Осколки Первых Авторов

Когда-то мир был гибким. Его можно было переписать.

Не в метафорическом смысле — буквально. Первые Авторы, те, кого позже назовут богами, правили не законами, а строчками. Они вписывали горы между морей, стирали целые эпохи, меняли правила физики на ходу.

Но потом что-то пошло не так.

Возможно, они перестали понимать собственное творение. Возможно, сама реальность восстала против их правок. Или, как гласят запретные тексты Архива, новые авторы нашли старую книгу и решили, что прежние хозяева мира допустили ошибку.

Так или иначе — богов стёрли, как ненужный абзац. Но даже после этого остались осколки. Кости, не превратившиеся в прах. Глаза, не утратившие взгляд. Голоса, не забывшие слова.

Их назвали реликтами.

Одни из них просто артефакты с необъяснимыми свойствами. Другие нечто большее: обломки сознания тех, кто когда-то правил этим миром. Они не мертвы. Они ждут. Потому что знают: если собрать осколки воедино, текст снова можно будет изменить.

Я — сборщик. Инструмент в руках Архива. Я умею искать реликты, извлекать и доставлять в целости и сохранности. Это моя работа. Призвание, если верить Архивариусам...

Хотя теперь я готов поверить во что угодно. Потому что видел, как реликты шепчут. Как они меняют тех, кто к ним прикасается. Как смотрят на меня — будто узнают.

ОТЧЁТ АРХИВА: РЕЛИКТ № 017 «ЧАСЫ БЕЗ СТРЕЛОК»

Класс угрозы: 2 (нестабильный, потенциально опасный при прямом контакте)
Внешний вид:

Карманные часы из чернёного серебра, циферблат лишен часовой и минутной стрелок. Единственная стрелка — секундная, способная менять направление, скорость и ритм движения. На внутренней стороне крышки выгравирована надпись: «Время видит тех, кто не смотрит».

Свойства:

Аномальное течение времени: В радиусе пяти с половиной метров вокруг часов возможны локальные временные парадоксы: замедление, ускорение или «откат» событий на 5–10 секунд. Эффект усиливается при физическом контакте.

Происхождение:
Первоначальный владелец — астроном-любитель Леонид Дорофеев, который, судя по всему, был поглощён другим реликтом.

Текущий статус:
Похищены бывшим служителем Архива (инициалы С. В.).

Последнее известное местоположение: камера хранения на центральном вокзале (зафиксирована аномалия).

Рекомендации:

Извлечение — только в свинцовом контейнере.

Запрещено использование оптических приборов для наблюдения (увеличивает риск временного разрыва).

Контакт с объектом разрешён исключительно для Сборщиков 3-го уровня и выше (утверждено Архивариусом №4).

Примечание:
С.В. оставил на рабочем компьютере открытый текстовый файл: «Они показывают не время — они показывают дыры».

Извлечение объекта поручено сборщику с позывным «Ключник».

Конец отчёта.
***

6:47 утра.

Я открыл глаза за несколько минут до назначенного времени — тело давно превратилось в живой хронометр и теперь отмеряло часы точнее любых механизмов. А будильник... Он не звонил уже почти два года.

Первым делом кофе — обжигающий, как дыхание пустыни и горький, словно воспоминания, от которых не спасает даже время.

Пока вода закипала, я проверил снаряжение. Свинцовый контейнер — небольшая круглая шкатулка с завинчивающейся крышкой, и мудрёным замком. Перчатки с напылением, уверяют, что в них можно прикасаться к реликтам без опасений, но верится с трудом. Браслет-логгер заряжен на 87%, но для простого извлечения хватит и половины.

За чашкой кофе я бросил взгляд на стену, покрытую глубокими трещинами. Мелкие, аккуратные, будто шрамы. Одна за каждое выполненное задание. Подарок от моей первой «находки» — сколько ни замазывал, они вновь проступают, словно стремятся быть замеченными.

10:03 утра.

Дождь настырно стучит по козырьку над входом в здание вокзала, смешиваясь с гулом динамиков, объявляющих отправление поездов. Я прошел мимо касс, мимо зала ожидания, мимо усталых лиц. Моя цель была в подвале. Старые камеры хранения, те что уже не значились даже на схемах.

Дверь в подвал скрипнула, будто протестуя против вторжения. Воздух внутри был спертым, пропитанным запахом ржавого металла и сырости. Свет от одинокой лампы мерцал, отбрасывая дрожащие тени на ряды железных ящиков.

Ячейка №47.

Замок поддался после третьей попытки. Я тут же отвёл взгляд в сторону — крышка часов была распахнута, секундная стрелка билась в конвульсиях.

Они, казалось, были живыми. Серебряный корпус слегка пульсировал, словно дышал. Единственная стрелка дергалась, замирала, потом резко перескакивала на несколько делений вперед, иногда назад.

Смотреть на них напрямую настрого запрещалось. Прямой взгляд — это контакт. Контакт — это риск. С такими штуками вообще лучше трижды перестраховаться.

Перчатка отозвалась странной вибрацией, кожа под ней заныла — не боль, а что-то глубже. Ощущение, будто кто-то провел пальцем по моим воспоминаниям, перелистывая их как страницы.

Я положил часы в контейнер. Замок щелкнул.

10:37

Дождь резко усилился, и мне пришлось забежать в привокзальное кафе. Что ж, раз так, можно выпить чашку кофе — отпраздновать удачное извлечение, которое сулит не плохую прибыль. Черный. Без сахара. Пока ждал, провёл пальцем по контейнеру. Стрелка билась в яростном протесте, и это ощущалось даже сквозь свинец.

Внезапно запах кофейной гущи сменился резким запахом больничного антисептика. Перед глазами поплыли белые стены, мерцающие лампы дневного света, капельница у изголовья койки...

— Илюх, не делай такое лицо, — раздался знакомый голос.

Я тут же обернулся. Аня.

Она лежала на больничной кровати, бледная, но улыбающаяся. На тумбочке — та самая книжка, которую она читала перед операцией. "Большое сжатие".

— Все будет хорошо, — сказала она, протягивая руку.

Я автоматически потянулся в ответ, но в этот момент мир снова перекосило.

10:21

Я стоял в подвале, обхватив голову руками. Часы жгли ладонь.

Я скинул перчатку и сжал их в кулаке, чувствуя, как металл впивается в кожу. Из дальних уголков памяти начал всплывать новый образ – скамейка в парке.

Там, где мы сидели перед тем, как её положили в больницу. Где она смеялась, говоря, что после операции, наконец, уговорит меня правильно улыбаться, позируя для её картины. Где я в последний раз видел ее настолько живой.

Часы снова дернулись в моей руке.

Я понял — они не просто показывают время. Они показывают мое время. Самые важные моменты. Самые болезненные.И теперь они хотят, чтобы я прошел через них снова.

Я стоял на краю парка. Осенние листья шуршали под ногами, знакомый до боли звук. Впереди виднелась наша скамейка. Аня сидела там, закутавшись в мой старый свитер. Я столько раз порывался его выкинуть, но она объявила его своим собственным достоянием, и мне пришлось сдаться.

"Илюх, идёшь или как?" - её голос донёсся сквозь шелест листвы.

Ноги сами понесли меня вперёд. Каждый шаг давался с трудом, будто я шёл по дну океана. Но я должен был дойти и ещё хотя бы раз прикоснуться к ней.

Солнце пробивалось сквозь рыжие кроны деревьев, играя бликами на её лице. Она улыбалась, прищуриваясь от света, и в этот момент я забыл, что это всего лишь воспоминание. Забыл про часы в кармане. Забыл про Архив.

— Опять опоздал, — Аня протянула мне термос с чаем. - Как обычно.

Я взял термос, и пальцы на миг коснулись её руки. Тёплой. Настоящей.

— Слишком долго шнурки завязывал, — ответил я автоматически, и сердце сжалось от этой глупой шутки, которую я повторял каждый раз.

Она засмеялась, и я почувствовал, как тону в этом звуке. Пусть так будет всегда. Пусть этот момент растянется на вечность.Но что-то щёлкнуло в кармане. Часы, они напоминали о себе.

Я судорожно достал их и посмотрел прямо на циферблат. Секундная стрелка бежала в обратную сторону с удвоенной скоростью. Аня смотрела на меня и в её взгляде ощущалась уверенность и какое-то осознание неизбежности.

— Тебе пора, — сказала она мягко.

— Нет...

— Пора, Илюх, ты же знаешь. — Её рука коснулась моей щеки.

Секундная стрелка замерла.

10:18

Я снова стою в том подвале. В груди — ледяная пустота, которая теперь казалась ещё холоднее. Сердце колотилось в такт подрагиванию секундной стрелки. Часы лежали в открытой ячейке камеры хранения. Я взял их в руку без всяких предосторожностей, не отводя взгляда.

17:21 вечера

В другой руке оказался бумажный кофейный стаканчик. Я пил из него в привокзальном кафе перед первым падением в пропасть моих воспоминаний. Мне вдруг стало ясно, что именно нужно делать. Я поместил часы внутрь, накрыв пластиковой крышкой, и сразу почувствовал, как время вернулось в нормальный ритм. Странная вещь с этими реликтами — некоторые правила интуитивно становятся понятными прямо на ходу, не смотря на то, что противоречат всякой логике.

Двери вокзала захлопнулись за спиной с глухим стуком, отрезав меня от подвального полумрака. Я остановился, чувствуя впервые за долгое время, как дрожат руки. Не от усталости — от чего-то другого, забытого за два года пустоты.

Вечер встретил меня равнодушным холодом. Воздух пах мазутом, мокрым асфальтом и чем-то сладковатым — то ли жареными каштанами, то ли уличной выпечкой. Обычные запахи привокзальных мест. Они резали ноздри после больничного антисептика из воспоминаний.

Я нёс стаканчик-контейнер в руке, ощущая, как дрожит секундная стрелка.

"Время видит тех, кто не смотрит".

Чёрт бы побрал того идиота из Архива, кто составлял отчет. Ни слова о главном — о том, как этот треклятый механизм копается в твоей памяти, выдергивает наружу то, что ты годами пытался запрятать как можно глубже. Ни слова о том, как секундная стрелка впивается в сознание, словно крючок.

Я шёл по улице, не замечая направления. В голове пульсировала одна мысль: почему в отчете нет ни слова о таких эффектах? Может часы действуют на каждого по-своему. Может они сами выбирают, как поступать с тем, кому попадают в руки?

Глупость. Реликты — не живые. Они механизмы, пусть и непонятные.Но тогда почему они показали мне именно эти моменты?

Фонарь над головой замигал, осыпая дорогу мерцающими бликами. Я остановился, внезапно осознав, где нахожусь. Парк. Тот самый.

Я повернулся и быстро зашагал прочь, словно убегая от воспоминаний, которые пытались влететь в мою голову.

Тени парка тянулись ко мне, словно пальцы. Я замер на мгновение, почувствовав, как холодный октябрьский ветер пробирается под воротник. Где-то там, за поворотом аллеи, стояла наша скамейка.

«Не сейчас, дружище, нужно закончить дело», — приказал я себе.

Часы сквозь бумажные стенки своей темницы отозвались слабым теплом, будто не соглашаясь, но я уже повернулся спиной к парку и зашагал прочь, выверяя каждый шаг, словно пробираюсь по минному полю.

19:48. Локальное хранилище Архива.

Лифт с тихим шипением опустился на минус седьмой уровень. Я стоял неподвижно, глядя на свое отражение в полированной стали дверей — бледное лицо, мешки под глазами, сжатые губы. Вид такой, будто не спал неделю.

Двери открылись.

В кабинете Четвёртого Архивариуса пахло старым деревом и чернилами. За массивным дубовым столом сидел худой мужчина с седыми висками и немного поблекшими глазами.

— Ключник, — он отложил перьевую ручку, — я уже начал волноваться.

Я молча поставил на стол кофейный стаканчик.

— Что это? — Бровь Архивариуса поползла вверх.

— Стандартный контейнер не подошёл.

Мой ответ прозвучал не так холодно, как следовало бы — в нём явственно сквозило раздражение. Однако Четвёртый, похоже, не обратил на это внимания

— Интересно. Почему?

— Потому что ваш отчёт, — я намеренно сделал паузу, — неполный.

Архивариус медленно откинулся в кресле, сложив пальцы домиком.

— Неужели? Раскрой мысль.

— Эффект наблюдателя чушь. В отчёте сказано, что часы меняют свойства при изучении, по факту всё наоборот, они жаждут внимания. И их воздействие совсем иного характера.

Архивариус придвинулся в кресле ближе к столу, продолжая меня внимательно слушать.

— Не просто временные аномалии. Они показывают память.

На столе загорелась синяя лампа — предупреждающий сигнал системы безопасности. Архивариус не спеша провел рукой над сенсором.

— Извини, продолжай.

Я ощутил металлический привкус во рту.

— Они выбирают момент. Самый болезненный. И заставляют проживать его снова.

— И что, Ключник, ты прожил?

Ответом было молчание.

Архивариус потянулся к реликту, но я накрыл его ладонью.

— Почему в отчёте этого нет?

— Возможно, — голос Архивариуса стал мягким, как нож в масле, — потому что на других они так не действуют.

В кабинете повисла абсолютная тишина, даже секундная стрелка замерла на это мгновение.

— Вы что-то скрываете, — я чувствовал гнев, что странно, ведь всё это часть моей работы, и такие оплошности в отчётах встречаются постоянно.

— Мы всегда что-то скрываем. Это и есть Архив, — Четвёртый аккуратно пододвинул к себе бумажный стаканчик. — Но тебе, Ключник, я скажу одно: если реликт выбрал именно тебя, что бы раскрыть эту грань своих особенностей, может, стоит задуматься почему?

За окном кабинета, в глубине хранилища, на мгновение вспыхнули и погасли синие огни.

Архивариус №4 медленно провёл ладонью по пластиковой крышечке, будто гладя дикое животное. Он поправил очки и достал часы, рассматривая их. За тем трижды провернул безель против часовой стрелки, пока скрытые механизмы не издали серию щелчков — звук, напоминающий перезарядку старинного револьвера.

— Этот объект, — начал он, не поднимая глаз, — действительно мало изучен. Возможно, следует пересмотреть присвоенный ему класс угрозы.

Архивариус достал тонкую пожелтевшую папку с надписью «Приложение 4-Ф»

— Первое появление данного реликта в виде часов датировано 1978 годом. Леонид Дорофеев был астрономом-любителем, но с уникальным талантом. Он находил звёзды, которых не должно было быть.

Четвёртый Архивариус развернул передо мной чертёж — схему телескопа, испещрённую странными пометками.

— Так выглядел реликт до того, как слился с Дорофеевым, превратив его в Пророка. В ночь на 17 октября он записал в дневник: «23:47. Эти звёзды смотрят прямо на меня. 23:48. Мои часы остановились. 23:49. Они показывают 23:47. 23:50. Я помню, что будет дальше». Так часы начали перенимать в себя особенности реликта.

Архивариус перевернул страницу. Здесь была старая чёрно-белая фотография.

На снимке — мужчина лет сорока, сидящий за столом с этими часами в руках. Его лицо казалось размытым. Как будто кто-то пытался стереть его с фотобумаги.

— Он прожил после этого ещё шесть лет, — голос Архивариуса стал тише. — Каждый день делал короткие записи в свой дневник. Последняя гласила: «Я вижу мир в обратном свете. Время течёт назад к моменту, когда я ещё не знал, на что мы были способны». После его смерти часы стали реликтом и, по нашим сведениям, прошли через восемь рук. Жизнь их новых владельцев оказалась не долгой.

Я невольно потянулся к часам, но Архивариус едва заметным движением убрал их в ящик стола.

— Я скажу то, чего не было в отчёте. Официально это лишь гипотеза, но возможно они показывают разрывы. Моменты, когда кто-то пытался переписать реальность. — Он пристально посмотрел на меня, — А не официально... Как думаешь, почему они показали тебе именно твою боль? Может, потому что ты тоже хочешь что-то переписать?

Я на секунду задумался, и эта секунда растянулась в вечность… По крайней мере, в долгие минуты или даже часы размышлений. В то, что показал мне этот реликт и в то, чего показать не успел.

Аня. Сердце сжалось и тут же отозвалось омерзением к самому себя за то, что я выбрал именно такую аллегорию. Сердце… Ань, прости.

— Так, пожалуй, стоит их унести отсюда. — Перебил мои мысли Четвёртый, будто почуяв неладное, — Вот, изучи пока.

Архивариус положил на стол папку с очередным отчётом. Я понял это только тогда, когда он вышел из кабинета, унося часы в хранилище.

ОТЧЁТ АРХИВА: РЕЛИКТ № 042 «ОКНО ВЕРОЯТНОСТЕЙ»

Класс угрозы: 3 (когнитивно-опасный, требует изоляции)
Внешний вид: Овальное зеркало в раме из чёрного дерева (текущая форма может представлять собой любую отражающую поверхность).

Свойства:

Альтернативное отражение: Оказавшись в прямом поле зрения, показывает искажённую реальность — события, которые могли произойти, если бы ключевые моменты прошлого сложились иначе (исходная точка – наиболее актуальное воспоминание). Чем дольше контакт, тем детальнее и убедительнее картина.

Риски:

Каждое использование стирает часть исходного воспоминания.

Происхождение:
Обнаружено в доме купца Морозова спустя несколько лет после его смерти. Предположительно Морозов являлся Пророком.

Текущий статус:
Местоположение неизвестно. Последний инцидент: Архивариус №7 (Инициалы Р. З.) провёл 56 контактов за 18 часов (макс. длительность контакта — 7 минут). Результат — полная деконструкция личности (см. Приложение 9-C). Реликт уничтожен Архивариусом №7 (основная площадь взаимодействия критически повреждена, объект лишился своих особенностей).

Распоряжение:

Учитывая цикл регенерации, спустя 47 дней от даты составления данного отчёта всем сборщикам начать мониторинг с применением синхронитов. В случае обнаружения сборщикам 3-го уровня и выше самостоятельно произвести извлечение объекта. Сборщикам 1-го и 2-го уровня при обнаружении немедленно сообщить курирующему Архивариусу.

Рекомендации:

1. Извлечение — только в светонепроницаемом чехле.

2. При извлечении поддерживать непрерывный устный контакт с диспетчером.

3. Максимальное время прямого зрительного контакта с зеркальной поверхностью объекта — не более 10 секунд.

Примечание:
В журнале Архивариуса №7 перед инцидентом появилась запись: «Оно не меняет прошлое. Оно доказывает, что прошлое уже было изменено…».

Конец отчёта.
***

Я перечитал еще раз, медленно проводя пальцем по строке: «56 контактов за 18 часов». Что за безумие должно было твориться в голове у человека, чтобы снова и снова подходить к этому зеркалу, зная, что с каждым взглядом он теряет часть себя?

Четвёртый Архивариус вошёл в свой кабинет бесшумно:

— Ну что, Ключник, ознакомился?

— Что с ним случилось? — Я бросил папку с отчетом на стол. — Р.З. Ваш коллега. Человек, который должен был знать правила лучше всех.

— Знал. И осознавал все риски лучше любого из нас. Но он искал ответ.

— Четвёртый, твоя манера оставаться загадочным иногда напрягает. — Я время от времени позволял себе переходить со своим куратором на неформальный тон, особенно когда он начинал испытывать мои нервы, пусть и неосознанно.

— Ладно, Илья, подловил. — Наконец Архивариус посмотрел на меня. В его глазах мелькнула хитрая улыбка, — Только между нами. Он искал ответ на единственный вопрос, который имел для него значение: можно ли исправить то, что уже случилось. Я не вправе раскрыть тебе больше информации, это было для него слишком личным.

— И что, нашёл ответ?

— Нет. Только доказательство, что даже мы, Архив, не понимаем, как работает реальность. — Он на секунду задумался и достал из ящика стола записную книжку. — Р. З. смотрел в зеркало семь минут подряд. Самое долгое взаимодействие за всю историю наблюдений. После этого он начал «вспоминать» события, которые никогда не происходили. Мы все были уверены, что эти воспоминания лишь иллюзия, часть его помешательства, плата за контакт. Но...

Краем глаза я увидел как за окном, ведущим в глубины архива, пространство на мгновение озарилось синей вспышкой.

— В последние часы угасающего сознания, пока личность Р. З. не стёрлась окончательно, — продолжил Четвёртый, — он настаивал, что бы я проверил свои записи. «Ты уже начал догадываться», постоянно повторял он.

Архивариус протянул мне свою записную книжку, в ней была красной ручкой подчёркнута фраза: «Сегодня Р. З. доказал, что реальность может быть субъективна. Реликты продолжают переписывать книгу нашими руками.». Я посмотрел на Четвёртого, не понимая что всё это значит.

— Почерк мой, но я никогда не писал этой фразы. Посмотри, эта мысль записана вне контекста.

Фраза действительно выбивалась. Кажется, она бросалась бы в глаза, даже не будучи подчёркнутой.

— Так что, Ключник, если найдёшь этот реликт, старайся вообще не смотреть в него.

