Осколки протокола. Пепел Эдема

Мы снова шли по безликому коридору технической зоны. Серый бетон, белые лампы через равные промежутки, гул вентиляции за потолочными панелями. Ни табличек, ни указателей, ни единого намека на то, что за стенами находится что-то, кроме еще большего количества серого бетона. Демьянов шагал впереди, экзоскелет мерно гудел при каждом шаге, голубые линии под свитером пульсировали в такт движению. Я шел следом и молчал.

В голове было тесно.

Воспоминания, выпущенные из-за рухнувшей плотины, не собирались укладываться в аккуратные стопки. Они толкались, наползали друг на друга, вспыхивали и гасли, как короткие замыкания в поврежденной проводке. Ангар, запах солярки, восемь молчаливых фигур в черном. Лицо Плесецкого — серое, постаревшее, с трясущимися губами: «Антон, что ты наделал?» Капсулы с голыми телами за стеклом, операционный свет, сладковатая вонь формалина. Грохот, вспышка, боль в спине — и темнота. Потом переулок, мокрый асфальт, кнопка экстренного вызова под непослушными пальцами. Сирена скорой. «Мы его теряем!» Бесстрастный голос из динамика брони: «У вас в машине — имущество корпорации «ГенТек»...»

И все. На этом пленка обрывалась.

Дальше — ничего. Не провал, не туман, не размытые контуры, за которыми угадывается что-то забытое. Просто пустота. Как чистый лист, вырванный из середины книги. Я помнил свою жизнь — всю, от начала до конца, от первого дня в армии до последней секунды в черном фургоне «ГенТек». Помнил лица, имена, запахи, звуки. Помнил, как пахнет пороховая гарь на полигоне в шесть утра. Как хрустит гравий под берцами на марш-броске. Как звучит голос Плесецкого, когда он увлеченно объясняет что-то про нейросети — быстро, сбивчиво, глотая окончания слов. Как выглядит ночная Москва с сорок третьего этажа башни «ГенТек» — огни, движение, жизнь.

А потом — обрыв. И следующий кадр — подвал, темнота, голос Симбы в голове и татуировка-штрихкод на запястье. Между этими двумя точками — ничего. Ни одного воскрешения в бункере Плесецкого. Ни одного пробуждения в теле клона. Ни ощущений, ни образов, ни запахов. Как будто этих жизней — сколько их было? три? пять? десять? — не существовало вовсе.

Я выругался себе под нос.

Демьянов на ходу обернулся, посмотрел на меня вопросительным взглядом.

— Я вспомнил все, — больше рассуждая вслух, чем говоря с ним, пробормотал я. — Абсолютно. Всю прошлую жизнь. Детально, четко, без пробелов… Вот только воспоминания обрываются на событиях пятилетней давности. Сразу после того, как меня погрузили в фургон. Больше я не помню ничего. Ни единого пробуждения — будто их не было.

Демьянов остановился, посмотрел на меня и невесело усмехнулся. Так усмехаются, когда слышат то, что и так знали, но надеялись услышать другое.

— Совершенно верно, — кивнул он. — Плесецкий стирал тебе память при каждом воскрешении.

Я угрюмо кивнул. Примерно об этом же мне говорил предшественник.

Демьянов повернулся и пошел дальше. Я двинулся следом — машинально, на автопилоте, анализируя и переваривая.

— Ему не нужно было, чтобы ты понимал, что происходит, — продолжал Демьянов, не оборачиваясь. — Не нужно было, чтобы ты задавал вопросы, строил догадки, делал выводы. Ему нужен был инструмент. Эффективный, послушный, одноразовый.

— Биодрон, — сказал я.

— Именно. Зараженный биодрон для уничтожения станций Эдема. Схема простая: ты приходишь на станцию, Эдем пытается тебя «починить», цепляет вирус — и все летит к чертям. Станция уничтожена. Ты приходишь в себя в теле нового клона — и все заново.

Я молчал. Шел и слушал стук собственных шагов по бетону.

Собственно, я не услышал ничего для себя нового… То же самое говорил мой предшественник, «брат», оставивший для меня послание в офисе Плесецкого. В том самом, где пять лет назад ссорились два соучредителя корпорации. Но… Черт, как же это глупо! Это же как гвозди микроскопом забивать! Неужели нельзя было найти мне лучшее применение? Или Плесецкий настолько боялся и не доверял мне, что просто не смог придумать ничего лучше?

— Получается, — начал я медленно, проверяя логику на слух, — если бы мой предшественник не разгадал схему и не дал Симбе команду на архивацию, не оставил хлебных крошек для следующего... Того, кто придет за ним… Если бы он не подстраховался…

— Цикл продолжался бы, — подтвердил старик. — Сколь угодно долго. Пока Плесецкому не надоест, или пока станции не закончатся. Или пока не закончишься ты. Впрочем, с клонами у него проблем, как видишь, не было.

