Осколки Справедливости

Холод. Резкий, пронизывающий до костей, вопреки летней духоте Лондона. Не климатический холод. Холод окончательности. Элис Монро поняла это еще до того, как ощутила влажность асфальта под разбитой щекой и металлический привкус крови на губах. Она не видела лица нападавшего, скрывшегося в переулке за мусорными баками. Но знала. Она. Знала.

"Дело Рендалла..." – пронеслось в сознании, уже затуманенном. Тот самый Рендалл. Опасный, обаятельный социопат, которого она только что посадила за решетку на пятнадцать лет за мошенничество в особо крупном и нанесение тяжких телесных. Он улыбался ей в зале суда. Улыбался так, словно знал что-то, чего не знала она. "Месть не его стиль... слишком примитивно..." – подумала она тогда, отгоняя тревогу. Ошибка. Фатальная ошибка адвоката, слишком уверенного в своей способности читать людей. Он нанял кого-то. Дешёвого, быстрого, безликого. Удар в спину. Быстро. Эффективно. Как контракт.

Элис пыталась вдохнуть, но вместо воздуха в легкие хлынула горячая жидкость. "Жидкость... в легких... кровь..." – холодный, аналитический отдел ее мозга, тот самый, что выигрывал безнадёжные дела, автоматически поставил диагноз. Смертельный. Паника, дикая и первобытная, на миг охватила ее, но тут же была подавлена железной волей. "Не сейчас. Не здесь. Не на грязном асфальте." Она сфокусировалась на крошечной трещинке в бетоне перед глазами. На отсвете тусклого уличного фонаря в лужице. На далеких, искаженных звуках сирены. "Опоздают..." Она чувствовала, как жизнь, как ее безупречный контроль, утекает сквозь пальцы вместе с кровью. Мысли стали рваными, неровными, как старая тряпка.

"Несправедливо..." – последняя связная мысль. Не о смерти. О том, что Рендалл выйдет. Что он выиграл. Темнота накрыла ее, не как сон, а как тяжелая, безвоздушная плита.

Боль.

Не острая, не пронзительная, как от ножевого. А тупая, разлитая. Головная боль. Боль во всем теле, как после марафона, который она никогда бы не побежала. И холод. Опять холод. Но другой. Сырой, промозглый, пропитанный запахом дешёвого мыла, капусты и.… отчаяния?

Элис заставила себя открыть глаза. Мир плыл, расплывался, медленно фокусировался, но потом пришла острая головная боль. Почему всегда боль? Зажмурившись, она отсчитала до 10 пока боль не прошла и медленно открыла глаза. Низкий серый потолок, покрытый трещинами и пятнами плесени. Голая лампочка под грязным абажуром. Железные койки, выстроенные в ряд, на них комковатые, пахнущие сыростью матрасы. Так, запах сырости удалось отследить. Что ещё... "Больница? Палата... бедная?" Холод, минимум вещей, всё либо старое, либо очень старое. Денег, видимо нет даже на основные потребности. Раз даже в такой холод выдали лишь тонкие одеяла. Или кто-то ворует. От размышлений её отвлек звук. На соседней койке кто-то тихо всхлипывал.

“Девочка, маленькая, худая...”, Она осторожно повернула голову, боясь резких движений при изучении обстановки. Девочки. Все примерно одного возраста – лет пяти-шести. Одежда – серая, безличная, грубая, одинакового покроя. Лица – бледные, сонные или заплаканные. Никто не обращал на нее внимания. Она была здесь одной из многих. "Сирота. Бесправная. Никчемная." Мысль ударила как пощечина.

"Нет!" Слишком убого, слишком много детей, похожего положения и уровня ухоженности. НЕ БОЛЬНИЦА. Слишком... безлично. И слишком всё большое. Почему всё большое? Она стала внимательнее осматривать своё ближайшее окружение. Стены казались гигантскими, кровать – огромной. Она попыталась приподняться на локтях – и чуть не вскрикнула. Тело было слабым, непослушным, чужим. Она боялась посмотреть вниз, но посмотрела.

Маленькие, грязные руки. С тонкими пальцами и обкусанными ногтями. В синяках и царапинах. Руки ребенка. Грязные руки ребёнка.

Паника, которую она так героически подавила умирая, хлынула волной, горячей и неконтролируемой. Сердце забилось как бешеное в хрупкой грудной клетке. "Галлюцинация? Кома? Посмертный бред?" Она сжала кулаки – неровные ногти впились в ладони. Боль была реальной. Осязаемой.