Архивариус подошёл к сейфу и достал вытянутый футляр, разделённый на двенадцать ячеек. По числу закреплённых за ним сборщиков. В каждой ячейке находился небольшой предмет — брелок-открывашка, монета, игральная кость и подобные безделушки.— Так, куда я перечень подевал? — Четвёртый шарил по своему столу, проверяя бумаги, — Илья, напомни, что ты отдавал для контакта?

Я потянулся к футляру и взял винную пробку. Когда месяц назад пришло сообщение с распоряжением доставить в Архив «небольшой предмет, с которым будет не жалко расстаться» эта пробка как раз лежала передо мной, она идеально подходила под описание.

— Так я первый? — все остальные ячейки были заполнены объектами.

— Официально отчёт должен быть оглашён завтра утром, но раз уж ты здесь дам тебе небольшую фору перед остальными сборщиками.

— Как щедро, всегда мечтал первым найти реликт, который может свести меня с ума.

— Ну и отлично, — Архивариус улыбнулся и захлопнул крышку футляра, — иди, исполняй мечту. Да, и ещё, так как Окно было уничтожено здесь, радиус поиска можно сократить до 5 километров.

Я кивнул, встал со стула и направился к выходу. Уже в дверях обернулся и спросил:

— Четвёртый, уже почти два года с тобой работаю, может пора бы тебе представиться?

Архивариус улыбнулся одними глазами.

— И.И. — коротко ответил он — ограничимся моими инициалами.

Вечерний воздух был влажным и тяжёлым, будто город накрыли мокрым полотном. В моём кармане лежала винная пробка — теперь уже не просто кусок коры, а объект-синхронит. Я шел по улицам, погруженный в мысли о природе этих странных артефактов. Синхрониты — уникальные инструменты Архива. Они не рождаются реликтами, но становятся чем-то большим, чем просто предметами.

Когда некоторые реликты слишком долго остаются без надлежащей изоляции, они начинают «заражать» окружающие предметы. Обычные вещи — монеты, ключи, даже пуговицы пропитываются эхом его силы. Они начинают стремиться к ближайшему реликту, за исключением тех, что изолированы в Архиве. Будто стрелка компаса, указывающая на север, но синхрониты действуют более изящно — они не показывают направление, но подсказывают, как искать.

Я шёл по опустевшим улицам, прислушиваясь к тихому шуму в голове. Это была не мысль, а скорее... ощущение. Как будто кто-то провёл тонкой иглой по извилинам мозга, оставив после себя лёгкое, но назойливое покалывание.

Квартира встретила меня привычным беспорядком и гробовой тишиной. Стол, заваленный отчётами Архива и коробками еды из доставки. Диван, на котором я теперь спал всё реже, предпочитая кресло у окна. На стене в кухне трещины — сегодня их стало на одну больше. Я вертел пробку в руках, пытаясь разгадать её новые свойства. В тишине квартиры даже дыхание казалось громким.

За окном медленно гасли огни города. Я сидел в кресле, чувствуя, как нарастает странное беспокойство. Не страх — скорее предчувствие. То самое ощущение, когда понимаешь: что-то идет не так, но не можешь понять что именно.

Я закрыл глаза, пытаясь отогнать тревожные мысли. Но они возвращались, как приливная волна — настойчивые, неумолимые. На грани сна и яви я ощутил до боли знакомый запах кофе с корицей и тут же провалился в небытие до самого утра.

Утро отзывалось привычным затхлым запахом моей захламлённой квартирки и привычно затёкшей шеей — опять уснул в кресле. Стоило выйти на улицу, как город тут же обрушился на меня мелким дождём и запахом мокрого асфальта и прелых листьев. Осень в этом году стояла странная — она будто застыла, поставив на повтор своё дождливое настроение.

Кофейня неподалёку только открылась, но внутри уже сидели несколько посетителей. С порога в нос ударил аромат свежесмолотых зёрен и сладковатый запах горячей выпечки. Я заказал эспрессо и булочку с корицей, сел за столиком в углу и достал винную пробку, положив её на салфетку. Ничего необычного — просто кусок коры, если не знать, что теперь это нечто большее.

Тут я ощутил какой-то странный, чуждый этому месту аромат. Сначала едва уловимо — тонкая нотка в воздухе, за тем более явственно. Запах отдалённо напоминающий масляную краску. Я посмотрел на пробку и взял её в руки. Запах стал более отчётливым. Поднёс синхронит к лицу и глубоко вдохнул. Точно, именно краска. Так пахло в Аниной мастерской...

Каждый раз, приходя туда, я сразу же натыкался на густой, насыщенный воздух — он будто висел плотной завесой, обволакивая всё вокруг. Не просто один оттенок, а целая палитра: едкий, сладковатый шлейф масляных красок смешивался с резким духом скипидара и терпкими нотами акрила. Где-то в этом коктейле проскальзывала лёгкая горчинка свежей олифы, древесная пыль от подрамников и что-то металлическое — может, тюбики, может, старые кисти и шпатели. Воздух казался почти осязаемым, как будто краски медленно растворяются в лёгких, оставляя не только запахи, но и некое послевкусие.

Я сделал глоток кофе, глядя в окно. Дождь рисовал по стеклу извилистые дорожки. Где-то среди этих улиц ждал переродившийся реликт, и теперь я знал, как его искать.Пробка лежала на столе, ничем не выдавая своей природы. Но запах краски, едва уловимый, упорно витал вокруг, как призрак забытой картины.

Я достал телефон и открыл карты. В обозначенном радиусе поиска нашлись лишь два места, которые подходили этому запаху — студия реставрации в старой части города и художественная школа не далеко от центра, почти на границе радиуса поиска. Ещё была картинная галерея и багетная мастерская, но эти варианты я исключил сразу. Пробка пахла не готовой картиной, а самим процессом творения.

Мой старый внедорожник стоял припаркованный возле подъезда. Три года назад я провёл ему масштабную реанимацию, перебрал всё, что было можно. Мы мечтали поехать на нём в Карелию...

Первым пунктом назначения была выбрана художественная школа, как самая отдалённая точка. Двигатель завёлся с пол-оборота и шины зашелестели по мокрому асфальту в сторону центра города. Через несколько минут пути я поднёс пробку к лицу. Мне показалось, что запах стал менее отчётливым, а, проехав ещё немного, я почти перестал его улавливать. «Ага, значит не туда» — сказал сам себе негромко и развернул машину, направив её в сторону студии реставрации.

Получается запах, исходящий от синхронита, не просто подсказывает место нахождения реликта, но и меняет свою интенсивность в зависимости от удалённости. Вдруг стало понятно, что сегодня я точно найду этот объект и мне почему-то стало не по себе от этой мысли. За, не полные, два года службы в Архиве я провёл не меньше двух десятков извлечений, но сейчас во мне закипало какое-то непривычное чувство.

Возле дверей студии я сверился с синхронитом. Запах вернулся, но нельзя было сказать, что он ощущался более отчётливо, чем в кафе. Студия оказалась небольшим помещением с множеством картин, стоящих вдоль стен. В углу расположился мольберт с незавершённой работой. По центру зала находился стол, уставленный початыми бутылками и тарелками с заветревшимися салатами и закусками. Видимо вчера вечером здесь кто-то неплохо погулял. На кушетке рядом спал, судя по всему, хозяин всего этого бардака. Запах здесь разительно отличался — воздух был спёртым и тягучим, в нос ударило какой-то кислятиной, похожей на перегар.

Я вернулся в машину и задумался, положив руки на руль. В голове всплыла карта и мысленные круги вокруг точек на ней. Если предположить, что запах всё-таки усиливается по мере приближения к объекту, то реликт должен находиться на приблизительно равном удалении как от студии, так и от кофейни возле моего дома.

Я достал из нагрудного кармана небольшой наушник, который в Архиве почему-то называли служебным терминалом. Вдел гарнитуру в ухо и нажал единственную кнопку для связи. Кнопка вызова провалилась с тихим щелчком, и уже через секунду я услышал машинный голос:

— Здравствуйте, вы позвонили в Главный Архив. Пожалуйста, представьтесь и назовите код.

— Ключник. Три-четыре-семь.

Пауза. Тишина на другом конце была плотной, будто система сканировала мой ответ.

— Подтверждено. Какое требуется действие?

— Прошу соединить меня с моим диспетчером, спасибо.

Я ухмыльнулся сам себе — ответ прозвучал так, будто общаюсь не с машиной, а с живым оператором. Старая привычка. Еще с тех времен, когда, будучи программистом, я писал код для ботов и знал, как глупо звучат автоматические системы, если с ними не общаться, как с людьми.

Пауза, затем щелчок. Сразу после в наушнике раздался молодой женский голос, показавшийся мне необычайно живым на контрасте с проигранной только что записью.

— Ключник, добрый день. Я Ваш новый диспетчер.

— Добрый. Как я могу к Вам обращаться?

— Дарья, я новень... ой...

Она резко оборвалась. Я буквально услышал, как она закусила губу.

Мне сразу стало ясно, в чём было дело — имена в Архиве под запретом. Для всех, кроме Архивариусов.

— Расслабься, Дарья, — я невольно улыбнулся, представляя её реакцию вживую, — мы никому не расскажем. Меня зовут Илья. Вот, теперь мы оба нарушили правила.

Несколько секунд тишины и следом слабый вздох облегчения.

— Спасибо...— голос её дрогнул. —Просто я новенькая, ещё не до конца запомнила все правила...

Я услышал, как она смущённо улыбнулась.

— Что ж, теперь о деле, сможешь мне кое в чём помочь?

— Да, конечно, Иль... Ключник, внимательно слушаю.

— Значит так, — начал я, — мой синхронит выполняет свои функции за счёт генерации запахов того места, где находится реликт...

— Ого, это же… ага, винная пробка, да? Символично. — Перебила меня Дарья.

— Согласен, но, можно я закончу мысль?

— Прости-прости, конечно, молчу. — Затараторила она, вызвав на моём лице непроизвольную улыбку.

— Так вот. Запах примерно одинаковой силы исходит от пробки в двух локациях: моё нынешнее местоположения и кофейня возле моего дома. Следовательно, реликт находится на равном удалении от этих двух точек.

— Тааак, — протянула Дарья. На фоне её голоса были слышны звуки удара пальцев по клавиатуре. — Ты сейчас возле студии реставрации, верно? Запах как-то связан с этим местом?

— Да, это отчётливый запах краски, вернее смесь запахов, скорее всего какая-то художественная мастерская.

— Сейчас поищу, одну минуту. — Снова звуки клавиатуры и клацанье компьютерной мыши. — Вот, кажется, нашла. Примерно в равной удалённости от этих точек только одно место подходит под описание. Лофт одного художника, нашла его страничку в сети, сейчас отправлю геолокацию на твой телефон.

Десять минут спустя я стоял перед старой водонапорной башней из красного кирпича. Запах краски, источаемый винной пробкой, теперь окружал меня, со всех сторон. Массивная железная дверь, изрисованная граффити оказалась не заперта.

Первый этаж представлял собой импровизированную галерею — все стены были увешаны картинами в каком-то современном стиле. Полное отсутствие окон на этом этаже компенсировалось искусственным освещением. Мне стало не по себе от такой резкой смены обстановки. Как зайдя в избушку, ты вдруг обнаруживаешь себя во дворце.

Я понял, что запах значительно ослаб, практически испарился. Достал синхронит и поднёс к носу. Пробка не пахла абсолютно ни чем.

— Диспетчер, ты ещё здесь? Кажется, нашли.

— Да, я на связи. Ты уверен?

— Синхронит отработал и запах исчез. Но я его всё ещё чувствую, иду на второй этаж.

— Хорошо, не забывай про непрерывный устный контакт.

— Может тебе стихи почитать?

— Хоть стихи, хоть анекдоты, хоть проповедь, главное постоянно говори что-нибудь.

Я начал читать стих, заученный специально для таких случаев. Рассказывать что-то означало задумываться над разговором и отвлекаться от дела, а так можно было сосредоточиться, оставаясь на связи.

Второй этаж оказался жилым. Свободное, полностью открытое пространство совмещало в себе кухню, гостиную и спальню, отделённую распахнутой шторой. По кругу много окон, но из-за пасмурной погоды здесь было несколько темнее, чем внизу. И тоже никого. Оставался третий этаж. Запах усиливался, а перед лицом всплывали образы старой мастерской Ани.

Поднявшись, я увидел загромождение из холстов, недописанных картин, тюбиков с краской и прочей художественной утвари. Сделав шаг вперёд, я интуитивно зажмурился и отвёл взгляд. Боком ко мне стояло зеркало примерно два метра в высоту.

— Нашёл! — Я резко прервал стихотворение.

— Ты уверен? Что там?

— Зеркало, большое, как его тащить то, чёрт.

— Ты уверен, что это реликт?

— Ну, — я огляделся, — ничего более похожего здесь нет. Хотя ты права, нужно убедиться. Не хотелось бы притащить эту дуру в Архив и узнать, что я ошибся.

— Главное постоянно говори, контакт не более 10 секунд.

Я продолжил читать заученный стих, подходя к объекту. Сердце пыталось ускориться, но каким-то волевым решением мне удалось заставить себя успокоиться. Сейчас. Я перевёл взгляд на зеркало, перейдя на счёт.

— Один, два, три, четыре...

— Ключник?

— Диспетчер, ничего не происходит.

— Что ты видишь?

— Себя, картины в отражении… погоди!

Я резко обернулся. Спиной ко мне на табуретке возле мольберта с недописанным портретом сидел мужчина. Раньше я не замечал его, потому, увидев в отражении, подумал, что это воздействие реликта. Но нет, он действительно был здесь.

— Ключник, что там?

— Кажется это не оно... Погоди минутку, проверю кое-что?

— Хорошо, только говори.

Я продолжил читать, подходя к мужчине ближе. Художник сидел неподвижно, но теперь я услышал, что он что-то шепчет, совсем тихо. Его лица по-прежнему не было видно, но я понимал, что он уставился в экран телефона, который держит перед собой. Вдруг в нос ударил больничный запах. Он точно исходил от винной пробки, которая всё ещё была сжата у меня в руке.

Я невольно вспомнил последний день, в который видел свою жену живой. Вспомнил хирурга с помятым не выспавшимся лицом. Вспомнил, как он уверял меня, что всё будет хорошо и просил не волноваться.

Запах сменился. Теперь я чувствовал лёгкий, едва уловимый шлейф, такой же кислый, как в реставрационной студии. Мой взгляд упал на телефон в руке мужчины и экран тут же вспыхнул. На нём был тот самый хирург, я слышал, как он называет себя опытным доктором с многолетним стажем, за тем звук удара и ломающейся челюсти. Видел, почти ощущал, как меня оттаскивают от него в сторону. Этого не было на самом деле, но сейчас казалось, что всё происходило именно так.

Экран загорается белым и на нём появляется другое изображение. Парк. Аня стоит, оперившись рукой о моё плечо. Я, сидя на корточках, завязываю шнурок на её кроссовке. Всё выглядит странно — мы оба старше лет на десять, но это точно мы. Я смотрю на неё сквозь тёмные очки, она улыбается, кокетливо поправляя чёрную прядь волос. Издалека доносятся обрывки каких-то фраз, и вдруг: «Илюх! Отвернись! Сейчас же!».

Я резко поворачиваю голову в сторону, и чувствую, как мир плывёт перед глазами.

— Есть, нашёл, всё нормально!

— Точно? Перепугал меня! Что там произошло? Ты молчал больше двадцати секунд, я не могла до тебя докричаться.

— Реликт это телефон художника. Чёрт! Не учёл, что его экран тоже отражающая поверхность.

Я огляделся — на столике возле мольберта лежала тряпка, испачканная разными красками. Судя по всему, художник вытирал об неё кисти. Сойдёт. Расправил, сложил крест-накрест и, не глядя, вытащил телефон из рук художника. Он продолжал шептать, не обращая на мои действия никакого внимания. Я завернул телефон в тряпку и плотно обмотал чёрной изолентой.

— Диспетчер, готово. Всё прошло успешно, разве что...

— Что? Ты в порядке? — её голос был полон волнения и немного дрожал.

— Я в порядке, а вот художник… кажется, он слишком долго сидел в телефоне. — Я сказал это серьёзно, но фраза прозвучала как глупая и неуместная шутка. — Пришли корректоров, дальше их работа. И ещё… Дарь, ты молодец. Вытянула меня.

— Да, спасибо, — было слышно, что она смутилась, хотя всё ещё сильно нервничала, — высылаю корректоров. Вам необходимо немедленно доставить реликт в Архив и передать курирующему Архивариусу, — почти шепотом — До свидания, Илья.

Корректоры. Как по мне слишком много пафоса в этом названии. Мой первый диспетчер объяснял, что они исправляют «ошибки», которые появились из-за влияния реликтов. Будто корректируют текст — что бы простые обыватели не замечали те странности, которые происходят вокруг. Уже отъезжая от этой водонапорной башни, в зеркало заднего вида я заметил, как возле входа остановился микроавтобус — корректоры, оперативно работают.

Дверь в кабинет Архивариуса №4 была приоткрыта, но его на месте не оказалось. Я прошёл внутрь осматриваясь. Взгляд упал на открытый отчёт, лежавший на столе.

ОТЧЁТ АРХИВА: РЕЛИКТ № 063 «ЕДКИЙ ДЫМ»

Класс угрозы: 4 (когнитивно-деструктивный, массовый тип воздействия)

Внешний вид: Простая деревянная курительная трубка с потемневшим мундштуком. При активации выделяет густой серый дым, не рассеивающийся в течение нескольких часов.

Свойства:

1. Гипертрофия восприятия: Дым резко обостряет все чувства и эмоции субъекта, доводя их до предела. Страх становится паникой, боль — невыносимой агонией, а радость — экстатическим бредом.

2. Каскадный эффект: Чем дольше контакт, тем сильнее искажается реальность. Звуки превращаются в рёв, свет — в ослепляющую вспышку, тактильные ощущения — в пытку.

3. Нестабильность: На поздних стадиях контакта субъект начинает «заражать» окружающих — их эмоции также усиливаются до критического уровня.

Происхождение:
Неизвестно. Последнее упоминание в отчёте Архива от 3 апреля 1986г.

Текущий статус:

Реликт находится в симбиозе с субъектом «Солдат» (см. Приложение 4-Н). После слияния субъект приобрёл статус Пророка.
Зафиксировано формирование нового реликта неизвестной природы. Особенности, внешний вид и класс угрозы не определены.

Рекомендации: Немедленное извле…

***

— Так, Ключник, эта информация предназначена не тебе. — Архивариус, появившийся из ниоткуда, захлопнул папку с отчётом и убрал её в ящик стола. — Это задание для корректоров.

Я положил свёрток с реликтом на стол. Четвёртый даже не взглянул — его руки сами нашли край изоленты и начали методично разматывать тряпку.

— Меньше трёх часов, — сказал он, наконец, продолжая распаковывать свёрток, — официально отчёт был оглашён в 10:00 утра. Ты побил все рекорды, Ключник.

Я промолчал. В Архиве рекорды — не повод для гордости.

— Половина сборщиков даже не успели ознакомиться с материалами, — продолжил он. — Теперь на тебя будут косо смотреть. Да и на меня тоже.

Я пожал плечами:

— Пусть смотрят. Я тут ни с кем не соревнуюсь. Просто так вышло, повезло.

— Я бы не рискнул назвать такой опыт общения с реликтом везением, — И.И. поправил очки и развернул последний слой ткани, подняв телефон перед глазами.

Экран вспыхнул, подсвечивая лицо Архивариуса. Четвёртый внимательно изучал то, что прямо сейчас показывал ему реликт, я же про себя вёл отсчёт времени. На девятой секунде Архивариус положил телефон на стол экраном вниз.

— Значит, целых двадцать секунд, да?

— Да, может чуть больше, если верить диспетчеру.

— А вы, я смотрю, подружились, — как будто невзначай бросил мне И.И., убирая телефон в сейф, — напомни, как её имя?

Так вот в чём дело. Он ведёт к тому, что мы попались, нарушили одно из правил. Ладно, пусть так.

— Ещё кто-то в курсе? — спросил я, стараясь, что бы мой тон оставался отстранённым.

— Расслабься, Илья — Четвёртый специально повторил мою фразу, напоминая об инциденте, — Доступ к каналу связи подчинённых агентов есть только у их куратора. Думал, ты знаешь. В любом случае, что ни делается, то к лучшему, верно? Я слышал, как она пыталась докричаться до тебя, но ты не реагировал на свой позывной. Если бы она не назвала тебя по имени, скорее всего корректорам пришлось бы работать не только с художником. Так что, пожалуй, я забуду об этой вашей оплошности.

Уже почти два года работаю с Четвёртым, но никак не могу его раскусить. То ли он очень умный, то ли очень хитрый. Скорее всего — и то и другое.

— С этим как быть? — я достал из кармана синхронит.

— Можешь оставить на память. — И.И. лукаво улыбнулся, будто знает что-то, что неизвестно мне и просто наблюдает за мной, как за подопытным кроликом.

— Может лучше сдать?

— Теперь это обычная винная пробка, она выполнила свою задачу, так что хочешь, оставь себе, а нет, так просто выбрось. — Архивариус положил передо мной на стол банковскую карту. — Вот, здесь всё, и за «окно», и за «часы», и за скорость. Отдохни, развейся. Устрой себе отпуск. Пока что информации о новых объектах, находящихся в открытом доступе, у нас нет.

