Осколки Вечности

Пройдёт столетие, может быть, десять столетий, и, если живущие теперь встанут тогда из гробов — они не узнают землю. Она просветлеет и оденется в праздничные одежды и будет как молодая невеста, ждущая возлюбленного. И увидит своего возлюбленного, своего Бога — человека, и тоже не узнает его, потому что он станет сыном звезды и солнца, братом гор и морей, другом красоты и отцом всего, чем украсится жизнь…

Георгий Вяткин

Год 2050 был первым от Рождества Христова, когда Северный Ледовитый Океан не замёрз совсем. Ни единого, даже самого крошечного, айсберга, ни одного квадратного метра льда не смогли отыскать спутники, подводные лодки и кружащие коршунами беспилотники, как ни напрягали они свои высокотехнологичные органы чувств, как ни жужжали кулерами суперкомпьютеры, обрабатывая данные от этих искусственных шпионов. Зима в Санкт-Петербурге давала знать о себе лишь мокрым снегом, который униженно таял, едва коснувшись земли, оставляя после себя слякоть и неуместно-преждевременный запах весны. Маячившее на горизонте лето обещало быть душным и жарким, от души сдобренным ливнями и грозами.

Артём не хотел лето. Ему было душно и зимой. Жизнь шла бестолково и нехотя среди тошной вереницы рабочих будней. Работа его была совсем не сложной: он погонял выводок нейросетевых моделей, переводивших сканы старых энергоинфраструктурных проектов в компьютерный код – и хорошо оплачиваемой. Но этому занятию решительно не хватало чего-то, что он никак не мог облечь в слова, какой-то, что ли, глобальности. Глобальные лампочки, глобальные девочки… Артём не чувствовал причастности к чему-то значимому, а чувствовал какое-то сосущее из него жизненные соки ничего. С приходом весны всё стало только хуже. Лето подступало всё ближе, а пробуждающийся от зимнего сна мир звал куда-то в неизведанную даль и требовал чего-то такого вот лихого. Чего именно – непонятно, но сам зов был недвусмысленно несовместим с обыденностью его трудодействий. Артёмом окончательно овладело чувство, что он свернул не туда. Словно, пытаясь вырыть себе из-под земли ход к солнечному свету, он копает в каком угодно направлении, но только не наверх.

Именно тогда, в один из ярких весенних деньков, Артём обратил внимание на звуковое объявление в автобусе, которое последнее время крутилось постоянно, но, как и вся реклама, ранее успешно отфильтровывалось ещё на дальних подступах. Теперь же сквозь перекрытые фильтром двери его восприятия просочилась сыгранная на балалайках величественная мелодия, в которой он узнал понравившуюся ему недавно песню, даже всплыли в памяти строчки: "Пусть каждый и верит, и знает: блеснут из-за тучи лучи". Артём прислушался к объявлению, в котором, конечно, звучали совсем другие слова:

– …не все битвы ещё отгремели, – плыл по хрустальным звуковым волнам балалаечного моря торжественный голос диктора. – В это самое время на бескрайних сибирских просторах идёт самая важная в истории человечества битва: Битва со льдом. Присоединяйтесь к Лесному климатическому фронту, предотвратим оледенение вместе!

Дальше шли слова о солидных ежемесячных выплатах (поскромнее, впрочем, чем его нынешняя зарплата), но Артём уже не слушал. Какое ещё оледенение, думал он, ведь планета сбрасывает миллионолетние оковы льда: арктические льды растаяли окончательно, антарктические на очереди.

Тут же залез в Интернет, и в очередной раз убедился, что его привычка не читать новостные ленты уменьшает не только скорби по поводу очередных тревожных событий, но и знания об этих самых событиях. Да, говорил Интернет, общемировой график среднегодовых температур исправно идёт вверх, но движение это подобно полёту "Фау-2", которая с остановившимся уже двигателем какое-то время ещё взбирается по склону гравитационной радуги к её вершине для того, чтобы рухнуть из этой выси на Лондон, сея разрушение и смерть там, где накануне предавался любовной страсти ленивый американский лейтенант.

Всё дело было в вулканах. Ведомая непостижимым ритмом геологических процессов Земля начала исторгать из себя магму активнее. Вулканы стали извергаться чаще и сильнее. Ненамного, но этого хватило, чтобы в стратосфере ощутимо повысилась концентрация вулканических пепла и газов, печально знаменитых (1816-й "год без лета" и вот это вот всё) своей способностью отражать солнечный свет. Мало того: по прогнозам геологов вулканическая активность будет понемногу нарастать, продолжая уменьшать количество солнечного света, достигающего поверхности Земли. Если ничего не предпринять, воды Арктики снова замёрзнут. Льды станут постепенно распространяться от полюсов на всё более низкие широты – и происходить это будет со всё возрастающей скоростью, ведь ледяной покров прекрасно отражает солнечный свет. Со временем под ледяным панцирем скроются Санкт-Петербург, Москва, Ростов-на-Дону и прочие милые русскому сердцу города. В наихудшем сценарии льдом окажется скована вся поверхность планеты целиком: такое уже случалось в далёком прошлом, учёные называют этот период "Земля-снежок", и продолжался он сотню с лишним миллионов лет. В общем, перспективы удручающие.

Но не так прост оказался человек, столкнувшийся с вызовом, брошенным ему Землёй-матушкой. Повлиять на вулканическую активность нельзя (так и хочется прибавить "пока"), то есть нельзя воспрепятствовать уменьшению количества солнечного света, достигающего поверхности Земли. Но зато можно поймать отражённый планетой свет, запереть его в нижнем слое атмосферы, не дать уйти в космическое пространство. Нужно лишь увеличить концентрацию парниковых газов в атмосфере. Поскольку никто не мог сказать точно, как долго продлится повышенная вулканическая активность и насколько она будет сильна, необходимо было довести дело до полного таяния вечных льдов, чтобы с лихвой обезопасить Землю от перспективы вечного холода. В этом и заключалась Битва со льдом, о которой говорил диктор в рекламе. В неё вступила подавляющее большинство человечества, только всевышнее руководство Евросоюза и США выразило по этому поводу вулканическое недоумение, но что могли противопоставить всему остальному миру экономики этих стран, искалеченные бесплодной попыткой зелёного перехода? Разве что заводы, улавливающие из атмосферы углекислоту. Но поскольку заводы эти изначально строились исключительно для освоения бюджетов, то и мощности их были смехотворными.

