин; вот живописец, чья фреска обретает жизнь.

И тогда он крикнул. Звук его голоса, грубый и рвущийся, был чудовищно неестественным в этой тишине.

—(Керм) Хватит! ЧТО ЭТО? ГДЕ Я?

В ответ поле вздыбилось. Чёрная трава заколебалась, и из неё стали подниматься не силуэты, а целые миры. Города из света, океаны из шёпота, леса из воспоминаний. Миллионы сбывшихся мечтаний замигали вокруг, как нейроны в гигантском мозге. И в этом хаосе Керм наконец увидел обрывки своих мыслей. Не мечты, а страхи: боязнь не успеть, страх быть забытым, серый туман будничного существования. Они висели уродливыми кляксами среди сияющих видений.

И его осенило. Ужасающая, леденящая догадка.

Он упал на колени, погрузив руки в холодную, безжизненную черноту «травы». Он смотрел на свои пальцы, не оставлявшие следов.

—(Керм) Нет. прошептал он Это не они. Это... я.

Небо не было белым. Оно было пустым. Поле не было чёрным. Оно было ничем. Здесь не было ничего, кроме него самого. Его сознания, отчаянно пытающегося заполнить вакуум. Его собственного голода по смыслу. Эти «осколки чужих мечтаний» были порождением его тоски. Он, не имея своего большого света, начал коллекционировать блики чужого. Выуживать из памяти обрывки книг, фильмов, чужих рассказов, случайных образов. И украшать ими пустоту своего внутреннего пейзажа. Это поле, этот белый ад — это его реальность. Реальность человека, который так боялся собственной незначительности, что бежал от неё в мир иллюзий, сотканных из желаний, которые он никогда не осмеливался назвать своими.

Фантомы начали бледнеть. Их сияние меркло, растворяясь в белом небытии. Они уходили, оставляя после себя лишь горькое послевкусие их реализации. Керм остался один. В центре бескрайнего белого листа, под которым скрывалась бескрайняя чёрная пустота. Его личный ад был не в огне или льду. Он был в этом идеальном, стерильном, бессмысленном «не-месте», которое он сам и создал, чтобы не видеть убогости своих настоящих дней.

Керм поднял голову. Теперь он знал. Мир иллюзий был разоблачён. Но что оставалось? Вернуться к той серой жизни, которая и привела его сюда? Или... остаться здесь, в вечном царстве чужих триумфов, в роли несчастного бога заброшенного мира, состоящего из пыли чужих желаний?

Керм медленно встал. Перед ним, дрожа, возник новый силуэт. Смутный и неясный. Не сияющий. Он был похож... на него самого. Сидел за столом перед чистым листом бумаги. Не писал гениальную книгу. Не рисовал шедевр. Просто сидел. И в этом образе не было экстаза. Была лишь тихая, неуверенная решимость. Решимость начать. Сделать первый шаг. Не к великой мечте, а к простому, своему, настоящему делу.

Этот силуэт был страшнее всех предыдущих. Потому что он был самым честным. И самым его.

Белое небо не изменилось. Чёрная трава не позеленела. Но что-то сдвинулось. Не в мире. В нём. Иллюзия рассеялась, показав другую иллюзию — это чужие сбывшиеся мечты могут быть убежищем. Убежища не было. Тут только он и тишина, которую теперь предстояло заполнить не осколками, а целым, пусть и неидеальным, сосудом собственного существования.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Не к горизонту, которого не существовало. А просто вперёд. Унося с собой лишь простую, горькую философию, выстраданную в этом белом аду.

«Лучше своя, крошечная, живая и несовершенная реальность, чем самые прекрасные и чужие миражи. Потому что даже чёрная трава под твоими ногами — это настоящая реальность. И только на ней может что-то вырасти.»