Осколки Том 2 Мальчик, который не просил прощения

Запах сырости был густым и тяжёлым, словно сам воздух здесь давно сдался и перестал сопротивляться разложению. Он лип к коже, оседал в горле, заставляя дышать осторожнее — так, будто каждый вдох мог оказаться лишним.

Дом стоял перекошенный, забытый, но не пустой.

Я почувствовала это сразу.

Тишина здесь была неправильной. Не спокойной и не мёртвой — напряжённой, словно пространство затаилось и ждало, кто сделает первый шаг.

Доски пола скрипнули под ногой — звук резкий, чужой, — и в тот же миг дом откликнулся. Где-то выше что-то шевельнулось. Посыпалась пыль. Воздух дрогнул, будто предупреждая.

Я не успела обернуться, когда что-то дёрнуло меня за одежду: быстро и умело.

— Тц… пусто…

Голос был хриплый, но в нём не было испуга.

— На вид деньги есть, — раздражённо продолжил он, уже отступая назад, — а в карманах шаром покати.

Я повернулась.

Мальчик стоял в паре шагов от меня — худой, напряжённый, с прищуром человека, который заранее готовится к удару. Его пальцы сжались в кулак, будто он ожидал, что сейчас придётся защищаться, а губы растянулись в кривой, натянутой улыбке.

Так улыбаются не от веселья.
Так улыбаются, чтобы не показать страх.

Я молчала.

— Ты не кричишь, — заметил он после короткой паузы, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Обычно взрослые кричат.

— А ты обычно убегаешь? — спокойно спросила я.

Он замер.

Всего на секунду — но этого хватило, чтобы я увидела в его глазах удивление, быстро сменившееся привычной настороженностью.

— А ты, смотрю, шаришь… — устало произнёс он, словно разговор уже начал его утомлять.

— Как тебя зовут? — спросила я.

Он нахмурился.

— А тебе зачем?

Я сделала шаг в сторону, показывая, что не собираюсь ни приближаться, ни угрожать.

— Как видишь, нас здесь только двое, — сказала я как можно мягче. — И мне бы хотелось понять, куда меня занесло. Не могу же я всё время обращаться к тебе «мальчик» или «эй».

Он отвёл взгляд, будто боролся с чем-то внутри себя, а затем тихо буркнул:

— Том. Если тебе так важно.

Мне стало важно, не из вежливости или любопытства.

Потому что в том, как прозвучало это имя, уже слышалось одиночество — короткое, резкое, словно его произносили слишком редко.

Я посмотрела на него внимательнее и поняла: это будет непростой суд.