В России Битва со льдом шла в основном по двум фронтам. Во-первых,нефтегазовые компании перестали сжигать попутный метан, выбрасывая его весь без остатка в атмосферу; следом за ним отправлялась и некоторая часть метана из газовых месторождений.

Второй же фронт, Лесной, проходил сквозь Сибирь: за пару десятков лет предстояло посредством рукотворных верховых пожаров сжечь около трети всей тайги, высвобождая в виде бесценного диоксида заточённый в древесных стволах углерод, а затем засеять эти земли специальными сортами генно-модифицированного Иван-чая и прочих трав, которые не позволят деревьям вырасти снова. Освобождённая таким образом от леса земля окажется открыта солнечным лучам, что подтолкнёт таяние вечной мерзлоты, которая станет щедро отдавать атмосфере заключённые в ней парниковые газы.

Скорость замещения тайги травами специально подобрали не слишком высокой, чтобы дать лесным обитателям достаточно времени приспособиться к изменяющимся условиям, сохранив тем самым таёжные экосистему и биоразнообразие. Но даже так климатическая задача, поражающая своим колоссальным масштабом, требовала гигантских финансовых вложений. К счастью, пару десятков лет назад российский Центробанк наконец-то внял голосу разума и взял на вооружение теорию реальных денег Сергея Блинова. С тех пор экономика росла не по дням, а по часам. Росла настолько быстро, что Битва со льдом оказалась даже отчасти кстати: она помогла решить маячившую на горизонте в десятки лет проблему переизбытка экономических благ.

Всё это Артём вычитал в Интернете за один вечер, голова его кружилась от новой информации, которая только начинала укладываться внутри черепной коробки стройной картиной. Но уже было совершенно ясно, что он должен вступить в Лесной климатический фронт, послав куда подальше свою теперешнюю работу. Шутка ли: решается судьба планеты, на кону будущее всей биосферы, а он нейросети пинает. В течение недели Артём уволился, записался в добровольцы и отправился в путь.

Сначала надо было добраться до Томска. Естественным выбором стала БЭМ: Большая экранная магистраль, нарезавшая восемь тысяч двести вёрст русской пустоты двумя гигантскими ломтями: северным и южным. Дорога из гладких металлических плит протянулась через всю Россию с Востока на Запад. По ней в обе стороны мчались с огромной скоростью полусамолёты-полупоезда, скользя на высоте нескольких сантиметров от полотна за счёт экранного эффекта. Дорога от Петербурга до Томска на экранопланном поезде занимала девять часов: в два раза дольше, чем авиаперелёт, но кому нужна вся эта морока с аэропортами?

Место Артёма в вагоне оказалось у самого окна, напротив курчавого темноволосого бородача, который неопределённо прижмурил левый глаз, взглянув на длинные русые патлы Артёма. Вид из окна, увы, оставлял желать лучшего: Магистраль на всём своём протяжении была защищена от ветра, снегопадов и прочих осадков пластиковой надстройкой полукруглого сечения. Пластик, хоть и был прозрачным, впечатление от пейзажа портил изрядно. А с наступлением сумерек в окошке и вовсе стемнело: отличный импульс для запуска дорожной беседы. Но бородач напротив читал томик "Братьев Карамазовых", Артём же пырил в телефон. Но именно звонок телефона вывел эту сцену из равновесия. Бородач как-то сразу встрепенулся, услышав рингтон: "Enjoy yourself" Принца Бастера.

– До чего мудрая песня, – сказал бородач, дождавшись окончания телефонного разговора.

– Ну так, – улыбнулся Артём, обрадовавшись, как и всякий на его месте, встрече с музыкальным единомышленником. – Там и поётся, что хорошо быть мудрым, пока ты молод.

– Потому что молодым можно быть лишь однажды, – вздохнул бородач.

– Казалось бы, банальщина, но всякий раз, как слышу эти строки, сердце сжимается.

– А истина и не должна быть сложной, – бородач отложил книгу и поднял палец вверх. – Если она где-то есть, то она не где-то там, а прямо здесь, в этих стихах. Надо наслаждаться жизнью, пока мы полны сил. Наслаждаться, ведь годы пролетают вот так, – он щёлкнул пальцами. – Так быстро, что мы едва моргать успеваем!

– Наслаждаться это да, но не всё в жизни сводится к наслаждению.

– А к чему ж ещё? Позволю себе аллегорию. Вот, допустим в физике есть такая основополагающая штука, как принцип наименьшего действия. Он гласит, что на истинной траектории в каждый момент времени действие минимально. Так и жизнь: если брать от неё максимум, испивать наслаждения по полной всякий раз, когда получается – тогда-то траектория человеческой жизни и будет истинной.

– Ой ли, – с сомнением покачал головой Артём. Он и сам читал несколько книг по физике, ему была знакома радость языка формул. – Бывает ведь такое, что на каждом малом участке траектории действие минимально, а на всей траектории в целом — максимально. Вот, например, как с Фёдором Павловичем, – он кивнул на книгу на коленях попутчика. – Человек брал от жизни всё, наслаждался каждым мгновением – и куда это его привело?

– А что не так с Фёдором Павловичем? – возмущённо вскинул бровь бородач.

– Как что? Он отверг свет божественного.

– Вот ещё. Он этого света просто не видел. Нельзя отвергнуть то, чего не видишь.

– Всё он видел. Не зря же ему старец Зосима сказал при первой встрече "главное, самому себе не лгите". Фёдор Павлович отверг свет, но лгал себе, будто никакого света не видит.

– Э-э-э, брат, – протянул бородач. – Кто себе лжёт, тут ещё вопрос. Может, это Зосима обманывает себя, что видит свет, да до того ловко, что никаких сомнений в этом у него нет. А Фёдор Павлович как раз и видит всю жизнь насквозь, ухватывает всю сермяжную правду её.

– Правда в том, чтобы погрузиться в пучину сладострастия, погрязнуть в мимолётных наслаждениях?