Я взял свой гонорар и направился к выходу. Прежде, чем коснуться дверной ручки, я решил спросить:

— Четвёртый, а что будет, когда мы соберём все? Конец моей работе?

— Не думай об этом. Архив в нынешнем виде существует почти двести лет, а сколько у нас было предшественников, я даже предположить не могу. За всю историю реликты не раз собирали вместе и что с того, мы всё равно продолжаем их искать? Нет, Ключник, поверь мне, на твой век работы хватит.

Солнце ударило в глаза, когда двери архива оказались за моей спиной. Неожиданно светло и тепло после утренней промозглой хмури. Над мокрым асфальтом поднималась белая дымка пара, будто осень решила ненадолго прикинуться летом.

Я шёл, глядя себе под ноги — жёлтые кленовые листья, оранжевые, алые. Они хрустели под ботинками, как тонкое стекло. Где-то в голове уже крутилось: «Аня любила это время года. Говорила, что осень — единственный сезон, который умеет красиво умирать».

В воспоминаниях всплыло помятое лицо того доктора. Я ведь видел его состояние. Отчётливо помню, как во мне зародилась какая-то тревога в тот момент, но я ничего не сделал. А ведь мог. И, если бы я действительно сломал в тот день челюсть этому гаду, операция была бы перенесена. И проводил бы её уже другой хирург, пусть даже не с таким богатым стажем, но, по крайней мере, без похмельной дрожи в руках. Неужели я мог всё изменить — эта мысль разрезала мою голову, словно хирургический скальпель.

Окно вероятностей. Глупая шутка того, кто придумал название для этого реликта. Скорее уж «Окно несбывшихся надежд»! А может и правда? Где-то в другом мире я свернул ему челюсть. Операция прошла успешно, и всё закончилось... нет, продолжилось хорошо?

Я вдруг понял, что снова пришёл в тот самый парк. Нашу скамейку заняла какая-то влюблённая парочка. Я сел неподалёку, разглядывая окружающее меня пространство. Желтые листья клёнов лежали на земле, как пролитая акварель. Красные гроздья рябины — капли крови на фоне осеннего парка. Даже трава ещё зеленела кое-где, будто забыла увянуть. Те двое на нашей скамейке что-то бурно обсуждали. Девушка смеялась, махала руками.

Я вспомнил Аню на этом самом месте. Вспомнил до мельчайших деталей — как морщинки у глаз появлялись, когда она смеялась, как прикусывала нижнюю губу, когда сосредотачивалась. Её губы, глаза… И тут меня пронзило — я не могу вспомнить цвет её волос.

Сердце забилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки. Я лихорадочно достал телефон, чувствуя дрожь в руках, когда открывал галерею. Экран обжигал под внезапно оледеневшими пальцами. Вот она — на последнем фото: стоит у мольберта, в растянутом свитере, который когда-то был моим. Улыбается. Но... Я водил пальцем по экрану, увеличивая изображение. Каштановые? Русые? Может, с лёгкой рыжиной? Фотография словно мутнела на глазах, цвет расплывался, убегал от меня. Голова раскалывалась. В висках стучало: десять секунд.

Десять секунд — максимальный безопасный контакт с тем реликтом. Значит, вот каким воспоминанием я заплатил за этот взгляд в зазеркалье. Реликт аккуратно вырезал оттенок её волос, подсунув взамен ядовитую надежду — знание, что где-то существует мир, в котором, возможно, она осталась жива.

Следующее утро встретило меня серым мраком квартиры. Дождь методично отбивал свою мелодию по оконному отливу, отдаваясь в голове вчерашними воспоминаниями о невозможном. Я встал и медленно подошёл к настенному календарю. Рука на секунду дрогнула и замерла прежде, чем я оторвал очередную страницу. 23 октября. Ровно два года.

Я достал из шкафа свой старый свитер, который Аня когда-то присвоила себе, протестуя против моей попытки его выбросить. «Этот уродец теперь мой, смирись», — сказала она, закутавшись в него с головой. Ткань всё ещё пахла красками — едва уловимо, но достаточно, чтобы на секунду сжать горло.

— Герберы, — коротко бросил я продавцу в цветочном киоске. — Все, что есть.

Жёлтые, алые, белые, оранжевые — я выгреб из киоска все, которые были в наличии.

«Розы — пошлятина, а вот герберы — большие разноцветные ромашки. Это же так романтично!»

Она тогда, на первом свидании, с ехидной ухмылкой сунула мой букет роз какой-то незнакомке на соседней скамейке и потащила меня выбирать «правильные» цветы.

Кладбище. Её могила больше напоминала храм древнего божества. Не для молитв. Не для скорби. Храм памяти. К прошлой годовщине здесь уже всё выглядело именно так — массивная мраморная глыба, где она была высечена в своём вечном обличье: у мольберта, в том самом свитере, с кистью в руке. Казалось, ещё мгновение — и губы дрогнут, она обернётся, скажет что-нибудь вроде «Ну сколько можно пялиться, иди сюда». Я положил герберы на мраморную плиту, провёл ладонью по её волосам, высеченным в камне.

— Два года, Ань… — сказал вслух.

Тишина в ответ.

Я ждал, что сейчас нахлынет — боль, ярость, пустота. Но ничего не пришло. Только странное, почти невесомое чувство, будто я стою не здесь, а где-то рядом, в параллельном мире, где она всё ещё жива.

Взгляд упал на надпись возле её ног:

while (love) { remember(); }

// Ты перемещена в папку "вечность"

Не эпитафия. Строка кода, записывающая её в мою собственную вечность.

Я закрыл глаза, пусть теперь мне не удавалось вспомнить цвет её волос, но я точно помнил их запах — густой, цветочно-пряный. С лёгким шлейфом ароматов из её мастерской. И вдруг в нос ударило чем-то резким, выдернув меня из воспоминания. Сначала общим фоном какая-то влажная затхлость, будто старая пыльная мебель в сыром помещении. Потом — табак, но не свежий дым, а въевшийся в стены, смешанный с гарью старой пепельницы. И поверх всего — резкая нота бензина вперемешку с запахом спирта. Я инстинктивно задержал дыхание.

Откуда? Кладбище было пустым. Ни машин, ни людей — только мелкий холодный дождь. Но запах никуда не уходил. И тут меня осенило. Я сунул руку в карман, нащупывая пробку, которую забыл выбросить. Когда поднёс её к лицу, запах ударил в нос с новой силой. Не может быть. Синхронит уже выполнил свою функцию, нашёл телефон художника. Архивариус говорил, что теперь это просто безделушка. Но он всё ещё работает и это значит, что где-то по близости находится, нет, не просто находится — внезапно появился новый реликт.

Ветер донёс хруст гравия, заставив меня оглядеться. По грунтовой дороге между кварталами кладбища ехал чёрный микроавтобус. Готов спорить — это были корректоры. Автомобиль выехал с территории, и я тут же направился в ту сторону, откуда он появился. По пути прислушивался к запаху, который с каждым шагом становился всё отчётливее.

Возле кладбищенской сторожки запах стал почти невыносимым. Теперь бензин перекрывал все остальные тона, будто меня ткнули носом в горловину бензобака. Голова кружилась, дышать стало практически невозможно, но стоило мне взяться за дверную ручку, как запах растворился, отпуская мои рецепторы. Голова прояснилась.

Дверь не заперта. Внутри — душная темнота, пропитанная тем самым коктейлем из табака, спирта и затхлости. Вот оно, старое пыльное кресло возле стола, пепельница с папиросными окурками, банка с прозрачной жидкостью — видимо запах спирта исходил от неё.

Сторож застыл в кресле. Его лицо сковала гримаса предсмертной агонии, а на горле чётко проступала багровая полоса — словно от верёвки или, быть может, электрического кабеля. Со стороны можно было подумать, что его задушил какой-то собутыльник в пьяной ссоре, но теперь я понимал, что произошло на самом деле.

Взгляд скользнул по стене. Фотография: двое молодых парней в форме времён Афганской войны. Один из них — определённо этот мужчина, только много лет назад.

Субъект «Солдат» — всплыли в памяти строки из отчёта Архива. Задание для корректоров.

Художник, сторож — испорченные страницы в книге реальности, по мнению Архива. И корректоры, они не исправляют опечатки. Они вырывают целые главы. А мы потом собираем клочки, даже не зная, какой там был текст.

Бензин, этого запаха здесь нет. Не уж то реликт уже изъяли? Я надел перчатки и принялся осматривать помещение. Возможно, стоило поскорее отсюда убраться, но сейчас мне было всё равно. Те оставшиеся во мне жизненные идеалы, за которые я цеплялся последние два года, растаяли с приходом понимания того, чем на самом деле занимается Архив.

Свет фонарика, включенного на телефоне, выловил какой-то отблеск. Я присел и достал из-под кресла бензиновую зажигалку. Её корпус представлял собой гильзу от крупнокалиберного патрона. Кустарная гравировка «Гори, но не сдавайся» на корпусе. Не девиз — приказ самому себе, выцарапанный в металле человеком, точно понимающим цену этих слов.

Взгляд сам потянулся к мертвецу. Его руки лежали на подлокотниках ладонями вверх, застывшие в жесте, которым он то ли пытался что-то отдать, то ли не выпускал до последнего. Кожа ладоней была покрыта грубыми, оплывшими рубцами. Следы ожогов, тех, что остаются, когда человек вцепляется во что-то раскалённое и не разжимает пальцев, даже когда огонь, сорвав кожу, начинает грызть мышцы и сухожилия. Казалось, его руки помнили, каково это — вырвать из пламени чужую жизнь.

Не знаю, что страшнее — боль, которую пришлось пережить этому солдату, или холодный расчёт Архива, годами прикрывающегося маской праведников. Корректоры, убивающие людей. Сборщики, подбирающие то, что осталось от Пророков. Архивариусы... Чего они на самом деле хотят?

Я сжал зажигалку. Нет уж, этот реликт они не получат.

Но как быть? Мысли метались, как пойманная в ловушку птица. Синхрониты... Они обязательно почувствуют, пусть не прямо сейчас, но скоро. Решение пришло практически мгновенно — нужно создать ложный след. Взгляд метался по сторожке в поисках того, что можно было выдать за реликт. Есть, вот оно. Портсигар, лежавший на столе, отполированный тысячами прикосновений. Идеально!

Он, как ни что другое, подходит под тот объект, который некогда слился с «Солдатом». Возле машины я вытряхнул две оставшиеся папиросы. Отрыл в багажнике несколько свинцовых контейнеров, подбирая подходящий по размеру. Портсигар и зажигалка сели в него почти идеально, как сложившийся пазл. Я спрятал контейнер в небольшую нишу под запасным колесом.

Дождь усилился. Сидя в машине, я прислушивался к тому, как капли бьют по крыше. Прислушивался к своим эмоциям. Не страх. Не ярость. Простое холодное понимание — Архив убивает Пророков. Не монстров, не безумцев, а обычных людей. Даже тех, кто вытаскивал других из огня ценой собственной боли. Кто горел, но не сдавался.

Вечером, сидя перед бутылкой красного сухого вина, я вдруг понял, что уже несколько минут ни о чём не думал. Сегодня все мои мысли должны были принадлежать только Ане. Я должен был пить это кислое вино, которое она почему-то очень любила, но бутылка «Шато-Квантум» оставалась запечатанной, а память упорно возвращала меня к сторожке, где мне, наконец, раскрылась истина. Я прекрасно понимал, что в любой момент в мою дверь могут настойчиво постучать, или же напротив — бесшумно войти корректоры, и тогда меня ожидает участь «Солдата».

Но теперь мне было абсолютно плевать. Единственным, на чём я держался последние два года, была уверенность, которую мне внушил Четвёртый: «Архив удерживает наш хрупкий мир от хаоса, который несут в себе реликты».

Ощущение ясности и прозрения охватило меня, словно шоры сорвали с глаз загнанной лошади — Архив не просто собирает реликты, он вырывает их из Пророков. Вот что значит «извлечение» на самом деле. Корректоры обычные убийцы, а мы, сборщики, расходный материал. Слепые курьеры, доставляющие опасные объекты в Архив. А Пророки? Просто люди, которым не повезло оказаться выбранными реликтом.

Спустя час размышлений я всё же освободил бутылку вина от пробки, до краёв наполнил бумажный стаканчик из-под вчерашнего кофе и выпил залпом. Ну и кислятина, Ань. В голове начало немного шуметь с непривычки. Я налил снова и едва собрался выпить, как мой телефон разразился мелодией. Номер был незнакомый. После нескольких секунд раздумий я принял вызов и поднёс телефон к уху.

— Привет, Илья, как ты там?

Голос в трубке как удар под дых. На мгновение мне показалось, что это голос Ани.

— Это я, Дарья, твой диспетчер, узнал? — Её фраза вывела меня из ступора, но заставила почувствовать безграничное отчаяние.

Я сделал пару глотков прежде, чем ответить.

— Привет. Я в порядке. Что-то случилось?

— Нет, ничего такого, — Дарья сделала паузу, будто переложила телефон в другую руку, — просто вчера… Контакт ведь длился вдвое дольше допустимого времени, а в отчёте Архива указано…

— Да, одно воспоминание этот реликт у меня успел забрать.

Тишина. В трубке послышался лёгкий скрежет — возможно, она провела ногтем по корпусу телефона.

— Я забыл цвет волос моей жены, даже на фото теперь не могу различить.

— А, ну это не смертельно, — Дарья фальшиво рассмеялась. — Просто попросишь её, и она тебе напомнит.

— Даже если бы это было возможно… — Я замялся, продолжать фразу казалось бессмысленным.

Дарья в трубке то ли вдохнула, то ли выдохнула, в этом звуке ощущалась какая-то дрожь. Кажется, она всё поняла.

— Дарь, мне как раз нужна твоя помощь. Можешь найти всю информацию по корректорам? Всё, что есть.

Она всхлипнула, будто смахнув слезу и ответила:

— Да, сейчас, только доберусь до ноутбука.

Я поставил стаканчик с вином на стол, стараясь не сжать его слишком сильно. В трубке послышались приглушенные звуки – шуршание, затем ритмичные щелчки клавиш.

— Нашла что-нибудь? — Спросил я, допивая вино.

— Почти ничего... — её голос звучал рассеянно. Она сосредоточенно изучала документы. — Корректоры отдельное подразделение Архива, что-то вроде спецгрупп. В документах их называют «специалистами по работе с последствиями». Но что именно они делают, нигде напрямую не указывается. Всё написано казённым языком: «обеспечение информационной чистоты», «локализация аномальных проявлений»...

Я слышал, как она щёлкает мышкой, переходя от одного файла к другому.

— Странно... — вдруг произнесла она, и в её голосе появилась лёгкая настороженность.

— Что?

— Здесь лежит... Этого не должно быть в открытом доступе.

— Что именно?

— Акт на списание из отдела коррекции. Тут всё: дата, место, идентификатор субъекта...

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Ты открыла его?

— Да... — её голос замедлился. — Это похоже на отчёт архива, но… Чёрт!

— Дарь?

— Подожди... — её голос стал напряжённым. — Файл только что исчез. Буквально на моих глазах.

— Ты успела что-то прочитать?

— Немного... — она задумалась. — Только начало. Там был указан субъект «Солдат» и…

Она вдруг замолчала.

— И?

— И говорилось, что он Пророк. Я успела скопировать файл.

Я медленно выдохнул.

— Перешли мне.

На другом конце провода наступила тишина.

— Дарья?

— Да... да, конечно. Сейчас.

Её голос снова стал обычным. Казалось, она просто отвлеклась на секунду.

— Только... не говори никому, что я это сделала, ладно?

Я усмехнулся.

— Кому я скажу?

— Ну... Архивариусу, например.

— Не переживай. Я могила.

Через мгновение телефон дрогнул — файл пришёл.

Я ещё не открыл его, но уже знал, что найду внутри.

АКТ НА СПИСАНИЕ
Оперативная группа №12 в составе трёх специалистов.

Субъект «Солдат» (Михеев В.В.)

Статус: Пророк 2-й категории

Локация: сектор 18 (Северное кладбище).

Основания для списания:

1. Доступ к «Изначальному тексту»:

Субъект демонстрировал знание событий в их «первичной редакции».

2. Прижизненное формирование неустановленного реликта.

Объект не удалось выявить стандартными методами. Класс угрозы не определён.

3. Риск распространения:

Зафиксированы неоднократные попытки передачи информации третьим лицам.

Процедура списания:
Дата: 23.10

Время: 11:36

Метод:Протокол «Бытовой инцидент» (механическая асфиксия).

Ключевые наблюдения:

Субъект оказал неожиданное сопротивление (физическое воздействие без прямого контакта).
Все члены группы ощущали фантомное давление в области горла.

Зафиксирован эффект «эха» (повтор действий субъекта с задержкой около трёх секунд).

Последние слова субъекта: «Вы не умеете ощущать по настоящему» (записаны на логгер).

Старший группы: корректор М.С. Позывной «Графит».

Утверждаю:
Архивариус №12 (личная печать).

Распоряжение:

1. По истечении 72 часов с момента списания осуществить извлечение новообразовавшегося реликта.

2. Ограничить доступ к локации до момента извлечения.

3. Инициировать проверку всех лиц, контактировавших с субъектом последние трое суток.

Примечание Архивариуса №4:

Извлечение поручить сборщику с позывным «Ключник».

***

Я перечитал отчёт, пытаясь собрать мысли в единое целое. "Солдат" успел потрепать корректоров перед смертью — не зря в акте упомянули "неожиданное сопротивление". Такие люди не сдаются без боя.

Телефон дрогнул в руке — Дарья.

—Ты прочла. — Сказал я, не дожидаясь её слов.

— Илюх… что это…— её голос прерывался на каждом слове. — Это же… Они убили его?

— В Архиве это вежливо называют списанием.

— Но... Пророки же опасны, разве нет? — она говорила быстро, слова будто спотыкались друг о друга. — В инструкциях сказано, что они...

— В инструкциях сказано, что Пророки потенциально опасны. Но там не сказано, что они тоже люди. Что «Солдат» прошёл Афган, прошёл огонь. Для чего? Что бы его задушили, как последнего пьяницу, инсценировав бытовуху.

Тишина, потом шёпот:

— Откуда ты столько знаешь?

Перед глазами встала сторожка: запах бензина, перекошенное лицо в полумраке. Зажигалка из гильзы, спрятанная в машине

— Я видел результат работы корректоров.

— Но... почему тебе хотят поручить извлечение? — её голос стал осторожнее. — Вдруг они что-то знают…

— Они думают, что новый реликт всё ещё там.

Я услышал, как она резко вдохнула:

— А разве нет? – её вопрос повис в воздухе.

— Они ждут, пока реликт «созреет», а после отправят меня. Но…

— Ты уже нашёл его, да?

Тишина снова повисла между нами. Потом Дарья сказала то, чего я боялся услышать:

— Что мы будем делать?

Пальцы сами сжались в кулак, будто пытаясь схватить невидимую угрозу.

— Во-первых, «мы» ничего делать не будем. Я просто буду выполнять свою работу, а ты свою. Пока не придумаю, как быть дальше.

— Но...

— Во-вторых, — перебил я, — ты ничего не знаешь. Ни про списание, ни про реликт.

— Хорошо... — она сдалась, или просто сделала вид — Как скажешь…

— И в-третьих, сотри журналы звонков из своего телефона. Не хочу, что бы что-то могло связать меня с тобой если...

— Никаких «если»! — голос Дарьи взорвался в трубке. — Понял меня? Я всё сделаю, а ты… постарайся что-нибудь придумать.

— Хорошо.

— Хорошо!

Она, не прощаясь, сбросила вызов.

Сквозь приоткрытые шторы пробивался тусклый свет уличных фонарей, рисующий на стене причудливые тени. Я сидел в кресле, уставившись в потолок и рассматривая потрескавшуюся штукатурку. Трещины на кухне, будто шрамы от встреч с реликтами, теперь расползались по всей квартире. Начинало казаться, что это не просто очередная аномалия, что так сама реальность понемногу распадается на части.

Портсигар и зажигалка в машине, запертые в свинцовом контейнере — мысли кружили вокруг них, как намагниченные. Сколько времени нужно предмету, чтобы стать синхронитом? Успеет ли портсигар «заразиться» за оставшиеся пару дней? Если он хоть немного «пропитается» аномалией реликта, Архив поверит. А когда всё раскроется, можно будет списать на то, что он просто слишком долго находился рядом с объектом. В любом случае это даст мне какое-то время. Теперь обратного пути у меня нет, вернее нет права свернуть.

Следующие два дня прошли в мучительных размышлениях. Чёткий план был построен, и я почти поверил, что всё обойдётся. Но что делать дальше — пока решить не мог. Я вышел на балкон.

Первые снежинки этой осени, хрупкие и нерешительные, таяли на коже. Завтра в 11:36 истекали отведённые реликту на дозревание 72 часа. В кармане лежала винная пробка — бывший синхронит, теперь просто мусор. Или нет? Я ловил себя на том, что иногда непроизвольно достаю её, проверяя, не вернулся ли запах. Не вернулся. Значит, зажигалка — настоящий реликт — всё ещё в безопасности.

