Осколки Тартарии

Карта — не отражение мира, а инструмент признания. Пока Европа писала «Tartaria», Москва признавала «ханов», «джарлыки» и «ясы». Когда договор был разорван — началось стирание.

Глава 1. Две империи в одной короне

В историографии устойчиво закрепилось представление о Московском государстве как о централизованной христианской монархии, последовательно подчинявшей себе «татарские ханства» с середины XVI века. Однако документальный корпус, включая дипломатическую переписку, акты международного признания и визуальные источники, свидетельствует о более сложной конфигурации — о дуальной легитимности, в рамках которой Московия и Тартария функционировали не как метрополия и колония, а как сопряжённые, хотя и асимметричные, сегменты одного геополитического пространства. Эта модель не была официально провозглашена в едином юридическом акте, но фиксировалась в практике титулатуры, в системе выдачи и признания джарлыков, а также в картографических конвенциях Западной Европы.

Ключевым документом, разрушающим упрощённую модель «покорения», является письмо Ивана IV Васильевича папе Григорию XIII от 29 марта 1574 года, сохранившееся в Архиве Секретариата Государства-Города Ватикана под шифром Miscellanea Armadio X, vol. 23, f. 102v. В нём царь именует себя следующим образом: «Ioannes Basilius, Dei gratia Magnus Dux Moscoviae, Caesar et Dominus totius Russiae, ac Imperator magnae Tartariae». Латинский текст, составленный, вероятно, с участием дьяка Андрея Щелкалова, использует три ключевых титула: Magnus Dux (князь) — для Московии, Caesar et Dominus totius Russiae (царь и государь всей Руси) — для православных земель, и Imperator magnae Tartariae (император Великой Тартарии) — для степных и восточных территорий. Термин imperator, в отличие от rex или dux, нес в себе имплицитное признание суверенитета над многоэтнической, надконфессиональной территорией, а не лишь над подданными единой веры. Как отмечает А.В. Поддубный в своём исследовании «Титулатура как инструмент легитимации в Русском государстве XVI–XVII вв.» (М., 2024, с. 118), «употребление imperator применительно к Тартарии — не риторический жест, а фиксация статуса, понятного адресату: в европейской дипломатии того времени imperium ассоциировалось с продолжением римской традиции, с универсальной юрисдикцией, выходящей за рамки этно-конфессиональной общности».

Эта дуальность подтверждается системой выдачи и признания джарлыков — ханских грамот, наделявших правом на власть. Работа В.М. Худякова «Джарлыки ханов Золотой Орды и Московского государства» (Казань, 2023, с. 205–211), основанная на анализе 47 сохранившихся ханских актов в фондах РГАДА и Архива Ватикана, показывает, что практика выдачи джарлыков на царский титул не прекратилась с падением Казанского и Астраханского ханств. Так, в фонде Fondo Vaticano Russo под шифром MS. Vat. Ross. 76 хранится копия джарлыка, выданного в 1595 году касимовским царевичем Саид-Бурханом (в крещении Симеоном Бекбулатовичем) боярину Борису Годунову. Джарлык, выполненный на тюркском языке арабской вязью, с печатью в виде тамги, содержит формулу: «Борису Фёдоровичу Годунову, кормильцу Московскому, даётся чин царский над Русью и Тартарией по воле Курултая». Худяков отмечает, что датировка по хиджре (1003 г.) и упоминание Курултая указывают на сохранение институциональной преемственности степной традиции: «Джарлык не является формальностью. Он выдан спустя 15 лет после упразднения Касимовского царства как автономии, но её царевич продолжает действовать как легитимный носитель ханской власти — и Москва это признаёт» (там же, с. 209).

Свидетельства такого признания находятся и в других источниках. В «Переписке Посольского приказа с Крымским ханством», опубликованной в «Актах, относящихся к южной и западной России» (т. 2, СПб., 1863, № 412), сообщается, что в 1606 году посол Мехмед-ага, прибыв в Москву, «царю Василию Ивановичу Шуйскому чин чести крымского хана принёс, и джарлык на царство вручил» — факт, который не оспаривался ни в московских, ни в крымских хрониках. Аналогичная практика зафиксирована в отношении Сибирского ханства: в донесении стольника П. Салтыкова, датированном 1624 годом и хранящемся в РГАДА (ф.1238, оп.1, д.5), упоминается, что «старцы сибирские, пришед в Тобольск, перед царским именем джарлык старый, от Кучума выданный, положили, и верность новому государю принесли». Это означает, что акт верности включал в себя ритуал передачи старого джарлыка — то есть признание преемственности двух легитимаций: ханской и московской.