– А ведь в мире ничего и нет, кроме мимолётности. Есть только здесь и сейчас, а всё остальное это лишь интеллектуальные конструкты.

– Лишь? Но ведь именно они наполняют жизнь смыслом.

И понеслось: попутчики сошлись в споре как пламя извергающегося вулкана сходится с покрывающим его склоны льдом. В какой-то момент Олег (так звали бородача) достал невесть откуда бутылку коньячка, присовокупил к ней плавленных сырков – и от этого топлива разговор разгорелся ещё жарче. Артём выражался в том смысле, что жизнь подобна экранопланному поезду, мчащему человека к высшей цели. Олег возражал, что жизнь – это пирс посреди бушующих волн, и всё, что нам остаётся – вовремя выхватывать попадающиеся в прибое скупые жемчужины наслаждений. Артём настаивал, что нам открыты бескрайние горизонты возможностей, и лишь от нас зависит, к какой цели мы устремимся. Олег, грустно усмехаясь, говорил, что однажды каждый из нас превратится в глупую звёздную пыль, и в наступившей пустоте не будут иметь значения никакие жизненные достижения. Артём видел смысл в совершённых деяниях, Олег же старался ухватиться за настоящее как за единственных клочок тверди посреди моря мерцающих неверным светом выдуманных людьми смыслов. В общем, это был один из тех вечных споров, которые ведутся испокон веков и будут вестись до их скончания.

Остаток пути до Томска пролетел незаметно, а когда попутчики сошли на перрон, то обнаружили, что дальше они не идут каждый своей дорогой, напротив: оба держат путь к стройке века.

Да, именно так про себя Артём называл Битву со льдом: стройка века. В память о тех советских стройках, закладывавших фундамент великого, так и не наставшего, будущего. Но в те далёкие годы это будущее было совсем рядом, его можно было ощутить и чуть ли не потрогать. Оно жило и билось в нестареющих сердцах сотен тысяч людей, которым о чём-то ласково пело зелёное море тайги. И неслась эта ласковая песня по долинам, перелескам, разливаясь на простор, дарила обещание вечной молодости тем, кто мечтою окрылён. С каким-то отчасти даже сладостным томленьем говорил он себе, что Битва со льдом – это новая стройка века, которая создаст, заложит и взрастит будущее. И в этот раз оно непременно настанет. Тёплое будущее, где человек ляжет рядом с козлёнком, радуясь теплу и Солнцу со всею планетой в унисон. Будущее, в котором сохранится частичка и его, Артёма, душевного порыва.

На арену Битвы они добирались на вертолёте, ибо по земле никаких дорог не было и в помине. Артём разглядывал в иллюминатор зелёную бескрайность тайги, набегавшую неровными волнами на чёрно-серое выжженное пространство с торчащими тут и там стволами сгоревших деревьев, похожими на мачты затонувших кораблей, чьи искалеченные останки явило Солнцу отступившее море. На этих выжженных просторах копошилась казавшаяся с высоты игрушечной техника: корчеватели и трактора, – а также блестели серебристыми крышами бараки для человеков, рядом с которыми разместились загоны и ангары для их механического скота.

– Да уж, впечатляет, – сказал Олег, указав подбородком в сторону простиравшейся за иллюминатором картины.

– И кто-то ещё сомневается, что мысли материальны, – кивнул Артём. – А между тем, вон сколько одна только идея Битвы со льдом сделала. Миллионы гектар перелопатила.

– Это не идея, это всё люди сделали, – покачал головой Олег и со значением прибавил:– за большие деньги притом.

– Ну-у-у-у, – протянул Артём, – на прошлой работе мне и побольше платили.

– А чего же здесь забыл? – с нескрываемым удивлением спросил собеседник.

– Мы говорили об этом в поезде, – улыбнулся Артём. – Готовься к великой цели, а слава тебя найдёт. В этом весь смысл.

– Эх, чудак-человек, – усмехнулся Олег. – В работе смысл, вот придумал! Не создан человек для работы. Создан для счастья, как птица для полёта.

– Тут не поспоришь, что для счастья, – согласился Артём. – Но счастье-то и в работе можно найти.

– Хех, – хмыкнул Олег. – Ну, поглядим, что ты хотя бы через недельку скажешь. Работка-та не из лёгких.

– Поглядим, – согласился Артём.

Оба были слегка похмельные, болтать было лениво, и на этом их дискуссия заглохла, не вполне начавшись, а лишь едва наметив свои контуры.

Впрочем, они и правда вернулись к этому разговору, только не через неделю, а через две, поскольку десять дней ушли только на обучение управлению техникой. И Артём, и Олег определились в операторов корчевателей, машин-великанов, которые первыми выезжали на место сгоревшего леса, оставляя за собой глубокие следы на обугленной земле. Эти громоздкие махины были оснащены мощными стальными руками с пальцами-крюками, гигантскими пилами и тяжёловесными зубчатыми дробильными валами. Их задача – выкорчевать из земли корни деревьев, размолотить в труху сгоревшие стволы, спилить несгоревшие деревья: словом, расчистить простор для выпускаемых следом тракторов, которые будут боронить и засеивать землю.

– Ну что скажешь? – спросил Олег в один из погожих летних вечеров, когда уставшие за день работяги отдыхали в кое-как оборудованной досуговой области. Кто-то попивал пивко, кто-то играл в нарды, где-то звенела гитара. – Нашёл в работе счастье-то?

Артём вспомнил минувший трудодень, вспомнил, как он врубал в кабине корчевателя песню "Стройки века" и орал, подпевая во весь голос Вадику Зуеву: "Стройки века! Возмущённые стремлением природы плыть к успеху!" Его нисколько не смущало, что нынешняя стройка была возмущена стремлением природы уничтожить, как минимум, половину всей высокоорганизованной жизни на Земле. Не смущало и не мешало продолжать горланить, давя на рычаги и крутя баранку:

— Гля-а-а-а-ань, какая пелена, зеркальный глянец.

В свете красных фонарей тебя увидел я — и в танец

Неземной тотчас же превратилась наша встреча,

Приливал святой огонь, когда мы были с тобой вместе.

Стройки века!

Разрушения глобальных триумфальных бастионов.