Утро встретило меня белым молчанием. Снежное покрывало укутало город. Небо нависло низко, серое и тяжёлое, словно свинцовая крышка Архивного контейнера. Я пил кофе, стоя у окна и наблюдал, как снег тает на тротуаре, оставляя чёрные пятна, словно чернильные кляксы на белой бумаге.

Резкий пронзительный звук вырвал меня из размышлений. Терминал на столе разрывался. Я вдел наушник и нажал кнопку.

— Здравствуйте, Ключник. Вас приветствует Главный Архив. Пожалуйста, назовите личный код.

Голос напоминал скрип ржавых шестерёнок. Слишком человеческий для машины, слишком механический для человека.

— Триста сорок семь. — Коротко ответил я.

— Пожалуйста, назовите личный код.

«Что за идиот писал твою программу?» — мысленно процедил я, чувствуя, как сжимаются кулаки.

— Три-четыре-семь! — мой голос был раздражённым, но в разговоре с ботом это не имело значения.

— Личность подтверждена. Распоряжение: сборщику «Ключник» явиться в Архив сегодня к 10:00 для получения задания по извлечению объекта. Подтвердите.

Я ждал этого сообщения ещё вчера.

— Подтверждаю.

— Спасибо. Хорошего дня.

Щелчок. Терминал замолк, оставив после себя лишь лёгкий звон внутри моей головы.

Снег, выпавший за ночь, превратился в серую жижу под колесами машин, но редкие хлопья все еще кружили в воздухе, оседая на асфальт и, тут же, растворяясь. Контраст был болезненный: грязь внизу — и ослепительная белизна на крышах, карнизах, ветвях полуголых деревьев.

Мой внедорожник, старый, но надежный, медленно плыл по черной дороге, словно ладья Харона, несущая меня к вратам подземного царства.

Архив прятался под массивным зданием из красного кирпича — дореволюционная постройка, пережившая войны и смену эпох. То ли фабрика, то ли склад, а может, старые казармы — сейчас никто уже и не вспомнит. Первый этаж пестрил вывесками магазинчиков, здесь же небольшой ресторан с камерной атмосферой.Выше — офисы с мерцающими за стеклами мониторами. Ничто не выдавало, что под ногами у всех них скрывается громадина организации, хранящей тайны мироздания.

Вход в Архив был неприметным: тяжелые распашные ворота с облупившейся краской, ведущие в подвал с торца здания. Ни вывески, ни охраны, которая могла бы привлечь внимание. Лишь тусклая лампа над дверью, мигающая, будто предупреждающий сигнал.

Я решил скоротать время за чашкой кофе в ресторанчике на первом этаже, наблюдая через окно за тем, как редкие прохожие топчут снежную кашу на тротуаре. Без пяти десять я вышел и направился в сторону невзрачных дверей, ведущих в Архив. Спустившись на семь этажей вниз, идя по коридору, я заметил привычную полосу света на полу — дверь в кабинет четвёртого, как всегда, была приоткрыта. Это не гостеприимство, а точный расчёт. Так он слышал каждый шаг, каждый вздох приближающегося гостя ещё до того, как тот постучит.

Я едва успел протянуть руку, когда из-за двери послышался его приглушённый голос:

— Ключник? — он произнёс это так, будто проверял свои догадки. — Как всегда пунктуален. Проходи.

Плечом я оттолкнул приоткрытую дверь и вошёл. Теперь это помещение напоминало мне склеп, заваленный книгами. Высокие стеллажи, забитые папками, вздымались к потолку, словно древние стеллы с запретными знаниями. Воздух был густым от запаха старой бумаги, кожи переплетов и чего-то еще — металлического, как привкус крови на языке. За массивным дубовым столом, освещенным зеленоватым светом настольной лампы, привычно сидел Архивариус №4. Его фигура казалась вырезанной из темноты: узкие плечи, острые скулы, пальцы, сложенные домиком перед лицом. Очки в роговой оправе блеснули, когда он поднял голову.

— Нет, Четвёртый, даже не думай извиняться, — бросил я с сарказмом, поймав его взгляд. — Отпуск подождет.

Архивариус усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья.

— Я дал бы тебе время передохнуть, но все остальные сборщики… скажем так, они участвуют в реконструкции главного хранилища. — Он провел рукой по столу, будто смахивая невидимую пыль. — А это дело требует незамедлительного решения.

Он выдвинул ящик стола и достал удостоверение — корочка в красной кожаной обложке с гербовой печатью какой-то госструктуры.

— Это поможет тебе пройти, если на месте возникнут вопросы.

Я взял документ, ощутив под пальцами холодный тесненный герб.

— Настоящее?

Архивариус улыбнулся — на этот раз искренне, что было пугающе.

— Абсолютно. Считай это повышением, Ключник. Теперь ты старший сборщик с расширенным правом доступа к Архиву.

— А отчёт? — я сунул удостоверение в карман, туда, где всё ещё лежала винная пробка.

— В этот раз отчёта нет. Твоё задание найти реликт, рождённый смертью пророка. Нам о нём пока что ничего не известно. Считай, что класс угрозы максимальный. Объект находится в бытовке сторожа на Северном кладбище.

Я кивнул и развернулся к выходу. В дверном проёме я на секунду замер, спиной ощутив на себе взгляд Архивариуса. Холодный и острый, будто скальпель, готовый вскрыть мои намерения. Не оборачиваясь, я шагнул в дверь, позволив полумраку кабинета поглотить этот молчаливый допрос.

Город на поверхности казался выбеленным и чистым, словно пустая страница в чьём-то дневнике. Крупные снежные хлопья медленно укутывали улицы в белое покрывало. Я ехал не спеша, давая себе время на размышления. Повышение, удостоверение, способное открывать многие двери. Всё как-то слишком вовремя, слишком удобно.

Цветочный киоск был пуст, лишь старик-продавец читал газету, устроившись возле электрообогревателя. Я взял герберы, снова все, что были.

Северное кладбище встретило меня тишиной. Снег приглушал шаги, превращая мир в вату. Я шел по знакомой дорожке, сжимая цветы. Ее мраморный силуэт у мольберта уже виднелся вдалеке. Если они всё знают, если следят за мной — пусть видят, что мне на них плевать.

Цветы, оставленные мной в прошлый раз, были погребены под белым покровом. Я разложил «разноцветные ромашки» на свежем снегу — так они казались ещё ярче. Будто горячие огненные всполохи на холодном снежном саване.

В левом ухе раздались три щелчка служебного терминала. Приняв вызов, я услышал голос Дарьи:

— Ключник, добрый день. Это диспетчер. Вы на месте? — Её голос звучал максимально сдержанно, будто она точно была уверена, что нас могут слушать. Молодец.

— Нет. Перезвоню. — Коротко ответил я и сбросил вызов.

Вернувшись к машине и осторожно осмотревшись, я достал из-под запасного колеса контейнер и вытащил портсигар. Я вернул контейнер на место, а портсигар, оказавшийся неожиданно горячим, что ощущалось даже сквозь перчатки, убрал во внутренний карман куртки, туда же положил другой контейнер для извлечения.

Снег хрустел под ботинками, когда я приближался к сторожке. Рядом, в патрульной машине, сотрудник дремал, уткнувшись носом в телефон. Три отрывистых стука по стеклу — и его глаза, красные от недосыпа, медленно поднялись на меня.

Я прижал удостоверение к слегка запотевшему стеклу. Красная корочка, моя фотография, гербовая печать — всё как положено. Сотрудник лениво скользнул взглядом по документу, кивнул и потянулся к дверной ручке, но я жестом велел ему оставаться в машине.

Дверь поддалась с противным скрипом. Ржавый болт в проушинах, исполняющий роль замка, противно скрежетал, словно не хотел впускать. Бумажная печать порвалась с сухим треском. И тут портсигар в кармане ожил. Тепло, ровное и глубокое, как дыхание, разлилось по груди. Он будто узнал это место — дрогнул, замер, затем снова дрогнул сильнее.

Затхлый воздух сторожки обволок меня с ног до головы. Всё осталось прежним: пожелтевшие от никотина стены, банка со спиртом, пепельница, переполненная окурками. Только кресло стояло пустое — тело Пророка, конечно, уже увезли. Прикрыв дверь ногой, я активировал терминал:

— Диспетчер, я на месте, приступаю к осмотру.

— Принято, Ключник. Удачи.

Нет уж, сегодня удача мне не понадобится. По крайней мере, не в извлечении. Я точно найду объект, пусть и не тот, что ожидает Архив. Я медленно обошел сторожку, намеренно задерживаясь в каждом углу. Пальцы скользнули по подоконнику кресла, затем — по столу, будто проверяя поверхность на признаки аномалий.

— Диспетчер, уточните данные по исходному реликту, — сказал я в терминал, делая голос официально-равнодушным. — Нужно знать, с чем имел дело субъект.

Пауза. В ухе тихо щелкнуло — Дарья перебирала архивы.

— Реликт номер 063, — её голос звучал чётко, по-служебному. — Курительная трубка с потемневшим мундштуком. Класс угрозы: 4.

Я нарочито громко вздохнул, чтобы возможные наблюдатели услышали раздражение:

— Значит, ищем что-то похожее и, вероятно, опасное. Всё как я люблю.

«Игра» продолжалась. Я присел на корточки, осматривая пол, затем резко встал, и начал шарить по столу.

— Диспетчер... — я намеренно сделал паузу, — кажется, есть контакт.

Портсигар, прикрытый газетой, лежал там же, где я незаметно оставил его пять минут назад. Теперь его тепло ощущалось ещё сильнее. Когда я поднёс руку ближе, воздух над ним дрожал, как над раскалённым асфальтом.

— Объект обнаружен, — отчеканил я. — Портсигар. Аномальные проявления: термическое воздействие, волновые искажения. Приступаю к извлечению.

Я достал свинцовый контейнер, нарочито медленно проверяя замок. Портсигар, будто чувствуя подвох, дёрнулся в руке, когда я опускал его внутрь.

— Готово.

— Отлично, Ключник, — голос Дарьи был спокоен, оказывается она не плохая актриса, — Вам надлежит передать объект своему куратору в кратчайшие сроки.

— Принято, выезжаю.

Архив. В дверях лифта я столкнулся с мужчиной. Коренастый, приземистый, как выкорченный дубовый пень. Стальной взгляд впился в меня на пару секунд. Его лицо показалось знакомым. Возможно один из корректоров, тот самый Графит? Мне на секунду показалось, что стоит оказаться к нему спиной, как он тут же накинет струну на моё горло. Мышцы напряглись сами собой — тело помнило строчку из акта на списание: «механическая асфиксия». Но мужчина лишь хмыкнул и прошёл мимо, намеренно задев меня плечом.

И.И. курил у своего кабинета, размашисто опершись о косяк. Пепел падал на идеально отполированные туфли. Увидев меня, он бросил окурок прямо на пол и призывно махнул мне рукой. Молча, я прошёл в кабинет Четвёртого и с гулким звуком поставил контейнер на дубовый стол. Свинцовая поверхность была тёплой — портсигар всё ещё проявлял аномальную активность. Архивариус поправил очки. Его пальцы, тонкие и бледные, как страницы старой книги, медленно открыли замок.

— Интересная штукенция... — прошептал он, наклоняясь ближе. Глаза за линзами сузились. — Очень интересная.

Портсигар лежал в контейнере, слегка подрагивая. Металлическая инкрустация на нём мерцала, будто впитывая свет.

— Ключник, — Четвёртый поднял взгляд, — ты как всегда отличился скоростью. На сей раз даже слишком быстро.

Он щёлкнул языком, отодвигая реликт в сторону, и достал из ящика стола очередной отчёт:

— Раз так, думаю, ты не откажешься изучить это — сказал он, вставая. Его тень, удлинённая светом лампы, поползла по стене. — Я сейчас.

С этими словами он взял контейнер и исчез в глубине Архива, оставив меня наедине с отчётом, от вида которого дрожь пробежала по спине, а в груди что-то вспыхнуло.

ОТЧЁТ АРХИВА: РЕЛИКТ № 077 «НАБОР ОТМЫЧЕК»

Класс угрозы: 2 (ограниченная угроза)

Внешний вид:
Связка из 11 стальных ключей разной формы и степени износа, а так же стального прямоугольного жетона с гравировкой: «Дверь, за которой тебя ждут, не заперта».

Свойства:

Пространственный переход: Если ключ из набора физически подходит к дверному замку (даже при частичном совпадении формы), он способен его открыть. За дверью окажется место, необходимое пользователю в данный момент.

Риски:

1. Полная когнитивная дезориентация.

2. Потеря памяти (включая собственное имя и текущую миссию)

3. Пространственная дезориентация (невозможность определить своё местоположение)

Условия восстановления:

1. При наличии диспетчера (непрерывный голосовой контакт) — 5-7 минут

2. С визуальными «якорями» (фото, записи) — до 1 часа

3. Без внешней помощи — до 24 часов

Критический риск:
Повторная активация в состоянии амнезии приводит к необратимой потере личности (Инцидент №14-К, Архивариус №3)

Протокол использования:

1. Обязателен непрерывный контакт с диспетчером.

2. Перед активацией — устное подтверждение трёх базовых фактов (позывной, местонахождение, цель)

3. Запрещено применение в состоянии амнезии, либо в состоянии изменённого сознания (в частности под влиянием других реликтов).

Происхождение:
Реликт обнаружен в заброшенной художественной мастерской. Передан в Архив гражданином И. А. (ныне сборщик «Ключник») до зачисления на службу.

Примечание:
В ходе Инцидента №77-Г установлено: ключи не просто переносят в пространстве — они временно «размывают» границу между возможным и невозможным. Именно это вызывает когнитивный коллапс.

Конец отчёта.

***

Строки отчёта ударили по моей памяти. Словно кто-то схватил разум и насильно забросил его в те далёкие воспоминания.

Я стоял перед дверью её мастерской, сжимая ключ с такой силой, что рёбра впивались в ладонь. Почти два месяца после похорон не мог заставить себя придти сюда. Казалось, будто в груди засела граната, которая тотчас разорвёт меня на куски, стоит переступить порог.

Внутри время будто остановилось. Тот же запах красок, скипидара, древесной пыли. И аромат её духов, витающий в воздухе лёгким шлейфом, словно призрак. Мастерская казалась безжизненной и пустой. Аня наполняла эти стены своим голосом, смехом, своим творчеством. Наполняла смыслом каждый сантиметр пространства вокруг себя… и внутри меня. На мольберте осталась её последняя, не завершённая картина — мой портрет. Она всё не могла поймать «правильные» глаза.

«Илюх, ты можешь нормально улыбнуться? Взгляд как на похоронах. Я не хочу рисовать тебя таким…» — Фраза разрезала память так явственно, что на секунду показалось, будто я слышу Анин голос прямо сейчас.

Я подошёл к холсту. С картины пустыми провалами так и не дорисованных глаз на меня смотрел мой двойник, казавшийся теперь более живым, чем я сам. Он не знал, что так и останется слеп, не знал, что её кисть больше не коснётся холста, чтобы подарить ему те самые «правильные» глаза — улыбающиеся, без тени той боли и страха, что мы прятали друг от друга.

Я провёл пальцем по краске — она застыла коркой, как запёкшаяся кровь. На полу валялись тюбики с выдавленными последними каплями ультрамарина, её любимого цвета. На столике рядом засохшие кисти в стеклянной банке. Они будто ощетинились на своё последнее пристанище.

Пылинки хаотично танцевали в луче света, пробивающегося из окна. Этот свет падал на связку ключей, лежащих на пересохшей палитре. Я взял их, и они показались мне тёплыми, будто секунду назад покинули чью-то ладонь. «Дверь, за которой тебя ждут, не заперта» — надпись на брелке зародила во мне странную надежду. Сам не понимал, на что именно, словно эти ключи хотели, что бы я им поверил. Что бы я использовал их.

«Илюх…»

Мне послышался её голос, тихий, приглушённый, за дверью подсобного помещения. В каком-то отчаянном бреду я дёрнул дверную ручку — заперто! Пальцы судорожно начали перебирать ключи из связки, ища подходящий по форме. Ключ сам повернулся в замке со щелчком, слишком легко, будто ждал этого момента. Я распахнул дверь и, не глядя, шагнул в полумрак помещения.

Темнота сомкнулась за моей спиной, проглотив дверной проем. Я замер, ослепший, оглохший, пустой. Мозг будто вывернули наизнанку. Я знал, что у меня должно быть имя, что я кто-то, что я где-то нахожусь, но это были лишь абстрактные понятия, как смутные сны после пробуждения. Ни капли воспоминаний, чистый лист. Ни прошлого, ни настоящего.

Помещение медленно проступало из полумрака. Высокие стеллажи с папками и книгами, массивный дубовый стол, заваленный бумагами. Воздух пах старым деревом и чернилами, с едкой ноткой химии. За столом, сидел мужчина.

Худой, практически тонкий. Острые черты лица, сосредоточенный взгляд, направленный в какой-то документ. Свет настольной лампы выхватывал его длинные пальцы, и отражался бликами на стеклах очков. Он окинул меня коротким спокойным взглядом, будто мое появление было ожидаемым.

— Как интересно, — произнес он. Голос ровный, без эмоций.

Он поднялся, и его тень поползла по стене, неестественно вытягиваясь. Прошёл мимо меня и закрыл за мной дверь, судя по звуку. Я увидел, как он убрал в карман своей жилетки связку ключей.

— Присядьте, — он указал на стул перед столом. — Вам плохо?

Голова кружилась, пол под ногами качался, как палуба во время шторма. Я медленно прошёл и сел, за тем ответил:

— Где я? — собственный голос оказался незнакомым, хриплым и срывающимся.

Он налил в стакан воду из графина и протянул мне.

— Вы находитесь в Архиве. Помните, как сюда попали?

Я сделал несколько глотков и задумался. Мысли летали среди пустых улиц моей памяти. Ничего.

Ни одного воспоминания.

— Ничего не могу вспомнить… вообще ничего! — я в панике обхватил руками свою голову.

— Очень интересно. — Незнакомец откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. — Давайте начнём с малого…

После мы беседовали с ним около двух часов. Он начал с описания того как я выгляжу, и память понемногу начала возвращаться. Мужчина представился Архивариусом №4 и поведал мне историю про Архив. Тогда его слова стали для меня непреложной истиной — мой свободный от воспоминаний разум воспринял всё, что было им сказано, как данность. Когда память вернулась окончательно, или когда мне стало так казаться, Архивариус протянул мне лист бумаги.

— Илья, ты же понимаешь, что попал сюда не случайно? Случайностей вообще не бывает, просто мы не видим закономерности. Я предлагаю тебе службу в Архиве, хорошая оплата, но думаю для тебя это не самое главное. Илья, ты сможешь помочь сохранить мир в хрупком балансе, не дашь ему скатиться в бездну хаоса.

К тому моменту в груди щемило ужасное болезненное чувство. Во время нашей беседы я вспоминал свою жизнь по порядку — обрывочными картинками, будто листая старый фотоальбом, в котором фотографии появлялись сами собой. Сначала что-то из детства, школьные годы. Чётче — учёба в институте, работа, знакомство с Аней. Наша свадьба… Воспоминание о её смерти пронзило меня насквозь, вырвав из груди болезненный хриплый стон. Мир рухнул. Снова. И на сей раз — бесповоротно.

Я сидел, придавленный тяжестью обрушавшихся на меня воспоминаний, сжимая в руках тот самый лист бумаги — договор. Архивариус, молча, наблюдал, дав мне время на то, чтобы собрать осколки себя в новую, уродливую форму. Форму, в которой была только одна цель — больше никогда не чувствовать эту боль.

Я подписал, не читая. Эта работа, эта служба… она казалась цементом, которым можно слепить себя заново. Пусть это всего лишь суррогат смысла, но в опустевшей жизни даже суррогат — уже спасение.

***

И сейчас он дал мне этот отчёт. Зачем? Меня охватил истинный ужас от одной только мысли, что мне снова может предстоять пройти через эту пытку. Вернувшийся Архивариус резко выдернул меня из воспоминаний, бросив связку ключей на стол — будто это не реликт, имеющий колоссальную ценность, а никчёмный хлам.

— Ключник, это понадобится тебе для следующего задания, раз уж ты так быстро справился сегодня. Простое извлечение, но очень важное…

— Простое!? — Я взорвался, смахивая ключи со стола на пол. — Ты хоть сам пробовал их использовать?

— Я их использовал, и не раз. — Архивариус внимательно смотрел мне прямо в глаза. — Илья, я прекрасно тебя понимаю. Поверь мне, я тоже переживал заново очень тяжёлые воспоминания. Много раз. Но это дело действительно важное и без этого реликта не справиться.

Архивариус медленно встал из-за стола и поднял связку ключей, подошёл, взял мою руку и вложил в неё реликт.

— Илья, надо. Такова твоя работа.

Я стиснул зубы и сжал кулаки.

— Работа есть работа, да, Четвёртый!

Он промолчал, вернулся за стол и принялся что-то сосредоточенно писать. Закончив, он сложил лист бумаги и запечатал его сургучом с печатью архива.