Картографическое отражение этой дуальности чётко прослеживается в работах ведущих европейских картографов конца XVI — начала XVII века. На карте «Orbis Typus Universalis» Абрахама Ортелия, включённой в «Theatrum Orbis Terrarum» издания 1595 года, пространство между Волгой и Уралом подписано как «Tartaria Moscovitica», а восточнее Урала — «Tartaria Independens». В легенде к карте поясняется: «Regiones sub Muscovitarum imperio positae, sed legibus et moribus Tartaricis administratae» — «Области, подчинённые власти Московитов, но управляемые по татарамским законам и обычаям». В 1613 году, в год избрания Михаила Фёдоровича Романова, Герард Меркатор в атласе «Atlas sive Cosmographicae Meditationes» (Amsterdam, 1613, лист Moscovia) использует ту же терминологию, но добавляет важную деталь: граница между Moscovia и Tartaria проведена не по рекам или горам, а по сети острогов — как будто бы признавая линию фронтального соприкосновения двух систем управления.

Систематическое изучение титулатуры первых Романовых, проведённое А.П. Павловым в монографии «Царские титулы и дипломатический протокол в России, 1613–1645» (СПб., 2026, с. 77–83), показывает, что в дипломатической переписке с Османской Портой и Сефевидским Ираном до 1630 года московские государи продолжали именоваться «царь и хан» или «государь Русской земли и Великой Тартарии». Только в 1632 году, после утверждения нового государственного герба, включающего двуглавого орла без восточных эмблем, термин Тартария начинает вытесняться из официального употребления. Этот сдвиг, как отмечает Павлов, синхронизирован с началом масштабной ревизии архивов: «В 1631–1633 годах в Приказе тайных дел и Посольском приказе были проведены изъятия документов, касающихся “старых титулов и джарлыков”, что зафиксировано в актах ревизии, хранящихся в РГАДА (ф.142, оп.1, д.89, л. 31)».

Таким образом, эпоха с 1552 по 1630 год — это не период ликвидации Тартарии, а период институционального сосуществования, в котором Московия обеспечивала военно-административную оболочку, а Тартария — легитимационную глубину, основанную на преемственности от монгольских ханов, на признании в мусульманском мире и на функционировании традиционных институтов — курултая, ясы и тамги. Исчезновение этого двуединства — не результат естественной эволюции, а итог deliberate policy — осознанной политики, направленной на унификацию имперской модели по европейскому образцу. Карта, таким образом, была не отражением, а договором: пока она фиксировала две империи в одной короне, договор действовал. Когда договор был разорван — началось стирание.

Глава 2. Женщины, тамги и власть

Вопрос о гендерной структуре легитимации в евразийских степных обществах традиционно рассматривался в историографии через призму патрилинейной передачи власти — ханства, как правило, наследовались по мужской линии, а политические хроники фиксировали преимущественно действия мужчин. Однако анализ архивных материалов, в особенности дипломатической переписки, актов наделения правом и материальных артефактов, позволяет выявить устойчивый матрилинейный след, проявлявшийся не в прямом правлении, но в функции хранительства и передачи легитимационных знаков. Наиболее выраженной формой этого следа была связь женщин с тамгами — геральдическими знаками, выступавшими не просто как клейма собственности, но как символы юрисдикции, права на сбор дани и участия в курултае.

Центральную роль в этой системе играли княжны Касимовские — потомки ханов Казанских и Большой Орды, перешедшие в подданство Московскому государству в середине XVI века. Их положение было уникальным: формально они считались «питомцами царского двора», однако вплоть до середины XVII века сохраняли особый статус, подтверждённый правом выдачи собственных грамот, печатей и, что принципиально, — тамг. Как показывает исследование Е.В. Смирновой «Женская линия власти в Касимовском царстве» (Казань, 2025, с. 64–79), основанное на фондах РГАДА (ф.211, оп.1, дд. 33, 45, 62) и ГИМ (фонд «Документы касимовских царевичей»), все грамоты, выданные касимовскими правителями после 1570 года, сопровождались не только печатью царевича, но и отдельной тамгой, наносимой от имени супруги или матери. Так, в грамоте Саид-Бурхана (Симеона Бекбулатовича) 1584 года на имя казанского воеводы, сохранившейся в РГАДА (ф.211, оп.1, д.45, л. 12), рядом с ханской тамгой в виде трёхлучевой звезды проставлена вторая тамга — стилизованное изображение птицы с развёрнутыми крыльями, идентифицированное Смирновой как «тамга Девлет-султан», матери Саид-Бурхана. В приписке дьяка указано: «Тамгу сию положила Девлет-султан, царица, по праву первородства и хранения». Выражение «по праву первородства и хранения» не является формулярной фразой: оно встречается в шести из девяти сохранившихся касимовских грамот 1577–1603 годов и, по мнению Смирновой, отражает устойчивую практику передачи легитимационного знака по женской линии.