С каждым выкорчеванным деревом, с каждым раздробленным стволом он чувствовал, как приближает прекрасное будущее, делает его далёкий образ всё более материальным, отправляя частичку себя в далёкую часть временной оси, до которой его бренное тело не доживёт.

– А знаешь, – сказал Артём, – нашёл. Давно я не был так счастлив. Наконец-то я чувствую себя при настоящем деле. Быть может, знаешь, впервые в жизни. Я, можно сказать, даже ощущаю вкус эликсира бессмертия у себя на губах.

— Эликсир бессмертия – это хорошо. Плохо, когда эликсир жизни.

— Почему плохо?

— Потому что эликсир жизни – это когда жизнь шляпой по губам водит — и ты чувствуешь её вкус.

— Олег, Олег, — осуждающе цокнул языком Артём, улыбаясь.

— Так что за эликсир бессмертия? Готов поспорить, ты сейчас на губах вкус пиваса чувствуешь. Я знал, конечно, что пивас продлевает жизнь, но не думал, что делает её вечной.

Вздохнув, Артём покачал головой:

— Вечная жизнь не даст тебе бессмертия.

— Как не даст? Бессмертие это и есть вечная жизнь.

— В том-то и дело, что нет.

— Как так-то?

— А представь себе, что ты прожил тысячу лет, не старея.

— Представил. Было бы отлично, — улыбнулся Олег.

— Но что в этом тысячелетнем осталось бы от тебя сегодняшнего? Подумай сам: где в тебе сейчас пятилетний ты? Хорошо ли ты помнишь свои детские годы?

— Смутно помню. Подобно неясным снам.

— Вот именно! А ведь не прошло даже четверти века. Что же тогда говорить о тысяче лет. Никакого тебя-нынешнего в твоём вечно молодом теле через тысячу лет не будет и в помине.

— Ладно, — нахмурился Олег. — Ясно, куда ты клонишь. О каком же ты бессмертии тогда говоришь?

– Я говорю про высшее бессмертие. Единственное возможное. Вот смотри, что остаётся от нас после смерти?

– Известно что. Звездная пыль.

– Это через миллиарды лет, когда Солнце взорвётся, и то бабушка надвое сказала. А если ближе смотреть?

– Разлагающийся труп.

– Эх ты, – от досады Артём даже рукой махнул. – Останутся следствия наших деяний. Земля, где растения и животные будут плясать и резвиться в теплом климате вместо того, чтобы замерзать от лютой стужи. Пустыни исчезнут почти по всей планете, ты только представь: Сахара зарастёт зеленью. Таганрог превратится в тропический курорт, наподобие Самуй-острова, а в Питере станет теплее, чем сейчас в Ростове-на-Дону. И это прекрасное грядущее наступит благодаря нам с тобой, в нём будут жить плоды наших нынешних трудов. Именно через это я и чувствую себя приобщённым к Вечности, вот о каком бессмертии говорю.

– Но мы же всей этой красоты не увидим, так какой с этого толк? Если чего-то не видишь, так это всё равно, что этого чего-то нет. Нас-то самих не будет в тех плодах, мы после смерти развеемся, как пыль. Не вижу тут никакого бессмертия.

– Как Фёдор Павлович якобы не видел свет божественного, — поддел его Артём.

— Ох, Алёшка, — Олег время от времени так в шутку называл Артёма, отсылочка к младшему из братьев Карамазовых, — лучше не начинай. А ты, стало быть, видишь бессмертие?

— Да что там вижу! — разгорячился Артём. — Я чувствую его прямо сейчас. Я как будто вот этими самыми руками, – он, подняв ладони, несколько раз сжал-разжал пальцы, словно мял спелые упругие груди самой Фортуны, – ухватил наконец-то свою мечту. За этой мечтой я сюда и приехал!

– Я, знаешь ли, тоже за мечтой сюда приехал, – признался Олег.

– Что за мечта?

– Хочу погрязать в праздности с пороком и никогда больше не работать, – был ответ. Он улыбнулся, запустив пальцы в бороду. – Желательно, где-нибудь в тропиках, на берегу моря-океана. Впрочем, океан – это дело десятое, да и порок тоже. Главное, чтоб никогда больше не работать, – он мечтательно поглядел куда-то в звёздные дали глубокого сибирского неба.

– В Таганроге уже сейчас почти тропики.

– Можно и в Таганроге, – благостно улыбнулся Олег.

А через неделю корчеватели сломались, наехав на невесть откуда взявшуюся каменную гряду, которая едва выступала над землёй, успешно замаскированная золой и пеплом. Этакая кость Земли, которой поперхнулся запряжённый человеком климатообразующий зверь. Дробильные валы, попытавшиеся перемолоть камень, оказались выдранными с мясом, разворотив тем самым хрупкую гармонию механического нутра металлических великанов. В тот же день на границе с тайгой, но всё же несколько в тени деревьев, нашли бездыханное тело одного из работяг, задранного медведем. Словом, работа на их участке Климатического фронта встала. В основном из-за корчевателей, ибо инциденты с дикими животными на арене Битвы со Льдом были обыденностью: зверушки частенько слетали с катушек из-за потери родной им среды обитания.

Утром следующего дня Артёма разбудил стук в дверь его комнаты и настойчивый зов Олега:

– Артё-о-о-о-ом! Айда с нами на медведя.

Отворив, Артём уставил свой мутный спросонья взор на Олега.

– Всё равно без работы сидим. Айда на медведя.

На замечание о том, что это наверняка была медведица с медвежатами, и её уже след простыл, последовал ответ:

– А если это медведь-людоед?

Артём припомнил то, что знал о найденном теле трудяги. Тот был задран, но не пожран.

– Э-э-э, брат, много ты понимаешь. Мишка только почувствовал вкус человечины, но ещё не вполне распробовал. Уверен, прямо сейчас он сидит в берлоге, вспоминая запах русской кровушки – и слюнки капают с его клыков.