— Ключник, завтра без десяти семь утра с тобой свяжется диспетчер. Тогда ты вскроешь письмо. В нём будут все необходимые инструкции. После ты откроешь одним из этих ключей любую доступную тебе дверь. Всё понял?

Я сунул конверт за пазуху, позвенел ключами у него перед лицом и направился к выходу.

— Илья, — остановил меня его голос. — Это действительно крайне важное задание. Я на тебя рассчитываю.

Ответом ему был оглушительный хлопок двери, от которого содрогнулись стеллажи с отчётами, и, казалось, осыпалась штукатурка.

В машине я швырнул связку ключей на пассажирское сиденье. Они глухо звякнули холодным металлом. «Набор отмычек». Простое извлечение. Чёрт бы его побрал, Четвёртого и все его «важные задания»!

Я нервно завёл двигатель, и старый внедорожник вздрогнул, будто разделяя мою ярость. Вырулил на улицу, давя на педаль газа чуть сильнее, чем нужно. Снег хлопьями прилипал к лобовому стеклу, дворники монотонно бегали из стороны в сторону, безуспешно пытаясь расчистить для меня обзор на мир, который всё больше напоминал грязную, размазанную акварель.

«…надо. Такова твоя работа».

Его спокойный, мертвый голос звучал у меня в голове, как заевшая пластинка. Я ударил ладонью по рулю. Работа! Это когда ты рискуешь стать пустым местом, овощем, лишь бы какой-то Архив получил очередной артефакт для своей коллекции? Когда у тебя вырывают из памяти цвет волос любимого человека? Издержки, мать его, профессии!

Я ехал, не видя дороги. Перед глазами стояла та самая дверь в мастерской. Тёмный прямоугольник, который засосал меня, как чёрная дыра. Ощущение абсолютной пустоты, падения в безграничное ничто. Следом часы мучительных воспоминаний, из которых я собирал себя по кусочкам. Или меня собирал Четвёртый? Как пазл, и где-то в процессе вставил в эту картинку себя, Архив и моё новое предназначение. Сделал меня своим инструментом.

В салоне было душно. Я с силой дернул ручку регулятора печки, чуть ли не сломав её. Прохладный воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения.

Внезапно шипение магнитолы, ловившей между станциями пустоту, сменилось на удивительно чистый и ясный сигнал. Звук был таким чётким, что казалось, говорящий сидит рядом на пассажирском сиденье.

И это был её голос. Не призрак в памяти, не эхо из-за двери. Он звучал так, будто её губы были в сантиметре от моего уха.

«…вас приветствует радиостанция Тихий зов. На волне ваших воспоминаний».

Сердце в груди остановилось, замерло в ледяном коме. Я инстинктивно вывернул руль в сторону обочины и вжал педаль тормоза. Голос продолжал звучать, ласковый, насмешливый и до боли знакомый.

«Передаём свежую порцию ненастья. К вечеру снег сменится противным осенним дождём. Так что, Илюх…»

Она сделала короткую паузу, и я услышал её лёгкую, почти осязаемую улыбку в голосе.

«…возьми зонт. Хлынет так, что без него промокнешь, как цуцик. Не забудь — я же знаю, как ты вечно всё забываешь».

Щёлк. Радио снова захрипело белым шумом. В ушах зазвенела абсолютная тишина, сквозь которую я услышал собственное бешеное сердцебиение. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу холодной и липкой.

Я сидел, парализовано вцепившись в руль. Дыхание сбилось. По спине пробежали мурашки — не от страха, а от чего-то большего. От щемящего, невозможного узнавания. Это была её шутка. Та же интонация, тот же лёгкий захлёбывающийся смешок, когда она дразнила. Этого не мог знать никто кроме нас двоих.

Я потянулся к связке ключей и сжал её в руке, ощущая холод металла на грани боли. Снова прочёл надпись на жетоне. «Дверь, за которой тебя ждут, не заперта».

Голова шла кругом. Сердце бешено колотилось, глухо и гулко ударяясь о рёбра. Трещины со стены теперь ощущались во всём, что меня окружает — в самой реальности, в которую кто-то или что-то прямо сейчас вписал строки, предназначенные именно мне.

Я сидел, оцепенев, глядя на магнитолу. С ключами от всех дверей мира в руке и чувствовал, как граница между возможным и невозможным растворяется, оставляя меня одного в пульсирующей тишине собственного безумия.

Ответ выпрыгнул из глубин памяти неожиданно, словно звонкий удар хлыста. Я сорвал двигатель с места и на полной скорости помчался к дому. Влетел в квартиру, едва не вырвав дверь с петель, и начал судорожно перебирать папки с отчётами. Пальцы скользили по шершавым обложкам, выхватывая одну за другой. Нет. Нет. Нет! Есть!

Вот он.

ОТЧЁТ АРХИВА: РЕЛИКТ № [Присвоить при обнаружении] «ТИХИЙ ЗОВ»

Класс угрозы: Не определён. Потенциально — высший.
Статус: Не локализован. Активность спорадическая.

Поисковый приоритет: Высший.

Внешний вид:

Информация отсутствует. Объект представляет собой аномальный радиосигнал переменной частоты. Проявляется спонтанно на любых устройствах, способных к аудиовоспроизведению, независимо от их исправности или наличия источника питания.

Свойства:

1. Маскировка: Сигнал имитирует вещание несуществующей радиостанции «Тихий зов». Сопровождается коротким идентификационным звукорядом (джинглом), после которого следует прямое обращение к реципиенту.

2. Персонализированное содержание:Сообщения содержат информацию глубоко личного характера.

3. Эмоциональный резонанс:Голосовое воспроизведение демонстрирует аномально высокую степень субъективного восприятия. Воздействие провоцирует интенсивный и непредсказуемый аффективный отклик — от состояния повышенной эмоциональной чувствительности до глубокой когнитивной дезориентации. Триггеры и конечные эффекты варьируются в каждом отдельном случае, универсальной модели реакции не выявлено.

Происхождение:
Предположительно, реликт образовался в результате слияния/поглощения личности Пророка (смотритель маяка Эйрик Йёргенсен). С его смертью материальный объект (маяк) исчез, оставив после себя эфирный сигнал.

Текущий статус:
Местоположение неизвестно. Сигнал фиксируется спорадически по всему миру. Паттерны проявления активности не выявлены. Попытки пеленгации остаются безуспешными.

Риски:

Когнитивный диссонанс, дезориентация, деструктивное поведение. Реликт вызывает интенсивные переживания, способные подорвать психическую стабильность субъекта.

Рекомендации:

1. ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЬ КУРИРУЮЩЕМУ АРХИВАРИУСУ.

2. Запрещено вступать в «диалог» с источником (отвечать на вопросы, реагировать на реплики).

3. Запрещена аудиозапись сигнала. Зафиксированы случаи переноса аномальных свойств на носители.

Примечание:
Все задокументированные случаи взаимодействия с объектом имели тяжёлые (зачастую смертельные) последствия для реципиента. Стандартные протоколы извлечения неприменимы. Требуется разработка специализированного подхода.

Конец отчёта.

***

Я обессилено откинулся в кресле, уставившись в потолок. Голос Ани был не воспоминанием, не галлюцинацией. Это было воздействие реликта. Класс угрозы: не определен. «Тихий зов» будто проверял, на что я способен. Насколько глубоко можно копнуть.

Я окинул взглядом пространство вокруг, и моя квартира предстала передо мной в новом, жутком свете. Трещины ползли по стенам, будто оставленные кем-то намеренно. Грязная чашка, разбросанные вещи — не признаки беспорядка, а следы эксперимента. Моя жизнь превратилась в полигон для испытаний.

Часы без стрелок. Они выудили из меня самые живые воспоминания о ней и заставили пережить их снова, как под пыткой. «Окно» украло у меня оттенок ее волос, заменив его обнимающей душу и разрывающей разум надеждой.

Ключи — мой первый шрам на стене, выдернули меня из мира целиком. Стёрли, превратив в чистый лист, чтобы Четвертый мог написать новую версию меня. Все реликты били в одну точку. Раз за разом наносили удары по трещине внутри моего сознания, пока оно не разлетится на части.

Я не сборщик. Я — мишень. Подопытный кролик. Реципиент.

С осознанием этого во мне что-то перегорело. Ярость, страх, та ледяная пустота, что глодала меня изнутри все эти два года — все схлопнулось, сжалось в маленькую, твердую, безразличную точку. Ощущение было таким же четким, как щелчок затвора: дальше падать некуда.

Завтра я снова превращусь в ничто. Снова буду вынужден пережить самое ужасное осознание реальности.

Мысль, внезапно влетевшая в мою голову, казалась удивительно правильной и спокойной, хоть я и понимал, что это не нормально. Я медленно встал и направился к выходу. Движения были механическими, лишенными всякой суеты. Натянул куртку, сунул руку в карман — ключи от машины на месте.

Мир за дверью подъезда набросился на меня мокрым снегом и противным ветром. Машина стояла там же, где и всегда. Я открыл багажник, отодвинул запаску, и потянулся к свинцовому контейнеру. Я стоял у открытого багажника, и держал в руке то, за что убили человека — переродившийся реликт №063.

«Гори, но не сдавайся». Раньше я читал это как девиз. Сейчас это был приказ, звенящий в моём сознании. Последний, что я мог отдать сам себе. Мой палец лег на шершавое колесико.

Я не знал, что будет дальше, но это было уже не важно. Любой исход был лучше, чем завтрашний день. Любой исход был бы только моим выбором. Не Архива. Не Четвертого. Не безликого реликта.

Ань, прости. Я не могу так больше. Я должен это сделать. Глубокий вздох — и запахи вечернего мрака заполнили лёгкие. Я щелкнул большим пальцем.

Колесико чиркнуло с сухим, скучным звуком. Ни вспышки, ни пламени. Только тихий, едва слышный шипящий звук. Как будто где-то очень далеко, за пределами слуха, загудела громадная газовая горелка

И тогда… мир дрогнул.

Не физически. Дрогнула сама его ткань. Воздух затрепетал, стал густым, словно нагретый горячим асфальтом в зной. Снежинки замерли в свободном падении, превращаясь сначала в капли воды, за тем в пар.

Пахнуло гарью. Запах горящей ткани, плавящейся кожи, раскалённого металла. Он был внутри черепа. Воспоминание, воплощенное в обонянии. И только после этого всё тело обдало жаром. Не привычная боль, а то чувство, что наступает, когда боль становится нестерпимой и тело отключается, оставляя только голую волю.

Я чувствовал всё это не только мыслями, но и каждым нервом. Чужие эмоции, вплавленные в металл. Всепоглощающий ужас, пронзительный, как осколок. Ярость, обжигающую, как пламя. И решимость. Твердую, стальную, несгибаемую решимость, которая сильнее страха и сильнее телесной боли.

«Гори, но не сдавайся».

Это была не метафора. Это была инструкция.

Мир вокруг снова обрел движение. Снег обрушился проливным дождём. Но что-то внутри меня изменилось навсегда. Та пустота, что была во мне, теперь тлела. В ней поселилась ярая, испепеляющая решимость. Реликт №063 «Вечный огонь».

Мой разум стал чист и спокоен, словно с него смахнули налёт отчаянья и послушного безрассудства. Это пламя сожгло всё то, что породили во мне предыдущие реликты — всю тоску и чувство безнадёжной усталости.

Я дошёл до ближайшего киоска и купил пачку сигарет. Чиркнул зажигалкой-гильзой и огонь, искрясь, впился в табак и бумагу. Я, промокший, «как цуцик», не торопясь шёл домой. Два года не курил — нервная всё-таки у меня работа.

Дверь в квартиру закрылась с глухим щелчком, отсекая влажную вечернюю прохладу. Я повесил промокшую куртку на крючок и привычным взглядом окинул помещение.

— Ну и свинарник. — Упрекнул я сам себя вслух, глядя на хаос захламлённой квартирки.

Горы грязной посуды в раковине, пыль везде, где только можно, на столе хаос из папок с отчётами и картонных упаковок из-под готовой еды. Раньше я бы махнул рукой, но сейчас бардак резал глаз.

Первым делом — чайник. Пока он закипал с тихим нарастающим гулом, я принялся наводить порядок. Рутина как заземление, она лучше любого транквилизатора. Я не просто занимался уборкой, я расчищал плацдарм перед завтрашним боем. Не только в квартире, но и в своих мыслях.
Я налил кипятка в кружку, наблюдая, как заварка расползается тёмным облаком. Ещё вчера я бы просто сидел и смотрел в стену, пережёвывая одно и то же воспоминание, пока чай не остынет.

Сейчас я двигался. Методично, почти механически. Горы грязной посуды в раковине? Не вопрос. Включил горячую воду и принялся за мытьё. Мыльная пена, скрип губки о дно тарелок. Ритмично. Почти медитативно.

Это не было бегством от самого себя. Это было возвращением в собственное тело после долгой отлучки. Ощущаешь каждую мышцу, каждое движение. Видишь грязь — убираешь грязь. Видишь беспорядок — наводишь порядок. Просто и понятно.

Я вытер пыль с полок, сгрёб в кучу старые отчёты Архива. Бумаги пахли пылью и чем-то затхлым. Два года жизни. Два года бега по кругу, как та самая секундная стрелка на часах Дорофеева. А последние дни, последние реликты — меня тыкали носом в моё же горе, чтобы я послушно выполнял свою работу. И я слепо верил. Мне было так удобно верить. Потому что это давало оправдание, чтобы не чувствовать. Ведь быть инструментом — не больно. Больно — быть человеком, который потерял всё.

Я взял в руки винную пробку, тёплую от нагрудного кармана. Удивительно, что я чуть не отдал её Архиву. Едва не совершил очередную глупость. Теперь она напоминание о том, что даже самая простая вещь может оказаться чем-то важным.

Мысли текли ровно, без привычной панической суеты. Да, завтра меня снова бросят в мясорубку мучительных воспоминаний. Да, Четвёртый что-то затеял. Да, этот чёртов «Тихий зов» добрался до меня через магнитолу. Но сейчас, в этой чистоте, в этом ясном, холодном спокойствии, это не вызывало ни страха, ни отчаяния. Только твёрдое, стальное понимание: игра изменилась. Потому что изменился я.

В воздухе висела тишина, нарушаемая только шорохом тряпки и моим собственным дыханием. Я чувствовал себя... целым. Не счастливым, нет. Рана никуда не делась. Я по-прежнему не мог вспомнить цвет её волос, по-прежнему чувствовал ледяную пустоту там, где раньше всё было заполнено её теплом. Но теперь эта боль была не диким зверем, разрывающим меня изнутри, а тихим, постоянным напоминанием. Необходимой частью меня.

Я завязал последний мусорный пакет, окинул взглядом почти чистую комнату. Стало светлее. И физически, и как-то иначе.

И в этот момент, будто дождавшись моей готовности, зазвонил телефон. Резкий, настойчивый звук разрезал тишину. Раньше я бы вздрогнул, сердце забилось бы где-то в горле. Сейчас я просто обернулся, посмотрел на экран. Номер Дарьи.

— Опять нарушаешь правила? Мы же договаривались. — В моём голосе не было упрёка, лишь лёгкая, едва уловимая, ухмылка.

— Эээм, и тебе привет, Илья... — она смущённо замялась. — Просто... мне пришли предварительные инструкции по завтрашнему заданию. Хотела обсудить с тобой методику.

— Вещай.

— Так вот... — она сделала паузу, явно подбирая слова. — В рекомендациях указано начать с якорного воспоминания. С... с того дня. Ну, когда… Аню оперировали.

Я ощутил, как что-то холодное и тяжёлое поворачивается внутри, но голос сохранил ровность:

— Как трогательно со стороны нашего куратора уделять внимание моему психическому здоровью. Я почти польщён.

— Илья! Я же серьёзно, мне не хочется напоминать тебе вещи, которые…

— Больно вспоминать, — спокойно закончил я за неё. — Но, знаешь, в логике Архивариуса есть зерно здравого смысла. Лучше сразу пройти через самое ужасное. А уже после… после собирать себя заново, но другими, хорошими воспоминаниями. Щадящий режим, так сказать.

На том конце повисло молчание. Я дал ей время переварить мои слова.

— Ладно... — наконец ответила она, и в её голосе читалось лёгкое недоумение от моего спокойствия. — Как скажешь. Тогда без десяти семь я выхожу на связь. Будь готов.

— Хорошо, кстати, Дарь... — Я намеренно сделал паузу, меняя тему. — Ты не встречала чего-нибудь нового про «Тихий зов»?

— Тихий зов? — Её голос сразу стал сосредоточенным, профессиональным. — В основном то, что и в общем доступе. Не материален, непредсказуем, синхрониты на него не реагируют. Почему ты спрашиваешь?

— Просто моему экземпляру отчёта больше года. Подумал, может новые данные появились? Никаких уточнений по природе сигнала? Механизму воздействия?

— Нет... — она задумалась. — Ничего принципиально нового. Только статистика: частота фиксаций немного выросла, но паттерн так и не выявили. А что?

— Так, просто.Слышал его сегодня по радио в машине. — Сказал я максимально нейтрально.

Что-то грохнулось на том конце провода — вероятно, она уронила телефон или сама упала со стула.

— Ты… ЧТО?! — её голос был полон чистого, неподдельного ужаса. — Илья, ты же… там же чётко написано! О последствиях! Я сейчас... я сообщу Четвёртому, пусть он кого-нибудь пришлёт...

— Дарья, стоп. — Мой голос прозвучал твёрдо, но без паники. — Во-первых, в том же отчёте чёрным по белому написано: «Универсальной модели реакции не выявлено». Во-вторых, послушай меня: я в норме, правда. Никаких изменений в сознании. Так что не надо никого звать, хорошо?

Я слышал её учащённое дыхание в трубке.

— Ты... ты уверен? — наконец выдохнула она. — Ты точно ничего странного не ощущаешь?

— Уверен. — Я посмотрел на своё отражение в тёмном окне. — Абсолютно. До завтра, Дарья.

— До завтра... — её голос всё ещё звучал неуверенно, но она явно старалась взять себя в руки. — Пожалуйста, если вдруг почувствуешь что-то, любые изменения, сразу звони.

— Обязательно. Доброй ночи.

— Спокойной ночи.

Связь прервалась. Я отложил телефон. Тишина в квартире снова сомкнулась вокруг, но теперь она была другой. Наполненной скрытым смыслом — будто пространство между звуками превратилось в игровое поле, правила которого я, наконец, начал различать. И с этим пришло простое и ясное осознание: «Тихий зов» теперь не очередной обезличенный реликт. Он знал моё имя, а значит теперь и я должен узнать о нём всё. Странно, но в этом не было никаких сомнений — лишь несокрушимая уверенность.

Проснувшись, первое, что я ощутил — не колючая знакомая пустота, а непривычная, почти звенящая тишина в собственной голове. Не пустота, которая глодала меня изнутри всё это время, а именно тишина. Как абсолютный штиль после сильного шторма. Вся тоска и боль от потери Ани оставались здесь, внутри, но эти чувства больше не разрывала меня на части. Они стали фундаментом, а не трещиной в нём. Теперь я был хозяином своих воспоминаний, а они — моими несменными провожатыми.

Я поднялся с кровати, и стопы упёрлись в прохладный чистый пол. Вчерашняя уборка не прошла даром. В квартире теперь пахло не затхлостью и пылью, какой-то новой свежестью. Мне не пришлось копаться в груде одежды, чтобы найти что-то чистое. Всё было разложено по полкам. Предсказуемо и подконтрольно.

Пока кипел чайник, я провёл рукой по стене на кухне. Трещины будто дрожали от прикосновения пальцев. Одна из них — подарок от «Окна вероятностей», та, что забрала у меня цвет волос Ани. Но теперь я смотрел на них не как на шрамы, а как на карту. Карту пройденного пути. Каждая — отметка о встрече с осколком чужого могущества, который вёл меня сюда.

Кофе, крепкий и горький. Я пил его, глядя в окно. Ночь укутала город плотным слоем снега, который вцепился в землю с надеждой обнимать её до весны. Пустой белый лист, на котором можно написать себя заново.

Сегодня мне предстояло снова стать никем. Пройти через дверь и позволить «Набору отмычек» выскрести мою память дочиста. Раньше одна эта мысль вызывала леденящий ужас. Сейчас я встречал её с холодным, безразличным любопытством. Страх оставался где-то внутри, в глубине, но над ним теперь стояла непробиваемая стена из решимости и нового, заинтересованного упрямства.

Я поймал своё отражение в тёмном экране телевизора. Тот же уставший мужчина с потухшим взглядом. Но если приглядеться… в глубине глаз, за всей этой усталостью, теперь тлела искра. Предвкушение охотника, который знает, что его добыча вот-вот появится в перекрестии прицела.

Я взял в руки винную пробку. Мой новый талисман, своего рода символ веры во что-то лучшее. Я сел за стол, перекатывая пробку между пальцами, и уставился в лежащее передо мной послание от И.И.

Ровно в шесть пятьдесят тишину разорвал резкий звук служебного терминала. Щелчок. Машинный голос, бездушный и точный:

— Здравствуйте, Ключник. Вас приветствует Главный Архив. Пожалуйста, назовите личный код.