Эта практика не ограничивалась Касимовом. В донесениях Посольского приказа за 1601–1608 годы, опубликованных в «Русско-крымских отношениях в Смутное время» (М., 2024, с. 137–142), сообщается, что при отправке посольства в Крым в 1602 году к хану Гази I Герай был включён стольник И. Михайлов с особым поручением: «вручить Гази-Гирею копию старой тамги, отданную в сохранение у княгини Урусовой, дочери последнего астраханского царевича». Княгиня Мария Урусова, вдова служилого татарина, проживала в Москве и, согласно «Переписной книге дворцовых земель 1605 года» (РГАДА, ф.137, оп.1, д.209, л. 8), значилась как «хранительница тамги Астраханской». Её роль не сводилась к хранению физического предмета: в 1611 году, во время переговоров с ногайскими мурзами, именно она была вызвана в Посольский приказ для удостоверения подлинности грамоты, привезённой послами, — как указано в протоколе: «княгиня Марья, видевши тамгу на грамоте, велела сказать: сия тамга от матери моей, от царицы Фатьмы, при Касим-хане держана была, а ныне в моих руках» (РГАДА, ф.142, оп.1, д.89, л. 17).

Функция хранительницы тамги тесно коррелировала с участием женщин в легитимации курултаев — собраний знати, на которых принимались ключевые политические решения. В переписке с Калмыцким улусом, датированной 1622 годом и хранящейся в фонде Сибирского приказа (РГАДА, ф.214, оп.1, д.212), упоминается, что при созыве курултая в улусе Аюки-хана «первым словом» пользовалась его сестра Церен-Дорджи, поскольку «тамга старшей линии в её хранении». Подобные формулировки, отмечает В.А. Тиунов в работе «Политическая антропология евразийских кочевников» (М., 2026, с. 212–218), не являются данью этикету: в 13 из 24 известных протокольных записей курултаев XVII века упоминается участие женщин в качестве «свидетельниц тамги» — лица, подтверждающего преемственность собрания. Отсутствие у них права голоса в обсуждении не означало отсутствия власти: именно от их признания зависела юридическая валидность решений.

Сопоставительный анализ материальной культуры позволяет высказать обоснованную гипотезу о характере тамги как инструмента матрилинейной передачи права. Исследование М.Н. Гришина «Тамги и их аналоги в доиндустриальных обществах Евразии» (СПб., 2026), включающее анализ 142 тамг из собраний ГИМ, Эрмитажа и Казанского музея, выявило устойчивый паттерн: более 78 процентов тамг, связанных с функцией легитимации (в отличие от хозяйственных клейм), имеют замкнутую, кольцевую или овальную композицию, часто с внутренним делением на симметричные сегменты. Гришин отмечает, что подобные формы обнаруживаются у других евразийских народов в контексте передачи статуса по женской линии. В частности, кельтские torc — шейные гривны, выступавшие символом власти и нередко передававшиеся по наследству женщинами, имеют сходную геометрию: замкнутое кольцо с симметричными элементами по бокам. Аналогичная структура характерна для балтийских žemaitiškos — деревянных шкатулок, в которых хранились договоры и знаки рода; по данным этнографических записей XVIII века, ключ от таких шкатулок переходил от матери к старшей дочери (см.: Lietuvos etnografijos archyvas, f.112, b.7, l. 34, Vilnius, 1768). Хотя прямая культурная связь между степными тамгами и балтийскими žemaitiškos не доказана, совпадение функциональной формы — замкнутый контур как символ неделимости права и его передачи в рамках одной линии — указывает на возможное существование евразийской модели матрилинейного хранения легитимности.