Звучало это, конечно, сомнительно, и даже не потому, что погибший их товарищ был адыгом. Однако заняться в самом деле было нечем: вышедшие из строя корчеватели томились в загоне, где над ними колдовали техники, потрошившие их металлические нутра ради возвращения механизмов в строй. Стрелять же Артём научился ещё во время службы в армии. Благо что Олег уже всё устроил: нашёл пятерых компаньонов, а также договорился с начальством о получении охотничьего оружия из арсенала. Такими арсеналами был оснащён каждый участок Битвы со льдом на случай подобных инцидентов с дикими животными, и такие вот импровизированные охотничьи отряды были обычным делом.

После завтрака их команда отправилась в путь. По пути они миновали загон с корчевателями. Покрытые ярко-жёлтой и оранжевой краской металлические тела исполинов бликовали в лучах утреннего Солнца; рядом были разложены их механические внутренности, над которыми совершали загадочные пассы чумазые от моторного масла техники. Немного поглазев на эту инженерную мистерию, они отправились дальше, под полог тайги, где взмывали в жаркую высь вершины кедров.

Поначалу всё шло неплохо, они бодро пробирались сквозь лес, не имея какой-то особой цели, ведь следопытов среди них не было. Да вот незадача, Артём в какой-то момент решил обойти бурелом, свернул куда-то не туда, о чём-то замечтался и не успел оглянуться, как оказался совсем один посреди чащи. По первому времени это не вызвало у него беспокойства, он даже постеснялся кричать и звать товарищей, чтоб те не подумали, будто он испугался. Однако спустя минут десять блужданий стало ясно, что он заблудился: его одинокое "ау" терялось среди деревьев, растворяясь там без следа почти мгновенно. Сигнала мобильной сети не было, работал лишь компас, но какой от него толк, ведь Артём не знал, в какой стороне находится край леса.

Солнце, хоть и было отчасти скрыто кронами лесных великанов, ощутимо пригревало, отчего было жарко и влажно, пот стекал по лицу, смывая спрей, защищавший от комаров, и заблудившегося путника начинал потихоньку есть гнус. Увы, спасительный спрей остался у кого-то из его товарищей, кажется, у Олега.

Не хватало теперь ещё медведя встретить, тоскливо подумалось Артёму. Подумав так, он увидел впереди какое-то движение и даже устремился было в ту сторону, решив, что наконец-то нашёл товарищей. Но тут же сердце его оборвалось, пропустив, казалось, несколько ударов: из-за дерева не него смотрел бурый зверь, недобро скаля клыки. Несколько мгновений человек и медведь смотрели друг на друга, затем Артём, словно очнувшись ото сна, лихорадочно схватил ружьё и дрожащими руками начал наводить его на лесного жителя. Медведь устремился к человеку.

Ружьё дало осечку. Одну, вторую, третью – а потом курок и вовсе заклинило, он попросту перестал нажиматься. Медведь же, не проявляя никаких признаков тревоги, спокойно шёл прямо на человека, время от времени угрожающе порыкивая. Артёма сразу пронзило осознание: это же тот самый медведь, задравший того работягу. И было понятно, что в живых медведь не оставит и его, Артёма. Он хотел бежать (хотя знал, что бегство от медведя – занятие бесполезное), но от страха отнялись, подкосились ноги – и он упал на колени. Тогда, чтобы хоть что-то делать, он закрыл глаза и начал молиться, повторять вынесенную откуда-то из глубин памяти вихрем страха на поверхность сознания молитву. Единственную, наверное, которую он знал: "Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй мя, грешнаго".

Так, стоя на коленях, Артём бормотал спасительные слова, от которых вихрь страха не то, чтобы стихал, нет, но в нём образовывался как бы глаз циклона, где было немного спокойнее. Но время шло, а молитву никто не прерывал, никто не рвал его острыми когтями, не грыз клыками. Артём рискнул открыть глаза. Медведь никуда не делся, но стоял неподвижно. Рядом с медведем стояла девушка.

Была она белокура, светло-русые её волосы струились солнечным водопадом на плечи, широкое румяное лицо лучилось энергией юности, которая беззастенчиво задирала к небу курносый носик; в светло-голубой глубине глаз светилась сила, – та сила, которой покорно подчиняются звери и от которой замирают мужские сердца.

Одета же девушка была невзрачно: доходящая до середины бёдер рубаха из плотной грубой ткани серого цвета, длинная коричневая юбка такого же кроя и кожаный пояс, на котором висел широкий нож и какие-то мешочки. Стройную девичью шею обвивал кожаный шнурок с целым выводком каких-то костяных и деревянных штук, наподобие амулетов.

Она лениво трепала медведя по загривку, отчего зверь получал явное удовольствие, которое всем своим видом выражал.

– С кемъ глагошь? – спросила девушка.

– Что? – не веря своим глазам и ушам, переспросил Артём.

– Глагошь, – повторила девушка. – С кемъ?

Переспрашивать ещё раз человека, состоящего в таких добрых отношениях с медведем, было, пожалуй, что и опасно.

– Я богу молился, – ответил Артём, заикнувшись несколько на слове "б-бог".

– С бозем, – понимающе кивнула девушка. – Якъ бозе?

Артём лихорадочно сообразил, что его спрашивают, какому богу он молился. Так, подумал он, Иисусу же. Нет, Иисус ведь сын божий. А отца как звать?

– Д-джа… – натужно роясь в памяти, промолвил Артём, – …хве.

– Не веде тако, – хмыкнула она, покачав головой.

На несколько долгих, тягучих мгновений повисла тишина. Девушка, нахмурившись, разглядывала Артёма, видимо, решая, что с ним делать. Наконец её лоб разгладился, и она махнула рукой: мол, проваливай. Затем указала пальцем куда-то ему за голову, добавив:

– Твои тъмо.

Развернулась и пошла в чащу. Медведь, напоследок безразлично скользнув взором по своему несостоявшемуся убийце, потрусил вразвалочку следом. Спустя полминуты этой парочки и след простыл: ни увидеть их на фоне чащобы, ни расслышать в негромкой музыке тайги Артём уже не мог.

Немного переведя дух, он первым делом достал телефон и по компасу заметил направление, которое указала девушка. Это был юг. Конечно же, с досадой отметил про себя Артём, а где же ещё быть его участку? Идея Битвы со льдом в том и заключалась, чтобы срезать самый южный кусок тайги. Стало быть, нетронутая тайга с севера, а сожжённая на юге. Мог бы сообразить сам, без этой, во всех отношениях примечательной, встречи.