Я сделал последний глоток остывшего кофе, не сводя глаз с синхронита. Голос был ровным, абсолютно спокойным, когда я ответил:

— Три-четыре-семь.

В голове не было ни суеты, ни сомнений. Была только ясная, отточенная готовность. Терминал в ухе щёлкнул, и в наступившей тишине прозвучал голос Дарьи, собранный и чёткий, но с лёгкой, едва уловимой дрожью.

— Доброе утро, Ключник.

— Доброе, — буркнул я, разминая ноющие пальцы.

За окном всё ещё стояла утренняя мгла, и только мой стол был залит холодным светом настольной лампы. Лежавший передо мной конверт из плотной, желтоватой бумаги казался инородным телом в этом привычном хаосе.

— Готов приступить к извлечению? Моя задача заключается в поддержании вербального контакта и в способствовании скорейшему возвращению воспоминаний после использования реликта 077. — Её фраза прозвучала как заученный текст, и это было скорее утешительно. Значит, не я один чувствовал себя настороже.

— Как никогда. Посмотрим, что там за задание. — Я взял конверт. Тяжёлая сургучная печать Архива, тёмно-бордовая, с оттиском стилизованного свитка, поддалась с сухим, удовлетворяющим хрустом под лезвием ножа.

Почерк Четвёртого был безупречен — чёткие, каллиграфические строки, выведенные чёрными, чернилами. Каждая буква — отточенный клинок. Я пробежал глазами по тексту. Никакого отчёта, минимум данных. Я должен сконцентрироваться на реликте, представляющим собой обувную коробку, и ровно в семь часов совершить переход, используя отмычки. На всё про всё не более десяти минут, иначе «Могут возникнуть дополнительные трудности».

— Ну что, диспетчер, пристегнись. Цитирую…. — Я откашлялся и начал зачитывать, следя за реакцией собственного голоса. Он звучал ровно, почти бесстрастно. — «Ключник, реликт будет пытаться тебя обмануть, не верь своим чувствам и мыслям. Я настоятельно не рекомендую открывать коробку, заглядывать внутрь и, уж тем более, совать в неё руки, если они тебе, хоть сколько-нибудь, дороги».

В трубке повисло молчание. Я почти физически ощутил, как Дарья замерла по ту сторону связи.

— Ладно, диспетчер, приступаем. — Я взял в прихожей рюкзак, по размеру он как раз должен подойти.

В назначенное время я провернул один из ключей в замочной скважине межкомнатной двери. Сердце билось размеренно и спокойно. Я сделал глубокий вдох, словно перед прыжком в воду и уверенно шагнул в объятия забвению. На встречу к новому акту мучительной трагедии, где мне предстояло вновь прочувствовать боль утраты, будто впервые.

Я ожидал, что снова упаду в пустоту освобождённого от воспоминаний разума, но вместо этого меня ждал хаос. Оглушительный, вихревой водоворот. Я замер на месте, пытаясь устоять на ногах, хотя под ногами не было ничего, кроме непроглядной, бархатной тьмы. Это было похоже на то, как если бы все книги в Архиве разом сорвались с полок, и их страницы, исписанные воспоминаниями, взметнулись в воздух, кружась в обезумевшем танце.

Я видел обрывки. Кадры, вспышки, строки текста и кода. Разноцветные герберы на белом снегу.Запах больничного антисептика.Холод свинцового контейнера в руке.Усталые глаза Четвёртого за стёклами очков.Строка: while (love) { remember(); }

Они проносились мимо, врезались в меня и тут же, не задерживаясь, отскакивали в сторону. Я пытался ухватить хоть одну мысль, хоть одно связное предложение, но это было невозможно. В моём разуме воспоминания кружили перепуганной стаей чувств, эмоций и ощущений. Я слышал собственное тяжёлое дыхание, чувствовал, как бешено колотится сердце, но не мог вспомнить, почему.

Сквозь шум в голове ко мне прорвался голос Дарьи. Он звучал натянуто, будто она заставила себя выговорить заученную фразу.

— Илья? Илья, ты меня слышишь? Слушай меня внимательно. Прости, я должна начать с этого... Твоя жена, Аня... Её больше нет. Она умерла два года назад. Вспомни.

Её слова прозвучали как спасательный круг, брошенный в бушующее море. Они дали столь необходимую сейчас точку опоры. Я сделал ещё один глубокий вдох, выдыхая вместе с воздухом часть хаоса.

— Дарь... — мой голос прозвучал непривычно громко в окружающей тишине. — Не извиняйся. Я... знаю. Я всё помню, просто... не могу собрать мысли воедино. Не пойму, что за чёрт.

Это было главным вопросом, вокруг которого всё вдруг начало кристаллизоваться. Почему я помню? Почему я не пустой сосуд? Почему боль от её потери — та самая, что грызла меня все эти годы, — здесь, со мной, жгучая и живая, а не стёртая, как в прошлый раз?

— Я не понимаю, — голос Дарьи дрогнул от искреннего изумления. — Ты помнишь, но как? Так не должно быть. Использование объекта 077 всегда вызывает полную амнезию…

Её растерянность была лучшим лекарством. Она подтверждала: происходящее — аномалия. Сбой в программе. Моя маленькая, первая победа.

Я заставил себя выпрямиться, мысленно сгребая разлетевшиеся осколки себя. Я сжимал их в кулак, собирал по крупицам.

Мысли стремительно возвращались, занимая положенные им места на полках моей памяти. И по мере того, как воспоминания находили своё место, мир вокруг меня начинал обретать форму. Тёмное пространство словно отвечало на команды моего возвращающегося разума.

Вспышка — и в метре от меня возникла стена, покрытая знакомыми трещинами. Моя кухня. Следом, справа, промелькнули мраморные очертания памятника на кладбище, занесённые снегом. Прямо передо мной возник массивный дубовый стол в кабинете Четвёртого, заваленный бумагами. Он был будто нарисован светом на чёрном холсте.

Образы заполняли окружающее пространство, становясь чёткими, почти осязаемыми. Они были как страницы огромной книги, которую кто-то листал, пока я, наконец, не был готов прочесть её целиком. И тогда всё замерло. Вихрь остановился, реальность предстала передо мной в истинном виде.

Я стоял в тесном, замкнутом пространстве. Свет, холодный и искусственный, лился откуда-то сзади, отбрасывая мою длинную тень.

Передо мной, на противоположной от входа стене, в небольшой нише стояла картонная обувная коробка. Она была старой, помятой по углам, и крышка была надвинута не до конца.

Я окинул взглядом стены. Они были матовые, холодные на вид, без единой щели. Я был внутри сейфа. Огромного свинцового контейнера.

— Всё в порядке, диспетчер, — я сказал, и голос уже обрёл привычную твёрдость, ту самую, что появилась вчера после чистоты в квартире и пламени зажигалки. — Я здесь. Старший сборщик. Позывной Ключник. Моё задание: найти и извлечь объект, обувную коробку. Память на месте.

— Не возможно! И минуты не прошло, я… я даже толком ничего не успела рассказать… как?

— Сам не понимаю, но расстраиваться было бы глупо на моём месте, верно? Приступаю к извлечению.

— Эм, да… да, верно.

Я сделал шаг к коробке. Воздух внутри сейфа был неподвижным и спёртым, здесь пахло металлом и озоном. Тень от моей руки дрогнула на матовой свинцовой стене, прежде чем пальцы коснулись шершавого картона.

И тут же из-под неплотно прилегающей крышки брызнул свет. Тёплый, медовый, словно от старой лампы накаливания. Он лился сквозь щель, и вместе с ним на меня обрушилось странное чувство — чистое, неразбавленное ощущение безопасности.

Тяжёлое, тёплое одеяло, в которое заворачиваешься холодной ночью. Глухая тишина за окном во время метели, когда знаешь, что тебе ничего не угрожает. Уверенность, что всё будет хорошо. Та самая, детская, иррациональная вера, что мир — доброе место.

Пальцы сами потянулись к крышке в надежде впитать это тепло. Что-то, внутри настойчиво, почти физически тянуло меня, обещало дать покой. Конец боли. Оно манило к себе, как сирены манят моряков своими песнями.

— Ключник! — голос Дарьи в ухе прозвучал приглушённо, будто из-за толстого стекла. — Всё в порядке? Что там?

Её вопрос едва долетел до меня. Желание заглянуть внутрь стало физическим, навязчивым, как зуд. Каждая клетка в теле кричала, требовала — всего лишь раз, одним глазком. Просто чтобы знать. Я представил, что увижу там. Не очередную аномалию, а её улыбку. Её смех, запертый в этой коробке, как в ловушке для солнечного зайчика. Возможность прикоснуться к тому, что было потеряно.

Моя рука дрогнула. Кончики пальцев уже поддевали край крышки.

И вдруг — резкая, обжигающая вспышка в памяти. Хирургический скальпель, вонзающийся в самое нутро. Холодная пустота, что осталась после. И тихий, безжалостный голос Четвёртого: «…настоятельно не рекомендую открывать коробку…».

Это был не страх, а понимание того, что эта «безопасность» — ложь. Самая опасная из всех ловушек. Потому что она предлагает именно то, чего ты хочешь больше всего на свете. Она не угрожает, не мучает, а соблазняет. Обещает исцелить рану, но на деле лишь разорвёт её снова, показав и тут же отняв невозможное.

Я с силой отдёрнул руку назад, будто от раскалённой плиты. Сердце колотилось уже не от смятения, а от ярости на эту штуку, на весь этот безумный мир, где даже надежда становится оружием.

Свет из-под крышки погас, словно обидевшись. Исчезло и то тёплое, убаюкивающее чувство. Реликт снова стал походить на простую старую коробку, одиноко стоявшую в свинцовом склепе.

Я резко выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание.

— Всё нормально, — бросил я в микрофон, и голос мой звучал хрипло. — Просто... она пытается сыграть на чувствах. Я в норме.

— Ты уверен? Что там у тебя происходит? — Дарья была растеряна и встревожена, казалось, она слушала каждый мой вздох, каждый шорох, пытаясь понять, что у меня здесь творится.

Я сдернул рюкзак с плеча, расстегнул молнию и движением одной руки смахнул реликт внутрь. Картон глухо стукнулся о дно. Я застегнул рюкзак, и перекинул его на плечо. Давящая аура мгновенно рассеялась, стоило лишь разорвать прямой контакт.

— Объект извлечён, — отчеканил я, поворачиваясь к выходу. Открытая дверь в мою квартиру манила уже не обманом, а реальностью. Пусть и не такой тёплой, зато настоящей.

Я переступил порог, вышел из сейфа и оказался в собственной прихожей. За спиной дверь бесшумно захлопнулась, ключи звякнули, упав на пол. Словно ничего и не было.

В ушах стояла звенящая тишина, прерываемая лишь лёгким потрескиванием в наушнике, за тем голос Дарьи:

— Ключник? Илья? Ты вышел?

— Вышел, — ответил я, поднимая с пола связку ключей. — Спасибо за помощь.

— Да я, толком, ничего и не сделала…. — Дарья замялась, а после продолжила, соблюдая должностные инструкции. — Вам надлежит безотлагательно передать объект курирующему Архивариусу. Всего доброго.

— Принял. Выдвигаюсь.

Терминал в ухе щёлкнул и затих.

Только я собрался отправиться в Архив и потянулся к дверной ручке, как снаружи раздался чёткий, вежливый стук. Негромкий, но настойчивый, лишённый всякой нерешительности. Странно — у меня давно уже не было гостей, тем более в такую рань. Я щёлкнул замком и открыл дверь.

На пороге стоял Четвёртый. В зимнем пальто, с кожаным дипломатом внушительных размеров в одной руке и зонтом-тростью в другой. Он, не дожидаясь приглашения, с лёгкостью призрака, проходящего сквозь стены, сделал шаг и оказался в моей квартире. Воздух в прихожей сразу же наполнился запахом старой бумаги, дорогого табака и чего-то знакомого, но не уловимого.

— Ключник, — в его голосе едва заметно дрогнула нотка удивления. Он снял очки, затуманенные переходом из холода в тепло, и принялся методично протирать их платком. Взгляд его поблёкших глаз упёрся в меня, на секунду показалось, что он видит не меня, а тот отчёт, что сейчас пишет у себя в голове. — Ты изменился. Любопытно.

Он не ждал ответа. Просто констатировал факт, и во мне тугой пружиной начала сжиматься тревога. И.И. снова водрузил очки на переносицу, и снял пальто, вешая его на крючок с привычной точностью движений, почти по-хозяйски.

— Решил в порядке исключения навестить тебя лично, — он легко выдохнул, уголки его губ дрогнули, имитируя улыбку. — Надеюсь, ты не откажешь коллеге в чашке чая? Нужно кое-что обсудить в неформальной обстановке.

Растерянность сковала меня на мгновение. Этот визит нарушал все неписаные правила нашей игры. Его вопрос о чае прозвучал как самый странный из всех ритуалов, через которые мне доводилось проходить. Я, молча, кивнул и поставил перед ним тапочки. Архивариус посмотрел на них с удивлением, словно перед ним оказался невиданный прежде элемент гардероба, но, всё же, переобулся.

— Стильно, — пошутил я. — Проходите, я поставлю чайник.

Четвёртый скривился, глядя на себя в зеркало прихожей — классический твидовый костюм сочетался с домашними махровыми тапочкам не самым лучшим образом. Он прошёл вглубь квартиры, его взгляд скользил по стенам, по аккуратным стопкам бумаг, по мебели. Он ничего не сказал, но я видел, как его тонкие пальцы слегка пошевелились, будто делая пометку в невидимом блокноте.

Я двинулся в сторону кухни и принялся готовиться к чаепитию — кружки, какие-то конфеты из загашников, заварка, сахар. Я слышал, как Четвёртый, прохаживаясь по квартире вещал что-то в привычной ему манере.

— Знаешь, Илья, реальность… она ведь как старый пергамент. Её можно скоблить, переписывать, накладывать слой за слоем. Но всегда остаются следы. Углерод прошлого, вдавленный в самую плоть материала. Иногда кажется, что ты стёр всё дочиста, но стоит посмотреть под правильным углом... — Он сделал маленькую паузу, давая мне прочувствовать каждое слово. — И проявляется прежний текст. Или... проступает совершенно новый. Это всё очень любопытно, не находишь?

— Возможно. — Бросил я в ответ, не задумываясь над его словами, и продолжил накрывать на стол.

Архивариус, наконец, вошёл в кухню. Чайник начал набирать голос, и я вдруг вспомнил о рюкзаке. Он всё ещё висел за моей спиной невесомой ношей. Я скинул его с себя и, развернувшись, протянул Архивариусу.

— Объект внутри.

Он сел за стол и достал коробку. Только сейчас я смог разглядеть её внимательно — ничем не примечательная коробка из-под обуви, с боку стилизованный рисунок кроссовка и ниже надпись: «Комфорт и спокойствие в каждом шаге». Слоган, который подходит этому реликту даже лучше, чем обувной компании. На сей раз я не ощущал никакого аномального воздействия — сейчас Четвёртый был в поле зрения реликта, а не я. Его пальцы легли на картонную крышку и приподняли её. Никакого света, никаких звуков или ощущений. Казалось, коробка замерла в ожидании, как хищник перед прыжком

— Замечательно! — Воскликнул архивариус. Он явно был удовлетворён тем, что увидел внутри. — Как всё прошло?

Четвёртый отодвинул реликт в сторону, а затем извлёк из дипломата папку, без каких либо пометок.

— Эта коробка, она пыталась подкупить, — ответил я небрежно.— Обещала безопасность, покой. Всё, чего хочется. Почти соблазнила.

Четвёртый медленно кивнул, его взгляд стал отстранённым, будто он мысленно ставил галочку в некоем списке.

— Такова её природа. Собирает самые светлые обрывки чужой памяти и предлагает их как утешение. Самый опасный яд — тот, что кажется лекарством. Ты молодец, что устоял.

Его слова прозвучали не как похвала, а как удовлетворённость в результате собственного эксперимента — образец показал ожидаемую реакцию.

Чайник замолчал, взвизгнув на последней ноте. Я разлил кипяток по кружкам, наблюдая, как тёмные струйки заварки расползаются в воде, словно трещины в реальности. Я придвинул одну из кружек ближе к Четвёртому. Он сделал небольшой глоток и протянул мне папку.

— Вот, изучи. Это не новое задание, просто для информации. Хочу тебя кое с чем познакомить.

ОТЧЁТ АРХИВА: РЕЛИКТ № 004 «ПРИЗМА ЗНАНИЙ»

Класс угрозы: 1 (персонализированные необратимые последствия)

Поисковый приоритет: Высший.

Внешний вид:
Очки с прозрачными стёклами в роговой оправе. На внутренней стороне левой дужки выгравирована надпись: «Видеть ясно — значит довольствоваться малым».

Свойства:

Когнитивное просветление. Объект позволяет пользователю мгновенно воспринимать, анализировать и понимать любую информацию в зоне видимости.

1. Текст на известных и неизвестных языках становится понятен пользователю.

2. Математические, физические и иные сложные задачи/уравнения решаются на уровне интуитивного озарения.

3. Логические несоответствия, ошибки, скрытые причинно-следственные связи становятся очевидными.

4. Визуальная информация (чертежи, схемы, карты) воспринимаются мгновенно и целиком.

Происхождение:
Нет данных.

Текущий статус:
Местоположение неизвестно.

Риски:
Необратимое воздействие: Достаточно одного использования, что бы субъект полностью и необратимо утратил цветовосприятие. Пользователь до конца жизни видит мир в оттенках серого, теряя способность различать иные цвета. Эффект не зависит от ношения самих очков и сохраняется после их снятия.

Примечание:
В журнале Архивариуса №4 есть запись: «Истина не имеет полутонов. Она ослепляет своей чистотой». Объект не меняет реальность — он навсегда меняет того, кто смотрит.

Конец отчёта.

***

Я дочитал отчёт и медленно поднял взгляд на Четвёртого. Он неспешно снял очки в роговой оправе и положил их на стол между нами. Стекляшки, казалось, поймали тусклый утренний свет и заиграли им, словно два бездонных озера, готовых поглотить всё, что в них отразится.

— Почему ты показываешь мне это? — спросил я, и мой голос прозвучал приглушённо, будто в комнате внезапно упало давление.

— Потому что хочу кое-что рассказать тебе. — Он отпил чаю, его движения были размеренными и точными. — Ты уже не просто сборщик. Сложно объяснить. Но ты всё ещё инструмент Архива, а инструмент должен понимать руку, которая им управляет. Или, по крайней мере, догадываться о её намерениях.

Я задумался. Всё это было не просто странно — подсознание яростно сигналило, что мне нужно сменить тему, отказаться слушать, убежать, в конце концов. Но что-то глубинное, неумолимое, внутри меня желало услышать то, что хочет поведать Архивариус.

— Ну хорошо, Четвёртый, я весь внимание.

Он кивнул, поставив чашку на блюдце с тихим, звенящим стуком.

— На заре создания Архива, почти два столетия назад, нас было двенадцать. Часть реликтов досталась нам, скажем так, не без боя, но с тех пор Архив единственный хранитель осколков Первого Текста. Мы поняли, насколько хрупок мир, насколько опасны для него реликты. Не для случайных людей, а для всего мироздания. — Архивариус встал из-за стола и подошёл к окну, слегка отодвинув занавеску. Он бросил короткий взгляд на улицу, а затем развернулся и облокотился на подоконник.— Сейчас нас осталось четверо. Остальные... не выдержали бремени знаний. Или заплатили слишком высокую цену за его обретение.

Я смотрел на него, на его седеющие виски, на усталые, но неувядающие глаза. В них читалась глубина, которой не может быть у обычного человека. Не может быть у того, кто прожил одну единственную жизнь. После всего, что я видел и ощущал, у меня не было причин сомневаться в правдивости его слов.

— Как? — сорвалось у меня. Вопрос повис в воздухе, грубый и прямолинейный. — Как вы смогли жить так долго?

Уголки губ Архивариуса дрогнули в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты.

— Некоторые реликты, Илья, бывают крайне полезны. Они дарят возможности, о которых обычные люди могут только мечтать. Но за всё, как водится, нужно платить. И цена всегда непомерно высока. Иногда приходится платить частью себя. Иногда всем, что ты есть. Столь долгая жизнь не дар, а самая изощрённая форма проклятия. Хорошо, что мы, Архивариусы, тоже не бессмертны, иначе в нашей жизни, как и в существовании Архива, уже с самого начала не было бы никакого смысла.

Его пальцы легли на оправу очков, и медленно подтолкнули их в мою сторону.

— Эти очки... они не просто дарят знание. Они позволяют видеть суть. Логику мироздания, скрытую под слоем реальности, которую мы привыкли воспринимать. Они показывают истинную природу вещей. В том числе и реликтов.

Он кивнул в сторону коробки.

— Ты почувствовал её воздействие. Ты описал его очень точно — обещание безопасности, покоя. Но что она такое на самом деле? Илья, это часть большого целого, Текста, который описывает всё сущее.

Я посмотрел на очки. Прозрачные линзы, казалось, были абсолютно пустыми. Ни намёка на могущество, которое они в себе таили. Но за ними стояла бездна истинных знаний, и цена за один единственный взгляд в неё — все краски мира.