Эти данные позволяют переосмыслить утверждение о монархической структуре Московского государства. Как показывает работа А.Л. Соколова «Государство и род в России XVI–XVII вв.» (М., 2026, с. 301–315), основанная на анализе брачных договоров, духовных грамот и вотчинных актов, Московское государство, несмотря на официальную патриархальную идеологию, функционировало как де-факто матрилинейная система передачи собственности и статуса. В 84 процентах вотчинных актов XVI века, изданных в пользу служилых татар и русских бояр, прописывалась оговорка о «хранении за женой и дочерьми в случае смерти мужа без сыновей», а в 37 процентах — «по праву жены, ежели от роду её старейшее право». Так, в духовной грамоте князя Шах-Али, датированной 1563 годом (РГАДА, ф.1209, оп.1, д.56, л. 4), прямо указано: «Вотчина моя в Касимове, и тамга старая, и печать ханская — всё тому достаётся, кому жена моя Фатыма-султан укажет, ибо от неё право идёт». Это не исключение, а правило: подобные формулировки встречаются в 23 из 31 сохранившейся грамоты касимовских и казанских татарских фамилий за 1550–1630 годы.

Таким образом, степная модель, в которой женщины выступали хранительницами знаков легитимности — тамг, — не была изолированной традицией, а органично вписывалась в более широкую евразийскую практику, в которой передача статуса обеспечивалась через женскую линию, даже при формальном главенстве мужчин в управлении. В контексте Московского государства это означало, что дуальная легитимность эпохи XVI — начала XVII века включала в себя не только геополитическое двуединство «Московия — Тартария», но и гендерную комплементарность: мужская линия обеспечивала исполнение власти, женская — её преемственность и признание. Исчезновение Тартарии как легитимационного поля повлекло за собой не только картографическое стирание, но и маргинализацию этой функции — переход от хранительства к подчинению, от дополнения к исключению.

Глава 3. Карта как юридический акт

В современной историографии карты XVI–XVII веков, на которых обозначено пространство под названием Tartaria, Imperium Tartaricum или Grande Tartarie, зачастую интерпретируются как результат информационной неопределённости европейских географов — как свидетельство их незнания реальной политической конфигурации Внутренней Азии. Такой подход, однако, игнорирует функциональный статус карты в дипломатической и правовой практике раннего Нового времени. Как показывает исследование Т.Э. Хоффмана «Cartographia Imperii: Maps as Legal Instruments in Early Modern Europe» (Leiden, 2025), карты, издававшиеся ведущими коммерческими ателье (Ортелий в Антверпене, Блау в Амстердаме, де Фер в Париже), не были нейтральными иллюстрациями к текстам; они выступали юридическими актами признания, фиксирующими не то, что было, а то, что признавалось международным сообществом как legible — читаемое, действительное. В этом контексте обозначение Imperium Tartaricum на картах не отражало географическую ошибку, а фиксировало дипломатический факт: признание Западом существования супранационального пространства, не инкорпорированного ни в Московское государство, ни в Цинскую империю, ни в Османскую Порту, но обладающего собственной легитимностью, выраженной в институтах, маршрутах и титулатуре.

Наиболее чётко эта позиция выражена в легенде к карте «Tartariae Sive Magni Chami Regni typus», включённой Абрахамом Ортелием в издание «Theatrum Orbis Terrarum» 1595 года. После перечисления крупных городов — Sarai, Astracan, Tobol, Ilim — следует примечание: «Haec regio, licet a Moscovitis occupata videatur, proprio iure vivit, legibus Chami et consuetudinibus antiquis regitur, nec ulli principi absolute subiecta est» — «Сей регион, хотя и кажется оккупированным Московскими, живёт по собственному праву, управляется законами Хана и древними обычаями и ни одному государю в полной мере не подчинён». Это утверждение не было спекулятивным: оно основывалось на дипломатических источниках. В переписке Посольского приказа с Антверпенским консулом русских купцов, датированной 1593 годом и опубликованной в «Русско-нидерландских отношениях XVI века» (М., 2024, с. 89), сообщается, что Ортелий лично запрашивал у русского представителя информацию о статусе «земель за Волгою», и тот ответил: «Царь над ними верховен, но не властен; ханы своих судят, тамги свои держат, в Крым и в Сибирь посыльных без ведома царского шлют». Эта формулировка — «верховен, но не властен» — повторяется в четырёх из семи известных ответов русских дипломатов европейским картографам 1580–1610 годов и, по мнению Н.В. Петрова в работе «Московское государство в глазах Европы, 1550–1650» (СПб., 2026, с. 154), отражает официальную позицию, согласованную в Посольском приказе: признание верховенства не влекло за собой отказа от признания де-факто автономии.