"Дыши, Элис. Дыши. Анализируй." Голос разума, ее верного оружия, пробился сквозь хаос. Она заставила себя сделать глубокий, дрожащий вдох. Потом выдох, ещё вдох, и так по кругу. Потом она начала замечать другие вещи, значит паника отступала. Пахло пылью, влажным бельем и несвежим дыханием спящих детей. Приют. Она поняла это сразу. Классический викторианский ночлежный приют из ее благотворительных дел, только в еще более плачевном состоянии.

Память о смерти, о Рендалле, о ее карьере, квартире с видом на Темзу, о дорогих костюмах и уважении коллег – все это нахлынуло, яркое и мучительное. Контраст был невыносим. Она, Элис Монро, блестящий адвокат, вершившая судьбы, лежала в грязной койке в теле беспомощного ребенка! Гнев, бессильный и жгучий, подкатил к горлу. Она сглотнула комок. Слезы? Нет. Элис Монро не плакала. Даже когда умирала. Особенно когда умирала.

"За что?" – пронеслось в голове. Но вопрос был риторическим. Справедливость? Это понятие теперь казалось насмешкой. Она выиграла дело по закону. И проиграла жизнь по законам жестокости и мести. Хотелось смеяться, во весь голос. Боже, как всё нелепо.

Внезапно дверь в спальню со скрипом открылась, отвлекая её от абсурдности происходящего. В проеме возникла фигура женщины в таком же сером, строгом платье и белом чепце. Вот это что-то новое. Такое ощущение, что попала в 70-80-тые. Лицо – не злое, но усталое до бесчувствия, с глубокими морщинами у рта и потухшими глазами.

– Подъем! – голос был резким, лишенным тепла, как удар метлы по полу. – Быстро! Умываться! Завтрак через десять минут! Опоздавшие останутся без еды!

Сразу видно, что работу любит, как и детей. Чёрт возьми.

Дети начали копошиться, покорно сползая с коек, без нытья и истерик. Значит это не разовое явление, а данность. Элис... нет, неправильно, девочка, чье тело она теперь занимала, двинулась автоматически, по привычке. Как выдрессированная собака. Но сознание Элис бушевало. "Без еды? За опоздание? Это нарушение базовых..." Она мысленно выругалась. Прав? Каких прав? Здесь не было прав. Здесь был жесткий, бескомпромиссный мир детей-сирот. И бедность, если не голод, то ограничение во всем, в том числе и в информации. А возраст? Таких детей даже слушать, не то, чтобы прислушиваться к их мнению никто не станет. Если предположить по телосложению и окружающим детям (их скорее всего селят по возрасту), то этому телу тоже где-то 5–7 лет. Буду думать, что мне пять, слишком уж низкая и щуплая, а во сколько вообще у детей скачок роста происходит? Девочки же должны быстрее расти.... Стоп, неправильно, это когда они старше, лет десять. Не стоит отвлекаться на посторонние мысли, а то без еды останусь.

Она встала на холодный пол и провела по своим волосам, запутавшись в них пальцами. Светлые... почти белые, хмм... Холод пробирал через носки, отвлекая её от мыслей. Голова закружилась. Тело, маленькое и слабое, протестовало. Она посмотрела на свои детские руки, сжала их снова. Крошечные кулачки. Ни силы. Ни власти. Ни голоса. Даже гигиена под вопросом.

Но в глубине потухших, на первый взгляд, глаз ребенка, зажегся знакомый огонек. Тот самый, что горел в кабинете судьи, когда она разбивала аргументы оппонента в пух и прах. Огонек холодного, безжалостного анализа. Огонек воли.

"Я жива," – констатировал разум Элис Монро, отбрасывая шок и отчаяние. "Это факт. Я в теле возможно пятилетней сироты в месте, напоминающем бедный приют прошлого. Англия или другое место? У той “приятной” дамы вроде был британский акцент, это опять же ни о чём не говорит." Она мельком заметила календарь на стене в коридоре, когда шла за другими к умывальникам. "1983 год? Но это..."