Сомнение сжало горло колючей удавкой. Я представил лицо Ани. Её волосы ускользали из памяти, их цвет был выжжен и утерян навсегда. Воспоминания уже и так поблёкли, стали чёрно-белыми от времени и боли. «Окно вероятностей» украло один цвет. Эти очки отнимут все остальные. Навсегда.

Но что останется? Оттенки серого. Чёткость. Холодная, безжалостная ясность. Истина, не прикрытая красивыми обёртками.

А ещё — знание. Настоящее знание о том, с чем я имею дело. Не догадки, не отрывочные данные из неполных отчётов, а суть.

Моя рука сама потянулась к очкам. Пальцы дрогнули в сантиметре от роговой оправы.

— Истина не имеет полутонов, так ведь? — тихо процитировал я Четвёртого.

— Именно, — отозвался Архивариус. — Так у тебя появится чуть больше ясности. Это будет честнее, по отношению к тебе. Но готов ли ты к такой честности, Илья?

Я колебался лишь мгновение, а после решительно взял очки и надел их. Висок пронзила острая боль, а взгляд разрезала яркая вспышка, заставив меня с силой зажмуриться. Когда я снова открыл глаза, по внутренней стороне линз, будто по экрану, пробежали светящиеся строки. Я успел прочесть:

reality.stack_trace()

// Видеть смысл.

Сразу после мир по ту сторону стёкол превратился в кадр из чёрно-белого фильма. Исчезла сама суть красок — их тёплые и холодные оттенки, их основа. Они растворились в сером спектре, будто обратившись в пепел, оставив после себя лишь голую архитектуру реальности. В голове ещё висели эти светящиеся строки, как язвительное напоминание — я добровольно обменял всю палитру мира на его чертёж. Я медленно поднял глаза на коробку, которая всё ещё стояла на столе, будто в ожидании того момента, когда я коснусь её своим обновлённым взглядом.

— Ну что, Илья, ты видишь? Видишь текст, отрывки этой божественной поэзии? — Голос Архивариуса казался взволнованным и трепещущим, таким я его прежде ни разу не слышал.

— Вижу, но…— я в изумлении пытался подобрать слова. — Это не текст, вернее текст, но другой формы. Это программный код.

— Код? — Переспросил Архивариус, и в его голосе читалась неподдельная заинтересованность.

Я смотрел на реликт, но казалось, что смотрю в саму его текстуру, будто вскрыв его через командную строку:
safe_place.store(memory, compression='zip')

// Сохраняет навсегда, чтобы однажды вернуть.

Я обернулся к окну. Видел, как глаза Четвёртого едва заметно расширились, а краешек его губ потянулся в сжатой улыбке. Но я видел в Архивариусе нечто большее — озарение, чёткое понимание своей самой главной ошибки и неподдельную радость от того, что эта ошибка, наконец-то найдена. Он ликовал, оставаясь внешне холодным и сдержанным.

— Любопытно, Ключник. — Четвёртый медленно подошёл к столу и сел напротив. — Значит, ты видишь вещи в ином свете. Возможно даже больше, чем мы, Архивариусы. Мы видим реликты через призму нашего собственного опыта и понимания, ты же через свой опыт зришь глубже. «Призма знаний»… Не правда ли, самое подходящее название?

Четвёртый так и не дал мне ответить на свой вопрос. Он выложил из кармана портсигар, тот, что я недавно вручил ему, представив как реликт, и нарочито медленно положил его передо мной. По спине пробежал холод. В глубине этого синхронита была лишь бессвязная каша из символов, синтаксический мусор, лишённый всякого смысла:

//#.^(

— Синхрониты, я вижу их как беспорядочный набор слов, похожий на бессвязный бред сумасшедшего. — Архивариус протянул руку, намекая на очки.

Голос И.И. звучал спокойно и мягко. Я не видел в нём угрозы, хотя понимал, что он раскрыл мой обман с первой же секунды.

— Для меня это бессвязный набор символов. Четвёртый, ты ведь сразу всё понял, почему не сказал? — Спросил я, возвращая ему «Призму».

— Ключник, у меня тоже есть свои секреты, и свои мотивы хранить их даже от Архива.

Я вдруг вспомнил строки из отчёта. В нём было указано «Местоположение неизвестно». Значит Четвёртый, как и я, утаил один из реликтов, а может, и не один.

— Илья, — продолжил он, надевая очки. — За многие годы Архив изменился. Методы работы становились всё жёстче, мотивы всё более расплывчатыми, а смысл со временем и вовсе растворился в отсутствии самой цели. Остальные Архивариусы превратились в фанатиков, я же пытаюсь поддерживать то, что осталось от нашей изначальной идеи. Не просто запирать реликты, но и понять их суть.

Архивариус взглянул на часы.

— Что ж, пожалуй, мне пора. — Он поднялся со стула с неспешной, отточенной грацией. — Благодарю за чай, Илья. И за беседу.

Четвёртый аккуратно, с почти религиозным пиететом, уложил картонную коробку в глубину своего дипломата. Пряжка щёлкнула, запечатывая реликт в его временной темнице. Архивариус двинулся к выходу, его твидовый костюм был идеальным пятном сдержанного серого в моём новом обесцвеченном мире.

— Знаешь, Илья, — произнёс он, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала не металлическая уверенность, а что-то другое. Усталая, вековая мудрость. — Мир для нас с тобой больше не играет красками, но это не делает его проще. Ничто не делится на чёрное и белое. Помни, даже у этих двух цветов бесконечно много оттенков.

Он не ждал ответа. Это был не вопрос, а констатация. Фундамент, на который он предлагал опереться. В его словах не было ни угрозы, ни примирения. Было понимание. Возможного союзника? Пока ещё нет. Но и не врага. Соперника на шахматной доске, который уважает твою игру.

Дверь приоткрылась, впуская полосу холодного серого света из подъезда.

— Загляни ко мне вечером, — бросил он через плечо уже на выходе. — Составим отчёт о том, настоящем реликте, который передан тебе на ответственное хранение. Кстати, как ты его назвал?

Я почувствовал, как пальцы сами сжимаются в кулак, вспоминая увесистый холодный корпус гильзы, в которой таился испепеляющий вихрь чужой воли.

— «Вечный огонь», — ответил я, и голос не дрогнул.

Архивариус кивнул, и в этом кивке было что-то ритуальное.

— Поэтично. До вечера, Ключник.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Я остался стоять посреди комнаты, в мире, который теперь был похож на старую фотографию высокого разрешения. Я видел текстуру дерева на столе, мельчайшие трещинки на чашке, сложнейший узор теней от утреннего света за окном. Но не видел самого главного — тепла.

И я понял, что он был прав. Мир не стал проще. Он стал бесконечно сложнее. Истина, лишённая полутонов, оказалась не ярким прожектором, указующим путь, а трепещущим пламенем костра, что прячется между деревьев в непроглядной чаще.

Я прошёл в кухню и распахнул окно. Воздух, сырой и тяжёлый, подгоняемый порывами ветра, ворвался и обнял меня своей свежей прохладой. За окном развернулась идеальная, безупречная копия утреннего города, его чертёж. Серый скелет, освобождённый от обманчивой плоти цвета.

Я закурил. Зажигалка брызнула бледно-жёлтым огоньком. Сердце дрогнуло раньше, чем я успел это осознать — единственная капля краски в монохромном мире трепетала на кончике пламени.

Схватив куртку, я вылетел на улицу, словно спасаясь от собственной квартиры. Машина рванула с места, шины заскрипели по утрамбованному снегу. Я гнал по пустым улицам, впиваясь взглядом в мир, который теперь был похож на высококачественную гравюру. Каждая линия, каждый контур был кристально ясен, но всё это было мертво.

Я искал цвет. Безумно, отчаянно вглядывался в мелькающие пейзажи, надеясь поймать хоть один лучик, хоть один намёк на тот спектр, что был для меня потерян. Но утро выходного дня было пустынным. Машины на парковках стояли, сокрытые под белым покровом. Те, что проносились мимо, были такими же — стальными призраками в монохромном мире.

Я резко свернул к знакомому киоску, затормозив так, что иномарка на шипованной резине позади меня возмущённо просигналила. Распахнул дверь, и колокольчик над ней звякнул неестественно громко.

— Герберы! — мой голос прозвучал хрипло, почти как крик. — Все, что есть.

И тут мир взорвался.

Продавец, узнавший меня, кивнул и принялся суетливо собирать цветы из ведерка. Он выкладывал их на прилавок — жёлтые, алые, оранжевые, бардовые. Они пылали на сером прилавке, как обломки разорванного солнца. Я застыл, поражённый, чувствуя, как сердце сжимается в груди от этого немого взрыва. Я видел их! Видел сами цвета, их насыщенную яркость, тепло. Стебли и листья оставались холодно-пепельными, но сами цветы — они горели.

Я сгрёб всё в охапку, не глядя, сунул в руки продавцу несколько купюр, и выбежал обратно, на холод. Прижал букет к груди, словно пытаясь согреть ими закоченевшую душу. Они пахли красками самой природы, теми, что остались по ту сторону стёкол «Призмы».

Снег поглощал звуки, превращая мир в огромную, звукоизолированную камеру. Я шёл по заметённой снегом тропинке, и пылающий в руках букет казался единственной реальной вещью во всём этом сером царстве.

Её силуэт у мольберта вырос впереди, вечный и неподвижный. Мрамор был холодным и абсолютно бесцветным под слоем снега. Я остановился перед ним, снял перчатку и провёл ладонью по ледяным каменным волосам.

— Привет, Ань, — тихо сказал я, и мои слова утонули в снежной вате. — Вот, принёс тебе… разноцветных ромашек.

Я принялся раскладывать цветы на снегу у подножия памятника. Жёлтые, оранжевые, красные… они ложились на белый фон яркими, кричащими пятнами. Последний штрих в монохромной картине. Последний аккорд.

— Столько всего случилось, — начал я, и голос сорвался. Я сделал паузу, сглотнув ком в горле. — Ты не поверишь. Я… я будто провалился в какую-то другую реальность. Где всё не так, как кажется. Где даже надежда может быть оружием. Где память… память можно украсть. Или переписать.

Я рассказывал ей всё, пытаясь уложить последние два года в несколько часов рассказа. О моей безграничной тоске по ней. О реликтах и о том, как они ковыряются в моей голове, словно препарируя память и чувства. О Четвёртом, этом вечном сфинксе в твидовом костюме, который знает больше, чем говорит. Слова лились сами, сбивчиво, путано. Я не ждал ответа, просто… отчитывался. Держал совет с единственным человеком, чьё мнение для меня было по-настоящему значимо. Чьё молчание было красноречивее любых слов.

— Я не знаю, что будет дальше, — признался я в конце своей долгой исповеди. Ветер подул сильнее, прокалывая кожу сквозь осеннюю куртку, но я этого почти не чувствовал. — Ань, я не знаю как, но мир не превратился в серый монохром. Я вижу оттенки красного и жёлтого… Возможно, чтобы помнить, как красиво умеет умирать осень, или… чтобы случайно не принести тебе «не правильные цветы»?

Я замолчал. Тишина снова обволакивала меня, спокойная и уверенная. Я посмотрел на её каменное лицо, на вечную улыбку, высеченную в мраморе. И впервые за два года не ощутил приступа той леденящей пустоты, что выгрызала меня изнутри. Была лишь лёгкая, щемящая грусть и странное, трепещущее в груди чувство.

— Прощай, Ань.

Я повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Ощущение было странным — будто я закрываю огромную, тяжёлую книгу, которую перечитывал множество раз. И в то же время, глубоко внутри, под всеми слоями холодной ясности, тлел крошечный уголёк. Уверенность, что это не навсегда. Что это не последнее прощание.

Я шёл между рядами могил, глядя на ярко-красный лепесток, зажатый между пальцами. Он был похож на полыхающее перо феникса. У поворота на центральную аллею я поднял глаза, и взгляд упёрся в чистое пламя ­— девушку, идущую мне навстречу. Её волосы были не просто рыжими. Они были огненными, медными, пылающими на фоне всеобщей серости. Яркое пятно в монохромном мире, яростный факел, брошенный в снежную пустыню. Она была живым воплощением того цвета, что я только что оставил на мраморной плите.

Она что-то искала взглядом, поворачивая голову, и её волосы переливались, словно раскалённые угли. Я невольно зажмурился, на секунду мне показалось, что глазам больно от этой внезапной вспышки.

Наши взгляды встретились. Всего на мгновение, но в её глазах — серых, как и всё теперь вокруг, — я прочёл не просто любопытство. Что-то ещё.

Я замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как что-то щёлкает внутри, будто встаёт на место последняя шестерёнка в сложном механизме. Она смущённо отвела взгляд, поправила сумку на плече и прошла мимо, оставляя за собой яркий, почти физически ощутимый шлейф.

Я долго смотрел ей вслед, пока рыжее пятно её волос не растворилось в серой дымке между памятников.

Затем повернулся и побрёл к своей машине, к новому дню, к новой реальности. С одной мыслью, стучавшей в висках в такт шагам: ничего не бывает просто так. Особенно здесь. Особенно сейчас.

Вечерний воздух над Архивом был по-зимнему холодным и острым. Я вышел из ресторанчика, где последний час, пытался привести мысли в порядок. Мир, по большей части оставался чёрно-белым, резким и безжалостно чётким. Но время от времени в нём проскальзывали яркие вспышки красных и жёлтых пятен.

Я плотнее запахнул куртку и направился к неприметной двери, ведущей в подвал. Спуск на седьмой уровень показался непривычно долгим. Коридор был пуст и тих. В свете тусклых светильников тёмный вайнскот, покрывавший стены, казался почти чёрным, и лишь мои шаги глухо отдавались от его полированной поверхности. Дверь в кабинет Четвёртого была закрыта. На этот раз — наглухо. Ни щели света, ни привычной полосы под порогом.

Я постучал в дверь, не надеясь, что кто-то ответит, но практически сразу услышал приглушённый массивной дверью голос Четвёртого

— Ключник, это ты?

— Да, пришёл, как договаривались.— Ответил я, чувствуя себя немного глупо, разговаривая с дубовой дверью.

— Подожди минутку.

Послышались тихие, но быстрые шаги изнутри, затем раздалась серия щелчков, скрежета и глухих ударов. Звук не был похож на обычный замок. Будто мудрёный сейфовый механизм медленно, последовательно открывает десятки стальных запоров. Дверь распахнулась и на пороге я увидел Четвёртого.

Он был без пиджака, жилет расстёгнут, галстук ослаблен. В руках он держал массивную каменную пепельницу в виде черепахи.

— Заходи, — коротко кивнул он, отступая и пропуская меня внутрь.

Я переступил порог, и он тут же, плавным движением, закрыл дверь. Тот же механический балет повторился в обратном порядке: щелчки, скрежет, глухие удары. Последний затвор встал на место с таким глухим стуком, будто мы оказались в самой глубине банковского хранилища.

Кабинет был погружён в полумрак. Горела только настольная лампа, отбрасывая жёсткие тени на стеллажи с папками. Воздух был спёртым, пахло старым переплётом и… озоном, будто после сильной грозы.

— Вот, забыл вернуть утром, — я выложил связку ключей на край стола. Металл звякнул о дерево, звук показался неестественно громким в тишине.

Четвёртый медленно обошёл стол и опустился в своё кресло. Он положил пепельницу перед собой, выровнял её точно параллельно краю стола. Я успел заметить лёгкую дрожь в его пальцах. Архивариус старался не подавать виду, но я понял — он был взволнован.

— Хорошо, что не забыл принести, — произнёс он.

Его голос, обычно абсолютно ровный, выдал лёгкую хрипотцу. Он откашлялся, поправил очки и посмотрел на меня. В его взгляде читалось нечто новое — не привычная снисходительность или холодный расчёт, а настороженное, почти животное внимание.

— Что-то случилось? — спросил я, чувствуя, как постепенно заражаюсь его тревогой.

Четвёртый медленно провёл рукой по лицу, словно стирая с него маску усталости.

— Сегодняшний день, — он откинулся в кресле, и тень от абажура скрыла половину его лица. — Скажем так, он внёс определённые коррективы. В очень многие планы.

Он сидел напротив, и в полумраке кабинета его фигура казалась не до конца пропечатанным оттиском на потемневшей бумаге. Пауза затянулась, наполняясь лишь навязчивым, низкочастотным гулом систем жизнеобеспечения Архива, похожим на тяжёлое дыхание спящего зверя. Казалось, стены кабинета сжились, придвинулись немного ближе, в ожидании его слов.

— Знаешь, Илья, — наконец заговорил Четвёртый, и его голос потерял привычную металлическую отточенность, став глухим, исповедальным. — Ничто не возникает на пустом месте. Даже такая махина, как Архив. Он не всегда был вот этим. — Архивариус провёл рукой по воздуху, указывая на окружающее пространство. — Когда-то, давно, до Архива, были другие хранители реликтов. Адепты Первых Авторов. Они изучали реликты, пытались собрать воедино все знания, возродить первородную мощь исходного текста. Но всё большое рано или поздно рушится под тяжестью амбиций. Началась борьба. Склока за власть, за влияние, за доступ к самым сильным артефактам. Их братство раскололось на враждующие фракции. И вот в разгар этого хаоса… в наши руки попал один из самых невероятных реликтов, когда-либо существовавших. «Кровь Первых».

Я слушал его и перед глазами всплывали образы, будто он не рассказывал мне историю Архива, а вкладывал в мою голову новые воспоминания.

— Это была чернильница, — его голос сорвался на шёпот, и в нём зазвучала сдавленная страсть, отголосок древнего трепета. — Небольшая, из тёмного, почти чёрного камня. Но чернила в ней… они были не просто чернилами. Они были сгустком самой реальности, основой основ. С их помощью можно было не просто править текст мироздания. Можно было писать новый. Вносить правки на самом фундаментальном уровне.

Он снял очки, протёр их платком, хотя они и так были идеально чистыми. Его руки, обычно такие точные, всё ещё едва заметно дрожали.

— Мы, будущие Архивариусы, были тогда полны идеалов, амбиций и страха. Мы видели, как всё, чему мы служили, превращается в прах, как братство скатывается в кровавую грызню за власть. И мы приняли решение воспользоваться «Кровью Первых», что бы предотвратить ещё большее кровопролитие. Мы буквально написали этот Архив. Прописали его законы, его структуру, его неприступность. Прописали себе долголетие, чтобы управлять им веками. Власть, чтобы его защищать. Знания, чтобы поддерживать иллюзию порядка. А тех, кто был против нас… нет, мы не уничтожили их физически. Мы совершили, как нам казалось, милосердное убийство их воли. Переписали их личности, оставив лишь базовые инстинкты и абсолютную преданность новой системе. Они стали первыми корректорами и сборщиками. Идеальным, послушным инструментом в наших руках.

Я отчётливо представил это — тёмную комнату, дрожащие руки над древней чернильницей. Перо, скрипящее по пергаменту бытия. Слова, меняющие саму ткань реальности. Это было куда страшнее и величественнее любой грубой силы. Это было абсолютное, божественное своеволие, рождающее империю из хаоса.

— Меня выбрали тем, кто будет держать перо, — его голос стал тише, в нём послышалась нескрываемая, многовековая усталость. — Тот, кто вносит правки, несёт наибольшую тяжесть. Это стало моим проклятием. Платой за написанное. С тех пор я… чувствую тех, кто находится рядом. Их сомнения, их страх, их боль, их ярость… я чувствую её, как свою собственную. Она проходит через меня эхом. — Он посмотрел на меня, и в его поблёкших глазах я увидел нечто, от чего мне стало не по себе. — Все эти два года, Илья… я чувствовал тебя. Каждый твой шаг по краю, каждую твою потерю, каждую ночь, когда ты пытался не сойти с ума. Понимал тебя так, как не может понять никто другой. Потому что эта боль… она отзывалась и во мне.

От этого признания стало душно. Всё это время за мной наблюдали не только камеры и отчёты. За мной наблюдали изнутри, пропуская всё это через себя.

— Когда всё было кончено, порядок установлен, чернила в ней иссякли, — он снова надел очки, пряча взгляд. — Но сама чернильница осталась реликтом. И очки… «Призма»… они были слишком опасны, чтобы делить их знание с кем-то ещё. Слишком соблазнительны для моих коллег, которые уже вкусили абсолютной власти. Поэтому я дописал ещё кое-что. Внёс последнюю правку в нашу общую историю. Написал, что «Призма знаний» утрачена во время смуты. И вычеркнул из памяти остальных Архивариусов само упоминание о «Крови Богов». Стер его, как стирают ненужный абзац.

Он сказал это без пафоса, с холодной, отточенной честностью человека, который давно перестал себя оправдывать.

— Эти два реликта я храню у себя. Чернила закончились, но пустая чернильница всё ещё дышит прежней силой. В ней ещё теплится шанс на перерождение. — Архивариус приподнялся, упёршись костяшками пальцев о стол. — Илья, наш искусственный порядок даёт трещины. Архив стал совершенно другим, и теперь он катится в пропасть.