Двигаясь строго на юг, в направлении, указанном девушкой (которую он не называл в своём внутреннем диалоге иначе, чем прекрасной незнакомкой), Артём где-то за час добрался до покрытия сотовой сети, и телефон его натурально взорвался от сообщений о попытках Олега дозвониться и Олеговых текстовых сообщений. Коротко отписавшись, что скоро будет, он двинулся дальше и вскоре действительно выбрался из-под сени тайги к свету на выгоревшее пространство, которое ему с сотоварищами предстояло превратить в сиреневые кипрейные поля.

– Ну, Алёшка, – сказал Олег, когда Артём добрался до бараков. – Я уж боялся, тебя сожрали.

– Как видишь, нет, – неловко ответил Артём, даже не став напоминать своё данное при рождении имя. – Что, нашли медведя?

– Какое там, – Олег махнул рукой. – Лося видели, да и только. А ты?

По какой-то причине Артём решил умолчать о загадочной встрече в лесу. Хотя почему "по какой-то"? Вполне понятно, по какой. Расскажет он – и кто ему поверит? Ещё сочтут, что кукуха его поплыла и отправят лечиться к специалисту-мозгоправу. Он и сам уже не был уверен в том, что встреча в лесу ему не привиделась. Особенно таинственная незнакомка, странно говорящая и водящая дружбу с медведем. Откуда ей такой взяться, да ещё в тайге? Может, медведь-таки его задрал, и всё происходящее теперь – растянувшееся в бесконечность предсмертное мгновение галлюцинирующего мозга.

Впрочем, истинная причина молчания плескалась где-то на дне голубых глаз незнакомки, то и дело всплывавших в памяти Артёма, и в этой причине он не признавался даже самому себе, гнал от неё мысли прочь. А мысли и были рады галопом унестись обратно в тайгу, к воспоминаниям о загадочной встрече.

На каком это языке говорила незнакомка, думал Артём. Явно какой-то славянский, ведь как-то же он понял отдельные слова. Жаль, звучание этих слов уже выветрилось из его памяти, остались лишь смутные, неясные звуковые образы, очерчивающие ухваченный в те тревожные минуты смысл. А что за одежда? Такие грубые ткани наверняка и в магазинах не купишь. Настолько самодельную одежду даже охваченные безумием зелёной повестки и пленённые тягой к ручной работе модельеры из западных стран не смогли бы смастерить.

Невольно напрашивался вывод: девушка ниоткуда не приходила в тайгу, наоборот: она из неё родом. Артём тут же вспомнил о лесном народе, карагасах, которые в тайге чувствуют себя увереннее, чем городские жители в городе. Вспомнился, конечно, и Дерсу Узала из книги Арсеньева и фильма Куросавы. Да вот только девушка была белокура, голубоглаза и по чертам лица явно славянка. Тогда припомнились какие-то неясные истории о христианах, бежавших от никоновской реформы в лесную глушь, в чудесный светлый край Беловодье, где в тенистых лесах застыли века, а изумрудные реки прекрасны как сказка и глубоки как сон. Но отчего она спросила, какому богу он молился? Как будто у христиан есть выбор. А медведь? Да, Сергий Радонежский и Серафим Саровский водили дружбу с мишками, но те звери вряд ли убивали людей. Артём же отчего-то не сомневался в том, что встреченный в лесу медведь был именно тем, который вчера задрал его бедолагу товарища.

Беспокойные мысли будоражили ум Артёма весь оставшийся день, и ночью долго не давали уснуть.

Проснувшись же утром следующего дня ещё затемно, он с внезапной ясностью осознал, что у него есть уже готовый план действий. Не вполне даже сбросив оковы сна, он отыскал в своей не до конца разобранной сумке лежавший ближе к её дну ноутбук, подключился к беспроводной сети и начал лихорадочно ставить на закачку словари всех славянских языков, до которых мог дотянуться, а также разные языковые нейросети с открытым исходным кодом. Параллельно он разбирался с их API и лепил из всего скачанного кусок нехитрого кода, призванный работать на телефоне в оффлайн режиме. Задача кода состояла в том, чтобы переводить с любого, даже неведомого, славянского языка на русский. Почему-то Артём был уверен, что прекрасная незнакомка если и говорит на одном из известных Интернету языков, то, скорее всего, на каком-то экзотическом диалекте. Что-нибудь в духе верхнелужицкого.

В самый разгар работы к нему заглянул похмельный Олег, зазывал на завтрак, но Артём только покачал головой. Подозрительно хмыкнув, Олег, прищурив глаза, поглядел на усыпанный строчками кода экран ноутбука, и отправился в столовую. Артём понял, что на обратном пути ничто не помешает товарищу снова заглянуть к нему и зависнуть тут на неопределённое время. Улизнуть тогда будет ох как непросто. Поэтому, собрав все свои силы в единый порыв, он доделал программу, загрузил на телефон, проверил работоспособность на паре сербских и польских видосов из Интернета, а затем устремился к лесу, обойдя лагерь по задворкам, дабы ненароком никого не встретить.

Утреннее Солнце уже припекало, прогревая оранжевые бока корчевателей, над вскрытыми нутрами которых спозоранку уже корпели техники. Их даже как будто стало больше: видимо, выписали с соседних участков, где Битва со льдом шла по плану своим чередом. Прибавилось и разложенных на земле механических потрохов.

Осторожно, даже отчасти крадучись, Артём проскользнул вдоль забора загона с корчевателями и юркнул под сень тайги. Прикинул, в какую сторону направиться. Сначала хорошей идеей показалось идти строго на север, но, поразмыслив, он её отбросил, слишком уж та была рациональной, чересчур укоренённой в оставленном за спиной мире озарённой Солнцем арены Битвы. В итоге Артём решил двигаться в сторону максимальной густоты деревьев. Это было непросто: ветки корябали, кусты царапали, о корни спотыкались ноги, но он чувствовал, что на верном пути. Два раза он выходил обратно к краю леса, но всякий раз, собравшись с силами, снова нырял в объятия таёжного полумрака. На третий раз повезло: продравшись сквозь особо густые заросли, он споткнулся о заковыристый корень и рухнул на небольшую полянку, прямо под ноги вчерашней прекрасной незнакомке.