— А откуда обо всем этом знаете вы? — задал я вполне логичный вопрос, который только сейчас пришел мне в голову.

— Ли общался с твоим… предшественником, — Проговорил Демьянов после некоторой паузы. Он тоже знал не все, но о многом сумел догадаться. Тот Антей искал контакты с нами. Но исчез. И, судя по всему, он погиб…

— Угу, — сказал я. — Или схлестнулся с киборгами, получил электромагнитный удар и очнулся в подвале, не помня даже своего имени…

Демьянов остановился и посмотрел на меня. Он почесал затылок, а потом хмыкнул.

— Если это действительно так — то ты — чертовски везучая и невероятно живучая итерация, Антей.

И возразить на это мне было нечего.

***

В комнате для брифинга пахло кофе и бутербродами с копченой колбасой. На столе у стены стоял поднос с нарезанным хлебом, тарелка с сыром, колбасой, и кружки. Много кружек. Кто-то явно рассчитывал, что совещание будет долгим.

Рокот стоял у окна, негромко разговаривая с Ли. Увидев меня, кивнул — коротко, по-деловому, без лишних эмоций. На секунду наши глаза встретились, и в его взгляде мелькнуло любоптытство. Мелькнуло — и тут же погасло. Рокот — из тех людей, у которых на лице написано ровно столько, сколько они хотят показать. А хотят они обычно немного.

Ли рядом с ним выглядел точно так же, как всегда — невозмутимо, аккуратно, с выражением вежливого и абсолютно непроницаемого спокойствия на лице. Вот только я теперь смотрел на него совершенно новым взглядом. Сейчас я видел не просто начальника разведки «Группы Феникс», который долго и успешно косил под пилота, а человека, который пять лет назад сидел напротив меня в прокуренной забегаловке и методично, терпеливо, как рыбак, подсекающий крупную рыбу, подводил меня к решению, которое стоило мне всего. Карьеры, свободы, тела, памяти, жизни… Жизней — в количестве нескольких штук.

Наши взгляды на секунду встретились. Ли посмотрел на меня, и, вздрогнув, отвернулся. Кажется, ему не очень понравилось то, что он увидел в моем взгляде.

Молот сидел за столом и ел. Методично, сосредоточенно, с выражением мрачной сосредоточенности на широкой физиономии — как экскаватор, перерабатывающий грунт. Перед ним громоздилась внушительная конструкция из хлеба, колбасы и сыра и он поглощал ее с такой целеустремленностью, будто от этого зависела судьба человечества. Впрочем, учитывая то, что нам предстояло — может, и зависела.

Я подошел к термосу, налил себе кофе. Черный, крепкий, без сахара. Обхватил кружку двумя руками и сделал глоток. Привкус пережженных зерен ударил по рецепторам. Ого. Это что, натуральный? Кучеряво они тут живут, ничего не скажешь. Зацепив бутерброд, я сел напротив Молота. Тот поднял взгляд, окинул меня оценивающим взглядом, будто прикидывая, не планирую ли я покуситься на его еду, и крякнул.

— Ну и рожа у тебя, Антей.

— На свою глянь, — буркнул я, и нагло зацепил бутерброд с его тарелки. Молот посмотрел на меня взглядом человека, которого только что предал лучший друг, и отвернулся.

Демьянов дал нам минут пять — ровно столько, чтобы я успел допить кофе и налить вторую кружку, потом подошел к стене, на которой висела большая проекционная схема, коснулся панели — и изображение ожило.

— Внимание, — произнес он негромко.

Бойцы подтянулись к столу. Рокот сел справа от меня, Ли — напротив, рядом с Молотом. Тот отодвинул тарелку, но не убрал совсем — оставил на расстоянии вытянутой руки. На всякий случай.

На схеме светилась карта. Я узнал ее не сразу — масштаб был крупный, детализация высокая, но очертания характерные. Подмосковье. Юго-запад. Инновационный центр «Сколково» — вернее, то, что от него осталось после Дня Ноль. Периметр, внутренние строения, подземные уровни, обозначенные пунктиром. Пунктирных линий было много — видимо, они означали то, что было известно лишь предположительно.

— Сколково, — начал Демьянов. — Главный укрепленный объект «ГенТек». Основная инфраструктура — под землей. Бункер, экранированный, автономный, с собственным энергоснабжением. Именно там находится центральное ядро «Эдема».

Он обвел рукой периметр на карте.

— Основная проблема — ПВО ближнего действия. Автоматические зенитно-ракетные комплексы, перекрывающие воздушное пространство в радиусе двадцати километров от объекта. Любая попытка воздушной высадки заканчивается на подлете. Мы теряли дроны-разведчики трижды — последний не долетел и до внешнего кольца.