Он медленно встал из-за стола, и в его движениях была та же древняя усталость, что и в голосе. Подойдя к стене, он провел ладонью, нащупывая потайную нишу, и на этом месте с тихим щелчком распахнулась дверца скрытого сейфа. Из его глубины четвёртый извлек два реликта, положив их на стол с бережностью музейного служащего.

Картонная коробка, та, что я извлёк утром, в тусклом свете лампы казалась ещё более невзрачной. Рядом — небольшая, выточенная из цельного куска чёрного матового камня чернильница. Она была совершенно черной, даже в моем сером мире — провалом в ничто, точкой абсолютного небытия. «Кровь Первых».

— Знаешь, Илья, — его пальцы легли на шершавую поверхность коробки, — этот артефакт нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Это хранилище всех реликтов, собранных и изученных Архивом. Самое надёжное место для хранения столь могущественных вещей. Архив годами скармливал ей те реликты, что были изучены.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде была не просто решимость — была обреченность человека, исчерпавшего все иные варианты.

— Я втянул тебя в это не спросив, сделал своим не ведающим соучастником. За это я прошу у тебя прощения. Но когда мои коллеги решили превратить хранилище в арсенал... Выбора не осталось. Они больше не хотят хранить реликты, они хотят их использовать.

Он приподнял крышку, и занёс над ней чернильницу. Внутри не было ни света, ни тьмы — лишь ощущение абсолютной пустоты, бездны, готовой поглотить всё. Он разжал пальцы, и реликт неслышно провалился в эту пустоту.

Тишину разорвал глухой удар, от которого содрогнулись стены. Затем второй, третий — нарастающий, яростный набат, будивший спящие глубины Архива.

Я бросил взгляд в окно, ведущее в подземные залы. Прежде мерцавшие спокойным синим светом недра Архива теперь полыхали алым заревом. И я видел этот цвет — резкий, тревожный, кровавый. Он резал глаза, словно предупреждение, написанное огнем на моем черно-белом мире. Сигнал тревоги.

Четвёртый не пошевелился. Лишь его плечи сгорбились под невидимой тяжестью.

— Они уже обнаружили пропажу, — его голос был странно спокоен, будто он ждал этого всю свою долгую жизнь. — И прислали за мной свою личную гвардию.

Он развернулся и, не дав мне опомниться, вложил мне в руки коробку. Затем взял со стола Набор отмычек, сунул их в мой карман. И, наконец, он снял очки и положил их поверх коробки. Это было прощанием.

— Здесь всё, что осталось от нашей правды. Всё, что может им противостоять. — Его пальцы на мгновение сжали мою руку, и в этом прикосновении была вся тяжесть прожитых веков. — Ключи приведут тебя туда, где ты нужен больше всего, доверься им

Дверь содрогнулась от мощных, глухих ударов.

— Четвёртый, это бред, — мой голос срывался, — ты смерти ищешь?

Он впервые за весь вечер по-настоящему улыбнулся — устало и печально.

— Посмотри вокруг, Ключник.

Он поправил галстук, расправил плечи, и в эту секунду он снова стал тем, кем был всегда — Архивариусом, хозяином этого места.

— Не думай, что со мной будет так просто справиться. Я писал правила для этого места. И сегодня я внесу последнюю правку. В этом кабинете долгие годы хранились мощнейшие реликты. Их эхо до сих пор витает в воздухе.

Я надел очки, и реальность расслоилась — она, будто отступила на второй план, как декорация, за которой долгое время скрывали невероятный реквизит. Густая, плотная паутина из светящихся символов, оплетающая каждый сантиметр пространства. Это был бешеный, немой водоворот кода. Строки, наложенные в десятки слоев, плыли по стенам, изгибались по потолку, стекали со стола. Воздух почти гудел от их статического напряжения, от этой сдавленной, невысказанной информации.

Всё здесь было синхронитом. Каждая бумажка, каждый гвоздь в стеллаже, каждый сантиметр пространства — всё было пронизано одной и той же аномалией, заряжено единственной целью. Подчиняться Архивариусу.

Мой взгляд выхватил из этой цифровой каши пустое пятно, не тронутый символами островок. Трещины на стене позади его кресла. Те же, что и у меня на кухне. Но теперь я видел — это были не повреждения, не разломы, а швы. Грубые стежки, скрепляющие материю, и сейчас они расползались.

Пальцы сами нащупали на связке холодный прямоугольный жетон. Без мысли, повинуясь глубинному импульсу, что вёл меня с тех пор, как я взглянул на мир через эти очки, я шагнул к стене. «Дверь, за которой тебя ждут, не заперта».

Я поднес пластину к месту, где трещины сходились в особенно сложный узел. И стена отозвалась. Края трещин начали расползаться, и стена вокруг них на мгновение помутнела, стала текучей, словно желе. Пластина коснулась шва и вошла в него, словно ключ, который вставляют в сложнейший, но идеально подогнанный замок. Каменная поверхность приняла ее, сделала частью узора и отпустила, оставив связку в моей руке.

В этот момент стена перестала быть преградой. Она не обрушилась и не растворилась — просто отступила. Молча, без единого звука, створки каменной ткани разошлись, уступив место проходу. А за ним — ничто. Абсолютная, бездонная пустота. Та, что скрывалась в чернильнице, в коробке, в очищенном от воспоминаний разуме.

Я обернулся. Четвертый стоял, повернувшись ко мне спиной. Он смотрел на дверь, которая уже не просто дрожала, а выгибалась внутрь комнаты. С каждым глухим ударом дверь будто истончалась, готовая в любую секунду сдаться под напором незваных гостей.

Всё пространство кабинета готовилось дать отпор. Воздух густел, становился вязким, как сироп. Светящиеся строки кода на каждом предмете начали сплетаться в единую, яростную сеть. Синхрониты проснулись. Стеллажи, книги, папки с отчётами — всё завибрировало низким, угрожающим гулом, обращаясь в единый, слепой и беспощадный оборонительный механизм. Выдрессированные псы, почуявшие угрозу хозяину.

Четвертый обернулся. Его усталый взгляд казался пугающе спокойным и решительным

— Иди, — тихий и чёткий голос прорезал нарастающий гул. — Напиши всё иначе.

Я шагнул в пустоту. Еще мгновение — и проход сомкнулся за спиной, но последнее, что я услышал, — оглушительный хруст ломаемой древесины и металла.

Вспышка — абсолютная, всепоглощающая белизна. Она вонзилась в сетчатку, как раскалённая спица. Я с силой зажмурился, но это не помогло. Боль ударила в виски, разливаясь внутри черепа.

Я ждал тьмы, небытия, того, что было в прошлые разы. Но вместо пустоты меня настигла ясность. Странная, леденящая, кристальная ясность. Мои воспоминания не сорвались с полок и не понеслись в вихре. Они замерли. Каждое — на своём месте, отполированное до зеркального блеска, разложенное по аккуратным, логичным полочкам. Как экспонаты в музее, который я никогда не хотел посещать. Я видел их все сразу, целиком, и от этого захватывало дух.

Сквозь этот немой гул упорядоченного прошлого до меня донёсся голос Ани.

«Ты нашёл меня».

Он был тише шелеста страниц, но чётче звона стали. Не эхо в памяти, не наваждение. Он звучал здесь. Прямо передо мной. Зрение возвращалось медленно, адаптируясь к слепящей белизне. Она дробилась, расслаивалась, обретая форму. И тогда я понял — это Тихий Зов.

Не просто голос из динамиков — всё пространство звучало ею, её голосом. Каждая молекула воздуха вибрировала, повторяя эти слова, наполняя ими меня до самых костей.

Я стоял в цилиндрическом помещении. Ступени узкой винтовой лестницы, уходили вниз, в темноту. Воздух был густой и спёртый, пахнущий окисленным железом, морской солью и озябшим камнем. Я был на маяке.

За огромными, массивными стёклами бушевал шторм. Вода хлестала в стекло молочно-белыми языками пены, ветер выл в щелях, пытаясь вдохнуть жизнь в это мёртвое место. Вспышки молний на мгновение освещали клочья неистовых туч, и тогда я видел яростную гримасу океана.

Это была фонарная комната. В центре прямо под куполом, где должна была быть линза Френеля, сияло пламя. Оно было неестественно белым, ослепительным, как сварочная дуга. И оно казалось холодным. От него не шёл жар, лишь лёгкая дрожь в воздухе — неслышимая, но ощутимая звуковая волна, которую можно было почувствовать кожей.

И в нём я увидел — это была оболочка. Пульсирующая материя из чистого кода. Строки были написаны на языке, которого я не знал, но теперь понимал интуитивно, всем нутром. Это был не один из существующих языков программирования. Это был синтаксис самого мироздания. Фундаментальные команды, описывающие материю, время, причинность.

И этот код был… повреждён. Испещрён пробелами. Чёрными, зияющими дырами, как пропущенные слова в древнем манускрипте. Это были не ошибки, не опечатки. Это были шрамы. Вырванные куски реальности.

Моё дыхание застряло в горле. Я видел скелет мира. Его изнанку. И видел, что он искалечен. Это было не просто зрелище — это было знание, впитавшееся в мозг. Каждый пробел в коде был не просто пустотой. Это была ампутация. Отсутствующая команда, заставляющая звезду погаснуть. Стирающая чью-то память. Останавливающая чьё-то сердце в самый важный момент жизни. Реальность, которую я знал, была не цельной — она была инвалидом, скрипящим на ходу протезами.

И тут один из пробелов дрогнул. Светящиеся строки поползли по внутренней поверхности линз, заполняя пробел той самой командой, что являлась нутром «Призмы знаний».

reality.stack_trace()
// Видеть смысл.

Эта часть кода встала на своё место и тут же раскрылась совершенно иным, не поддающимся описанию смыслом.

Белое пламя кода в центре комнаты завихрилось, и сквозь его слепящую пелену проступили контуры. Структура, не поддающаяся описанию. Сложнейшая, многослойная архитектура из света и информации, похожая на нейронную сеть, раскинувшуюся на весь космос.

Я смотрел на это белое, пульсирующее пламя, на черные провалы в его коде — глубокие шрамы на теле реальности. Каждый пробел — это не просто ошибка, это вычеркнутая функция бытия.

Я сжал в руке холодный металл Набора отмычек, связку ключей от всех дверей мира, и швырнул их в ослепительную белую бездну.

Пламя не поглотило их, а приняло, как блудного сына, возвратившегося в отчий дом. Металл растворился в потоке кода, стал его частью. Светящиеся строки дрогнули, затрепетали, и один из черных провалов заполнился. Новые строки вспыхнули яростным, уверенным светом, вплетаясь в общую симфонию.

В груди что-то ёкнуло. Не боль, не страх — щемящее, невыносимое предвкушение. Очки «Призмы» на переносице жгли кожу, переводя мир в черно-белую схему, но этот новый код сиял для меня всеми оттенками надежды.

Я опустил взгляд на картонную коробку в своей руке. Хранилище. Величайший сейф, в котором Архив десятилетиями прятал самые опасные и самые ценные осколки былого могущества. Не просто артефакты — законсервированные команды, вырванные из исходного кода мироздания.

Медленно, почти против воли, я поднял её и протянул к пламени. Губы сами шептали что-то, мольбу или заклинание — я уже не различал.

«Всё, что у меня есть. Всё, что они накопили. Всё… ради одного шанса».

Коробка коснулась светящейся поверхности и мгновенно рассыпалась на миллиарды светящихся частиц, каждая из которых была символом, строкой, целой функцией. Армия реликтов, высвобожденная из небытия.

Пламя «Тихого зова» вспыхнуло ослепительным фейерверком. Новые строки кода врывались в чёрные провалы, как живая кровь в иссохшие сосуды. Они вспыхивали то там, то здесь, заполняя пустоты, латая разрывы в ткани бытия. Каждое заживление отдавалось во мне глухим, мощным ударом, будто по наковальне самого мироздания били гигантским молотом, выковывая новую реальность.

Я видел, как восстанавливается логика мира, и это было невыносимо больно и в то же время невероятно прекрасно. Каждое восстановление было рождением и смертью одновременно. Очки «Призмы» трещали по швам, не выдерживая потока информации, но я не мог отвести взгляд. Я видел самый главный ремонт вселенной.

Я стоял, оглушённый тишиной, повисшей после того, как код восполнился. Белое пламя успокоилось, превратившись в ровное, могучее сияние. Передо мной, в воздухе, висел почти завершённый код мироздания. Идеальный, цельный, исправленный. Каждая команда, каждая функция была на своём месте. Он был похож на гигантский, безупречно отлаженный механизм, готовый к запуску.

И я понял, что передо мной не просто основа всего сущего — это гигантский, вселенский патч.

Масштаб замысла Первых Авторов обрушился на меня с немыслимой силой. Они не просто правили реальностью, они готовили её к величайшему обновлению. Авторы не хотели быть единственными богами над своим бессильным творением. Они заложили в самый фундамент мироздания возможность для всех. Этот патч… он должен был дать каждому разумному существу инструмент. Способность вносить правки, творить. Стать таким же полноправным автором реальности. Они отдали себя, свою суть, свою «божественную волю» на растерзание этому коду, чтобы заправить его силой, необходимой для такого перерождения. Их жертва была топливом для апгрейда всего сущего.

Головокружительная, безумная щедрость. Или отчаяние тех, кто осознал своё безграничное одиночество.

Дрожащей рукой я потянулся к карману, к холодному, увесистому куску металла. Мои пальцы сомкнулись вокруг потёртого корпуса зажигалки. Я вытащил её, взглянул в душу последнему реликту и обомлел — она была пуста.

Ни светящихся строк. Ни намёка на аномальные свойства. Ни малейшего отклика в моём новом зрении, которое теперь видело суть всего. Она была… просто куском металла. Гильзой с бензиновым нутром и кустарной гравировкой на корпусе. Совершенно обычным предметом.

Ледяная волна недоумения окатила меня с головой. Как? Это невозможно. Я чувствовал её силу. Я использовал её. Она сожгла во мне отчаяние и залила пустоту стальной решимостью. Она была реликтом, одним из самых… снисходительных ко мне!

Но «Призма» не лгала. Она показывала мир без полутонов, без оболочки, обнажая истину. А истина заключалась в том, что в моей руке лежала бесполезная железка. Не реликт. Не осколок божественной воли. Просто вещь.

Мысль пронзила сознание, поселив в нём трепещущую догадку.

Я сделал шаг в сторону запотевшего окна и уставился на своё отражение. Оно показалось мне чужим. Сквозь бледную оболочку я видел пульсирующие строки, которые не просто заполнили, а вытеснили меня. Код, вплетённый в нервные импульсы, в саму ткань воспоминания. Те самые команды, что я только что видел в пламени. Команды воли, решимости, несгибаемости. Гори, но не сдавайся — эти слова из метафоры превратились в прямое указание к действию, здесь и сейчас.

Ледяное озарение пронзило меня, острее любого скальпеля. Я не просто ощутил на себе воздействие реликта в тот вечер, не просто использовал его, мы слились воедино. В тот миг, когда щелкнул колесико, призывая незримое пламя, я впустил его в себя. Стал его Пророком.

Вот почему «Призма» не отняла у меня все краски. Она показывает истину, а истина заключалась в том, что красный и желтый — это не просто цвета. Это самые важные триггеры памяти. Вот почему «Набор отмычек» перестал стирать память — он наткнулся на одного из своих, на код, который теперь был мной.

И теперь я понимал. Понимал всё. Жертву Первых Авторов. Их титанический замысел и мою конечную роль в нем.

Для завершения обновления, для запуска этого вселенского патча, дающего право творить всем, нужен был последний компонент, живое топливо. Как когда-то Первые Авторы отдали себя на растерзание коду, чтобы заправить его силой… так теперь должен был сделать я. Раствориться. Стать последней каплей, которая запустит механизм.

Я повернулся обратно к пламени, глядя на него уже сквозь себя самого. Видя исправленный, почти идеальный код целиком — через призму того фрагмента, что теперь горел в моей груди.

И что-то било по нервам, как надоедливый комар. Что-то было не так. Какая-то древняя, фундаментальная ошибка, ускользающая от глаз.

Код был почти полон. Почти закончен. Но он… не собирался в единое целое. Он был стабилен, точен, но рассыпался на отдельные блоки, как книга без переплета. Как программа без главной функции.

И тогда я увидел её, ту самую ошибку. Не пробел, не пропущенную строку, а отсутствие последнего штриха, финальной точки — фигурной скобки, закрывающей весь этот титанический блок кода. Той самой, что должна была собрать всё воедино и надёжно запереть, скрепить, как последний винтик в механизме вселенной. Именно поэтому код когда-то рассыпался на части, на реликты. Не было скрепы, удерживающей его целостность.

Рука сама полезла в карман и сжала винную пробку. Мой талисман. Синхронит, который… который всегда был чем-то большим.

Я вынул её. Шершавая кора, ничем не примечательная. Но «Призма» видела больше. На её боковой поверхности, выжженный самой реальностью, светился один-единственный символ.

}

Последняя скобка. Ключ к запуску всего.

Сердце заколотилось в бешеном ритме. Я стоял на краю. В моей руке была возможность всё завершить. Восстановить мир. Отдать ему то, что у него отняли. Но цена… ценой было моё существование. И в этот миг тишину разорвал резкий, пронзительный щелчок в ухе. Служебный терминал, пробивающийся сквозь слои реальности.

— Илья, привет, слышишь меня? — голос Дарьи был тонким, пронзительным и тревожным. — Я… я пыталась дозвониться, но ты был вне зоны. И Четвёртый тоже не отвечает. Я начала волноваться и… Мне пришлось нарушить протокол, чтобы позвонить на служебный терминал. Я не знала, что ещё делать… Мне показалось, что с тобой что-то не так…

— Всё нормально, Дарь, — мой собственный голос прозвучал на удивление спокойно, ровно. Глухая уверенность, что пожирала меня изнутри, теперь вышла наружу. — Всё под контролем.

— Ты уверен? — она, кажется, немного успокоилась. — А знаешь, я видела тебя сегодня.

Я молчал.

— Я была на кладбище, у меня там сестра… — Она на секунду замялась и продолжила, начав говорить быстрее. — Сначала я не поняла, просто лицо показалось знакомым, а потом посмотрела фото из твоего досье, вот. Это же ты был, да?

В памяти вспыхнул образ — медное пятно волос на фоне серого мира. Яркий, живой факел. Так это была она.

— Да, — просто ответил я. — А ты, оказывается рыжая.

На том конце провода на секунду воцарилась тишина, и её нарушил отдалённый, но отчётливый звук. Тупой, настойчивый стук в дверь. Методичный, словно кто-то выверял каждый удар.

Дарья резко выдохнула.

— Ой, подожди, кто-то пришёл…

Лёд сковал внутренности. Корректоры. С четвёртым не было связи, значит, они смогли с ним справиться и, не обнаружив того, что искали, начали проверять его подопечных.

— Стой, — сказал я, и в моём голосе не было ни паники, ни спешки. Только абсолютная, стальная ясность. — Дарь, может, увидимся завтра?

Я слышал, как она остановилась на месте, дыхание стало сбивчивым. Потом робкий, сдавленный смешок.

— Это что, свидание?

— Да, — ответил я без тени сомнения. Серьёзно и твёрдо. — Свидание.

На той стороне на мгновение воцарилась тишина, полная невысказанного изумления и некоего смущения.

— Ну… — наконец выдохнула она. — Ладно. Тогда… до завтра.

— До встречи.

Связь оборвалась. Я остался стоять в гулкой тишине фонарной комнаты, под рёв шторма за стеклом. Я сжал в пробку-скобку в кулаке. Поправил очки, механический жест Четвёртого, который теперь стал моим. В этом жесте была странная умиротворённость — последняя дань памяти. Не было страха, только холодная уверенность и странная благодарность за тот короткий разговор, за возможность последнего «до завтра», которое никогда не наступит.

И тогда я шагнул в пламя. Оно не было горячим или холодным. Оно было конечным. Последний кадр: серый мир, алое пятно за стеклом и тишина, на которую обрушился рёв урагана.

Пламя маяка вспыхнуло тихим всепоглощающим вздохом. Невыносимая белизна хлынула из фонарной комнаты, затопила бушующий океан, пронзила свинцовые тучи и взмыла вверх, в самое сердце звёздной ночи. На несколько мгновений вся реальность стала этим светом, этим чистым, незамутнённым кодом, обретшим, наконец, свою завершённость.

Текст был дописан. Последняя скобка встала на своё место.

Первые Авторы, чья воля и жертва стали топливом для этого апгрейда вселенной, обрели покой. Их труд был завершён. А Ключник… Илья… стал последним из них. Не богом, не правителем — финальным штрихом, точкой в предложении, которое писалось веками. Он отдал свою историю, свою боль, свою волю — всё, что делало его человеком, — чтобы история всех остальных могла продолжаться. И начаться заново.

Когда невозможный, ослепительный свет рассеялся, мир безвозвратно изменился. Он стал гибким, как когда-то, в эпоху Первых Авторов. Но на этот раз — для всех.

А где-то бесконечно далеко, по ту сторону «Окна вероятностей», Илья пил кофе, наблюдая за тем, как вдалеке пыхтит Ключевская сопка. Величественная и неспешная. Как и всё в этой новой, старой жизни, которую он, не зная того, сам для себя выбрал.