Она стояла, смотря на него сверху вниз, слегка улыбаясь уголками рта: вроде и с насмешливым высокомерием, но как будто и доброжелательно. Оглядевшись по сторонам, Артём не увидел медведя и, ободрённый этим наблюдением, поднялся на ноги, переводя дух.

– Здравствуй, – сказал он, доставая из кармана телефон и запуская сварганенный с утра кусок кода, упакованный во что-то, напоминающее даже приложение с графическим интерфейсом.

– Так, здрави буди, – ответила девушка.

На экране телефона высветился список возможных языков: древнерусский, церковнославянский, болгарский, сербский, македонский, хорватский, словенский. Везде с пометкой об архаичности формы. Не успев даже поразмыслить, Артём выбрал первый вариант.

– Как поживаешь? Хорошая погодка, не правда ли? – сказал Артём, и телефон тут же перевёл, копируя даже тембр и интонации его голоса: "Како живеши? Добро ли есть погода, не истина ли?"

Девушка фыркнула в сторону телефона:

– Чьто се есть? Чьто за волхвованье? – а телефон ей вторил "Что это такое? Что за колдовство?", заодно в списке языков подсветив древнерусский как наиболее вероятный. Впрочем, с пометкой "предположительно древнерусский", ибо у древних русов не было письменности, и каков был их язык, Интернет не знал.

– Никакого колдовства! – сказал довольный Артём. – Это переводчик. Теперь мы можем поговорить.

"Никакога волхвованья! Се толмачь. Ныне можемъ глаголати," – перевело устройство.

– Что ж, давай поглаголим, коли так. Угодила ти? Отыскал мя, леса не убоялся, беара.

"Что ж, давай поговорим, коли так. Понравилась я тебе? Нашёл меня, леса не убоялся, медведя".

Артём не смог скрыть своего смущения: отвёл глаза, покраснел. Прекрасная незнакомка довольно расхохоталась, смутив тем самым его ещё сильнее.

"Ладно, – отсмеявшись, сказала она (точнее, сказало приложение-переводчик её голосом), присаживаясь недалеко от гостя на полянке, – о чём ты хочешь поговорить?"

"Я бы хотел поговорить о боге," – ответил он, тоже опускаясь на землю.

"О каком боге?"

"А в какого бога ты веришь?"

"Верю? – удивилась она. – В богов не верят, с ними разговаривают, просят о помощи, благодарят".

"С каким богом ты разговариваешь?" – спросил он.

"С разными, – ответила она, – больше всего со Святобором, он лесом ведает. А ты с каким богом тогда говорил, когда я тебя от медведя спасла? Джа, кажется, так ты сказал? Что это за бог, чем он ведает?"

"Сложный вопрос, – признался он. – Но, кстати, о медведе: это твой слуга? Это он убил нашего товарища? По твоему приказу?"

"Много будешь знать – скоро постареешь, – ответила она. – Но да, это он убил твоего товарища, только не по моему приказу, он вестник Святобора, а мне помощник, но не слуга. Медведь убил от страха, он боится вас, ведь вы уничтожаете его дом. Он и на тебя хотел напасть потому, что ты на него охотился".

"Зачем вы сжигаете лес? – вдруг спросила она, нахмурившись. – Расчищаете место, чтобы растить хлеб?" – в последней фразе слышалось презрение, как будто было что-то зазорное в выращивании растений для пропитания.

Артём смешался. Помолчал. А затем постарался объяснить, как мог, про вулканы, про отражающий солнечный свет диоксид серы в тропосфере. Про то, что, если ничего не предпринять, лес всё равно со временем погибнет, когда эта местность будет погребена под километровой толщей льда. А так сожгут меньше трети тайги, оставшуюся же часть тем самым спасут от ледяной могилы. Но девушка не знала, что такое вулкан, в её языке не было слов для его обозначения, переводчик с некоторой даже заминкой перевёл как "огонь-гора". Пришлось Артёму кое-как объяснять, помогая жестами и отдалёнными аналогиями.

– Ясно, – кивнула она. – Чрэн заход.

"Чёрный закат," – перевёл телефон.

Это что такое, удивился Артём. Он никогда о таком не слышал, но из объяснений девушки довольно быстро понял: это что-то наподобие полного разрушения Вселенной в конце Кали-Юги, после которого зарождается новая Вселенная, начинается новый мировой цикл. Словом, Чёрный закат – это древнерусский Рагнарёк.

– Мы остановим этот закат, – сказал Артём. – Не дадим ему случиться.

В глазах девушки промелькнула тень уважения. Артём немного расслабился: контакт был налажен. И тут он понял, насколько проголодался: сказывался пропущенный завтрак, утренняя работа над кодом, блуждание по лесу и общее нервное напряжение.

– А нет ли тут какой-то еды? – спросил он. – Со вчера не ел ничего вообще, в животе пустота. Ягоды какие-нибудь, может, земляника?

Девушка, словно опешив от такой наглости, молчала, пристально всматриваясь в него. Возможно, такой резкий переход к еде был грубостью, но что Артём знал об этикете племени прекрасной незнакомки? В конце концов, в старых сказках Иван, попав в избушку к Бабе Яге, незнакомой, в сущности, девушке, зачастую требовал не только пожрать, но и баньку ему организовать.

– Добро, – наконец заключила она. – ты бо муж добр, токмо малъ некий и слабъ разумомъ. Вижу, не лжеши. Иди со мною, гостемъ будеши.

Эту фразу Артём понял и без переводчика. Девушка развернулась и двинулась в сторону края полянки. Артём немного замешкался.

– Не бойся, не съемъ тя, – улыбнулась она. – Вспять, насъчу. Хощаху бы — пропалъ бы, ко мне не дойдя.

Телефон перевёл это в том смысле, что будь её воля, Артём бы сгинул в лесу по пути, не дойдя до неё. Впрочем, он и так это подозревал. В словах девушки не было никакой угрозы – просто констатация факта. Видимо, она пыталась таким образом его успокоить.