Пауза. Демьянов коснулся панели, на схеме загорелись красные точки — позиции ПВО. Много. И все пунктиром.

— Первой проблемы можно было бы избежать посредством исключительно наземной операции, но здесь мы плавно подходим к второй. Механоиды. «Эдем» вышел из-под контьроля «ГенТек», но за свое ядро он будет биться до последнего. Пока ядро работает, он будет держать периметр. И, при необходимости стянет туда боевые юниты со всей Москвы.

Он помолчал.

— Для того, чтобы прорвать периметр, потребуется полноценная общевойсковая операция, но, как верно подметил Антей — провести ее, в отрыве от основной базы, за тысячу километров от нее мы на данном этапе не можем. И это не слабость. Это арифметика. Транспорт, снабжение, координация — все упирается в расстояние и ресурсы. Именно поэтому в Москву была отправлена разведывательная партия во главе с Ли.

Демьянов кивнул в сторону китайца. Тот сидел с непроницаемым лицом.

— Их задапчей было внедрение в сообщество выжитых, вербовка сторонников и попытка выйти на сотрудников «ГенТека». Создать агентуру, подготовить почву, вырубить оборону изнутри.

— Но обстановка изменилась, — вставил Ли ровным голосом.

— Изменилась, — подтвердил Демьянов. — «Эдем» начал финальную фазу зачистки выживших. Методично, район за районом. Москва, Подмосковье, дальше — область. Работать на проникновение в таких условиях стало, как вы понимаете, невозможно.

Он повернулся к схеме. Долго смотрел на красные точки ПВО, на пунктирные контуры подземных уровней, на тонкие линии подъездных путей.

— Если бы нашелся способ вырубить ПВО и ретрансляторы управления механоидами изнутри, — произнес Демьянов, — мы бы высадили десант через двадцать минут после сигнала, и уже через час бункер был бы захвачен, ядро уничтожено, а вопрос — закрыт.

В комнате повисла тишина.

Тяжелая такая тишина. Густая. В такой хорошо слышно, как тикают часы, как гудит вентиляция и как Молот осторожно, стараясь не шуршать, тянется к недоеденному бутерброду.

— Полагаю, такая возможность есть, — сказал вдруг Рокот.

Он произнес это спокойно, буднично, как будто собирался предложить не самоубийственную операцию в сердце вражеской крепости, а, скажем, альтернативный маршрут объезда пробки на Кутузовском. Я покосился на него. Рокот сидел, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди. Лицо — ровное, спокойное, с легкой тенью чего-то, что при определенном освещении можно было принять за азарт. Я хорошо помнил: когда на лице старого друга появляется такое выражение, он обычно готовится предложить что-то такое, от чего нормальные люди хватаются за голову.

— Мой отряд официально списан «ГенТеком», — начал он. — Подозрение в сотрудничестве с «объектом 348-15». — Кивок в мою сторону. — С точки зрения Кудасова, мы — предатели, перебежчики и пособники. И, вероятнее всего, на нас заочно повешено все, что можно повесить, вплоть до организации Дня Ноль и кражи канцелярских скрепок.

Молот хмыкнул, но промолчал.

— Однако, — продолжил Рокот, — это же и дает нам шанс.

На нем скрестились сразу несколько недоуменных взглядов, один из которых был моим.

— Если бы я считал, что меня несправедливо оклеветали и подставили, если бы мне было жизненно важно доказать, что это не так и заслужить прощение, если бы больше всего я хотел вернуть себе размеренный и сытый образ жизни в бункере корпорации… — задумчиво проговорил Рокот, — я бы поступил следующим образом. Я бы улучил момент, вырубил нахрен вот этого кадра, — кивок в мою сторону, — надел бы на него электромагнитный ошейник, перевязал ленточкой и притащил бы его в качестве подарка руководству.

В комнате воцарилась тишина.

— Если мы вернемся, — он выдержал паузу, — с Антеем в качестве… пленника… Это будет выглядеть, как попытка выслужиться. Искупление. Группа, осознавшая свою ошибку — ну, либо пытающаяся доказать, что подозрения были несправедливыми. По крайней мере, лично я бы придерживался этой версии. Полагаю что, если группа оперативников, внесенных в киллилст за подозрения в связи с объектом захвата, вдруг явится к воротам бункера с ним в кандалах...

— То их, скорее всего, пустят внутрь, — закончил Ли.

— Да, — кивнул Рокот. — Примерно так.

— Это идиотизм, — сказал Молот. Спокойно, без попытки оскорбить, просто констатировал факт. Бутерброд в его руке даже не дрогнул. — Нас расстреляют, как только идентифицируют.