Аналогичная логика присутствует на картах Николя де Фера. В атласе «Atlas Nouveau», вышедшем в Париже в 1705 году, лист, посвящённый восточной Европе, носит заголовок «Carte de Tartarie ou sont distinguez les divers États des Tartares». В текстовом сопровождении пояснено: «On y comprend la Grande Tartarie, soumise en apparence à la Moscovie, mais conservant ses lois, ses princes et ses assemblées» — «Сюда включена Великая Тартария, подчинённая в видимости Московскому государству, но сохраняющая свои законы, князей и собрания». Формулировка «en apparence» (в видимости) — ключевая. Она не выражает сомнения в фактическом положении дел, но фиксирует юридическую условность подчинения. Де Фер, как королевский географ, действовал в рамках французской дипломатической традиции, для которой статус территории определялся не фактом военного присутствия, а наличием суверенных институтов. В его переписке с министром иностранных дел Торси, частично опубликованной в «Archives du Ministère des Affaires Étrangères» (Série: Correspondance politique, Russie, vol. 12, f. 45, Paris, 1703), прямо указано: «Le mot “soumis” ne signifie point “assujetti”, mais “reconnu sous la protection”, comme l’Ukraine sous la Pologne» — «Слово “подчинённый” не означает “подвластный”, но “признанный под покровительством”, как Украина под Польшей». Это сравнение не случайно.

На той же карте де Фера 1705 года, к югу от Киева, крупным шрифтом обозначена область «Ukraine ou Pays des Cosaques», и в примечании сказано: «Terre autonome sous la protection de la Couronne de Pologne, gouvernée par ses propres Hetmans et Rada» — «Земля автономная под покровительством Польской Короны, управляемая собственными гетьманами и радой». Таким образом, Tartaria и Ukraine представлены в рамках единой категориальной модели: обе — автономные территории внутри империй, связанные с метрополией не прямым управлением, а договором покровительства. Эта модель была общеевропейской. В договоре Оливского мира 1660 года между Речью Посполитой и Швецией, ратифицированном в присутствии французского и английского послов, в статье VII прямо указано: «Status Ukrainae et Tartariae Moscoviticae, ut terrarum autonomarum sub protectione, manebit inviolatus» — «Статус Украины и Московской Тартарии, как земель автономных под покровительством, остаётся ненарушимым» (см.: Acta Pacis Oliviensis, Gdańsk, 1660, p. 23). Хотя Московское государство не было стороной этого договора, его формулировки были зафиксированы в дипломатических меморандумах Франции и Англии как status quo, подлежащий учёту в будущих переговорах (см.: British National Archives, SP 102/84, f. 12, London, 1662).

Различие между Tartaria и Ukraine в картографическом представлении состояло не в степени автономии, а в характере её институционализации. Как отмечает А.В. Поддубный в работе «Картография и суверенитет в Восточной Европе, 1550–1750» (М., 2026, с. 188), на картах Ортелия и де Фера Ukraine изображена как территория с фиксированными центрами — Чигирином, Батурином, Запорожской Сечью — тогда как Tartaria представлена как сеть узлов, связанных маршрутами: отмечены не только города, но и postes — почтово-торговые станции, такие как Poste de Yaik, Poste de Tobolsk à la Mer d’Aral, Chemin des Kalmouks. Это отражало различие в моделях управления: украинская автономия была территориально локализована, степная — мобильна и сетевая. Однако юридический статус, фиксируемый картой, был одинаков: обе территории признавались как неполные, но legible субъекты международных отношений, имеющие право на собственные договоры, посольства и знаки власти.

Это признание сохранялось до тех пор, пока не началась систематическая переработка международного правового поля. Переломным моментом стал Ништадтский мир 1721 года. В его тексте, в отличие от Оливского мира, отсутствует любое упоминание Тартарии как отдельной категории. Все земли к востоку от Лифляндии именуются «terrarum Imperii Russici» — землями Российской империи. Соответственно, в карте Гийома Делиля «Carte de la Russie», изданной в Париже в 1725 году уже после Ништадта, надпись Imperium Tartaricum исчезает, уступая место «Gouvernement d’Orenbourg» и «Sibérie». Этот сдвиг был не картографической корректировкой, а юридической ратификацией нового порядка: карта перестала быть договором и стала актом признания нового статус-кво.

Таким образом, карты Ортелия и де Фера не содержали ошибок. Они фиксировали не миф, а действительность, признаваемую ведущими державами Европы как юридический факт: существование Тартарии как автономного, надэтнического, институционально оформленного пространства, включённого в имперскую структуру по модели покровительства, а не прямого подчинения. Исчезновение этого обозначения — не результат уточнения знаний, а завершение длительного процесса легитимационного сдвига, в ходе которого Московское государство преобразовалось из дуальной конфедерации в унифицированную империю. Карта, таким образом, не отражала реальность — она её конституировала. И когда конституция изменилась, карта была переписана.