"Неважно," – отрезала она себе. Тут и так хватает нестыковок, зато хоть моя теория о 70-78-х подтвердилась, сейчас бы определиться с остальным. Так, что мы имеем:

Перечисляя про себя всю имеющуюся информацию, она подошла к жестяной раковине, где другие дети толкались, умываясь ледяной водой из общего таза. О боги, наконец-то можно хоть руки отмыть, на большее пока рассчитывать не стоит. В мутном, покрытом царапинами осколке зеркала, висевшем над раковиной, мелькнуло отражение. Бледное личико с огромными, слишком взрослыми для своих лет глазами цвета, похожего на золото, с блестяще-жёлтым отливом. Как-то неестественно. Почему так? Зеркало плохо передает цвет? Или пока не отошла от шока, происходящего? Позже, надо выяснить позже. Растрепанные платиновые, почти белые волосы, это уже менее странно, но странно, пока спишем на зеркало. Синяк под глазом. Ну, хоть что-то обыденное, даже цвет естественный, тогда проблема не с зеркалом. Ладно, нужна расческа, при первой же возможности. Что странно у раковины её не наблюдалось, может у кровати? Нужно выяснить. А пока есть и более важные вопросы.

"Кто ты, точнее кто теперь я и почему в этом теле?" – подумала Элис, глядя в чужие, неестественные глаза. "Что с тобой случилось? И как нам отсюда выбраться? И почему нет нормального мыла? А точно. БЕДНОСТЬ."

Она плеснула ледяной воды на лицо. Боль от холода была реальной. Отрезвляющей. Она вытерла лицо грубым рукавом платья, стирая невидимые следы прошлой жизни и все сторонние мысли. Когда она опустила руку, в ее взгляде не осталось и следа детской растерянности. Только решимость. Холодная, как сталь, и острая, как бритва.

"Выжить... найти расческу"– приказала она себе. Первые цели. "Потом – понять, где я и когда. Потом – найти рычаги. Создать возможности." План. Всегда нужен план. Даже если ты в теле пятилетки в аду под названием "Приют Святой Грусти" (это название она прочла на вывеске возле раковины).

Завтрак – жидкая овсянка без соли, но зато с маслом и кусочек черствого черного хлеба, на десерт джем, варенье? Из каких-то красных ягод, требуется уточнение. Элис ела механически, игнорируя отвращение. Калории. Энергия. Ей все это понадобится. Она наблюдала за "сестрой" – надзирательницей, за другими детьми, за самой атмосферой места. Собирала данные. Как на предварительном слушании. Как она и думала. Приют маленький. К её сокамерницам присоединилось еще две группы детей, все в возрасте от пяти до десяти. Значит взрослых отправляют в другие приюты. Посмотрим какие у меня варианты:

"Бегство? Нереально пока. Физически слаба. Некуда бежать, отметаем. Бунт? Самоубийственно, в сторону." Мысли метались, ища лазейку. "Покорность? Да, приемлемо, пока сужу и не отсвечиваю."

Когда сестра отвернулась, Элис заметила, как старшая девочка украдкой отобрала хлеб у младшей, шмыгающей носом в углу. Никто не вмешался. Закон джунглей. Ее новый мир. Бля.

А почему, собственно, один взрослый на всю ораву детей? Странно. Она доела свою порцию до последней крошки, удивительно, что никто не докопался. Встала, чтобы унести миску. По пути ее нога наступила на сломанную куклу, валявшуюся на полу. Кукла была грязной, без глаза, с оторванной рукой. Жалкая пародия на детство.

Элис наклонилась и подняла ее. Не из жалости. Не из интереса. Из... тактического расчета. Игрушка. Возможно, предмет для обмена. Или инструмент для установления контакта. Любой ресурс ценен. Докатилась.

Она сжала куклу в руке. Пластмасса была холодной. Как асфальт, на котором она умерла. Как вода в умывальнике. Как ее новая реальность.

Но внутри, в самой глубине, где жила непокоренная Элис Монро, уже начинал разгораться огонь. Не гнев. Не отчаяние. А вызов.

"Хорошо, мистер Рендалл. Мир. Судьба. Кто бы там ни был," – мысленно бросила она в пустоту. "Вы убили Элис Монро. Но вы проиграли. Потому что я все еще здесь. И я только начала бороться. За эту жизнь. За справедливость... которую я определю сама."

Она сунула сломанную куклу в карман серого платья. И пошла за другими детьми, на "занятия" – с прямой спиной и взглядом, устремленным в будущее, которое должно было принадлежать ей. Какой бы ценой его ни пришлось вырвать.

Дверь приюта захлопнулась за ними. Громко. Окончательно. Дверь в ее старое "я" была закрыта. Дверь в новую, страшную и почему-то всегда пропитанную холодом реальность – только что распахнулась.