— Может быть, — согласился Рокот. — Но другого способа войти тихо у нас нет. ПВО мы не пробьем, штурмовать в лоб — людей не хватит. Единственный вариант попасть внутрь — чтобы нас впустили добровольно. Через парадный вход.

— А потом? — Молот прожевал, проглотил, посмотрел на Рокота в упор. — Допустим — допустим! — нас пустили. Что потом? Антея уведут в допросную, а нас поставят под стволы, пока проверяют. Как ты собираешься его освобождать?

— Это уже детали, — сказал Рокот.

— «Детали» — это то, от чего зависит, вернемся мы оттуда или нет.

— Вернемся или нет — зависит от того, пойдем мы вообще или будем сидеть тут и жрать бутерброды до второго пришествия, — Рокот бросил это без раздражения, но с нажимом. Молот замолчал, прожевал, и ничего не сказал. Но по глазам было видно — не согласен. И будет не согласен ровно до того момента, пока не встанет и не пойдет вместе со всеми. Потому что Молот — из тех, кто ворчит, но делает.

— Я думаю, что план очень иллюзорный, странный, дерзкий и шитый белыми нитками, — задумчиво проговорил Демьянов. — И именно поэтому может сработать. Никто не поверит, что отряд спецназа, замаранный сотрудничеством с врагом додумается до того, чтобы самостоятельно припереться на объект, рассчитывая захватить его в четыре каски. Это настолько тупо, что даже я бы не поверил. Однако, прежде чем вообще обсуждать его, полагаю, что нужно спросить мнение Антея. Потому что именно он будет рисковать больше всех.

Все посмотрели на меня.

Демьянов — спокойно, оценивающе. Рокот — чуть прищурившись. Ли — с непроницаемым выражением на лице. Молот — с видом человека, который уже знает ответ и совершенно этому не рад.

А я посмотрел на схему. Красные точки ПВО, пунктирные контуры бункера, тонкие линии подъездных путей. Сколково. Ядро «Эдема». Конец маршрута. Если получится — конец всего этого дерьма. Если не получится…

Тогда и переживать будет некому.

— План — говно, — сказал я, и мои слова будто в колодец упали. Я даже невольно считать начал до момента, когда со дна булькнет.

— Участвую, — закончил я.

Молот фыркнул. Кажется, именно этого он и ждал. И именно поэтому выглядел таким недовольным. Гром озадаченно почесал в затылке, а Рокот кивнул. Он тоже не сомневался в моем ответе — слишком уж давно мы были знакомы.

Демьянов кивнул.

— Значит, решили. Что ж. Как я уже говорил — это может сработать. Детали обсудим завтра. А пока, полагаю, нам всем нужно отдохнуть и подумать. И, полагаю, что доставить сюда оставшуюся часть вашей команды.

— И геллхаунда! — вскинулся.

— И геллхаунда, — обреченно кивнул Демьянов с видом человека, в шикарную квартиру которого собираются затащить помойную псину.

Обстановка разрядилась, все загомонили. Я взял свою кружку и отошел к окну, задумчиво разглядывая пейзаж залива.

Ко мне кто-то подошел. Я скосил взгляд на отражение. Демьянов.

— Ты действительно думаешь, что у вас получится это сделать? — спросил он.

— Ну, если я придумаю другой вариант — вы будете первым, кто об этом узнает, — буркнул я. — Поверьте, мне меньше всего хочется играть роль живца. Очень беззащитного и беспомощного живца, от которого ничего не зависит.

— Ну, полагаю, как раз с этим я могу тебе помочь, — усмехнулся он.

— То есть?

— Ну, во время сканирования я обратил внимание на девственную чистоту твоих портов. Ни одного импланта, не считая встроенные лезвия.

— Это интерфейсный разъем, — буркнул я. — Помимо прочего. Полагаю, входят в базовую комплектацию. Вот только эта база, как вы заметили, весьма скудная.

— Думаю, что это не будет большой проблемой, — проговорил он с загадочной улыбкой.

Я повернулся к нему.

— Вы что, хотите сказать, что у вас есть доступ к армейским имплантам и возможность их установки? — недоверчиво спросил я, и Демьянов просиял.

— Мы сами почти армия, сынок!

Я хмыкнул. Это звучало очень обнадеживающе.

— И я смогу просмотреть вашу базу и выбрать то, что мне нужно? — кажется, сейчас я выглядел ребенком, которого запустили в «Детский мир» с безлимитной платиновой картой.

— И даже посидеть в виртуальном конфигураторе, — улыбка Демьянова стала еще шире.

Я одним глотком допил кофе.

— Ну что ж. Тогда не будем терять времени, — поставив кружку на стол, я выжидающе посмотрел на Демьянова.

— Не будем, — рассмеялся он. — У нас его и так не сказать, что много.

Старик хлопнул меня по плечу, кивком позвал за собой и направился к выходу.