Двое двинулись сквозь лес. По пути девушка поинтересовалась, как зовут Артёма, подивилась чудному для неё имени, и назвала себя: Заря. К этому моменту Артём отключил на телефоне опцию постоянного синхронного перевода, и лишь подсматривал иногда совсем незнакомые ему слова на экране, да озвучивая для девушки непонятные ей выражения. Последнее случалось ещё реже, Заря как будто бы понимала его ещё до того, как он высказывал мысль.

Итак, думал Артём по пути, Заря говорит на древнерусском, чтит древних богов. Видимо, его догадка про старообрядцев оказалась не так уж плоха. Только история ещё древнее: судя по всему, Заря из общины язычников, не принявшей христианства и ушедшей из Руси в дальние дали, а затем скрывавшейся здесь более тысячи лет. Артём попытался это выяснить по дороге. Но девушка ничего не знала: в её представлении она и её предки жили здесь всегда. На вопрос, а где же её соплеменники, она неопределённо ответила, что те "где-то тъмо". Видимо, ещё глубже в лесу.

Глядя на шагающую впереди стройную фигурку Зари, Артём пытался постичь, а что же объединяет их двоих. Двоих представителей племён, которые тысячу с лишним лет назад были одним племенем. Впрочем, а были ли? Вот он, Артём, русский, но разве можно то же самое сказать о Заре? Ведь во времена Древней Руси никаких русских не было: были кривичи, были вятичи, были поляне, были, наконец, древляне, помнящие с горечью, как их закапывали живьём по приказу святой Ольги. А также многие другие племена, говорившие на более-менее близких диалектах древнерусского языка, но совершенно не считавшие себя единым народом. Помимо языка их объединяла религия, да вот незадача: с Зарёй даже этой связующей ниточки не было.

Артём вспомнил разговор с Олегом о невозможности бессмертия личности даже в случае бессмертия тела. Представил себе такую гипотетическую ситуацию, что с какого-то человека в возрасте лет двадцати сняли точную копию, дали оригиналу и дублю по шесть капель эликсира бессмертия, а затем отправили по разным жизненным тропам, а спустя тысячу лет свели снова вместе. Что будет у них общего, как найдут они общий язык? Разве что в скудных обрывках воспоминаний из далёкой-предалёкой юности.

Точно, озарило его, воспоминания.

Но тут из-за деревьев показалась изба, даже скорее избушка, коренастая и, несмотря на скромный размер, тяжеловесная. Внешний вид её был лаконичен и лишён украшений. Пришли, понял Артём.

Внутри изба также следовала примитивизму: густой полумрак, пропитанный букетом пряных растительных с дымными оттенками запахов, окутывал стены из грубо обработанных брёвен и застревал в свисающих с потолочных балок сушёных трав, которые можно было бы принять за элемент декора, если бы не их очевидное прикладное назначение. Возле одной стены громоздилась лишённая дымохода печь, а в центре стоял массивный деревянный стол и пара лавок. В целом изба создавала впечатление временного обиталища, Артём решил, что это что-то вроде охотничьего домика.

Заря указала гостю на лавку, а сама направилась в подпол, откуда на стол переместила: мясо и рыбу, то ли запечённые, то ли сваренные в каких-то ароматных травах, напоминающие картошку рассыпчатые клубни-коренья, ягоды, орехи (кедровые и не очень), а также кувшин с каким-то медовым питьём, по вкусу больше всего напоминавшим сбитень, но с необычно высоким алкогольным градусом.

Вся еда оказалась свежей, вкусной и сочной, а питьё сверху ложилось как родное.

Несколько охмелев от медовушного сбитня (или сбитневой медовухи), Артём рассыпался в похвале угощению, а затем приступил к проверке постигшего озарения. Что такое историческая память, что лежит с незапамятных времён в самых сокровенных её закромах? Конечно же, сказки. Ему вспомнилась та самая сказка, которая начинается с того, что умирающая матушка оставляет дочке волшебный артефакт: куклу, которая умеет есть, говорить, а ещё решать вопросики любой степени сложности. То есть с самого зачина понятно, что матушка та совсем непроста, стало быть, и от дочки обыденной судьбы ждать не стоит. Так и оказывается. Злобная мачеха, намереваясь погубить героиню, отправляет её за огнём к Бабе Яге, которая рада сгубить всякого гостя, но не тут-то было. Девушка, пользуясь полученной по наследству волшебной силой, легко и непринуждённо проходит все испытания Бабы Яги, за что получает ещё один артефакт: человечий череп с бьющим из глазниц светом, который впоследствии благополучно сжигает мачеху с её дочерьми дотла. От их тел остается лишь пепел, что сводит следы их пребывания в мире к минимуму. А героиня, освоив недоступные простым смертным уровни ткацкого мастерства, удачно выходит замуж за царя.

Артём рассказал эту историю, как сумел, как помнил. Старался не упускать подробностей, в том числе про белого, красного и чёрного всадников, которые всегда будоражили его воображение, смутно рифмуясь со всадниками Апокалипсиса (видимо, в роковой день всадником бледным будет сама Баба Яга на отрастившей ноги с копытами ступе). Заря внимательно выслушала, временами слегка улыбаясь (кажется, больше всего её забавляли эпизоды со старой ведьмой). Интересная басня, сказала она, когда сказка закончилась, такой не слышала.

К этому моменту несколько охмелевший и совсем осмелевший Артём решился придвинуться к Заре поближе. Девушка проследила взглядом его движение, но ничего не сказала, осталась сидеть на том же месте в неизменной позе. Это, а ещё бессчётное количество незаметных глазом, не осознаваемых умом, но интуитивно считываемых признаков запустили по нейронам вереницу электрохимических импульсов, и древний, отлаженный миллионами лет эволюции, механизм мгновенно вынес решение: "можно!" Он придвинулся ещё ближе, обнял-поцеловал, она подалась навстречу, и тут, как водится, всё завертелось.

Бабу Ягу я знаю, сказала Заря спустя время, когда двое лежали рядом друг с другом уже неподвижно. Она рассказала, что когда пришло время вступать во взрослую жизнь, то её подвергли испытанию: пока она спала (видимо, под действием сонного зелья), отнесли далеко в лес, туда, где она не бывала никогда, и оставили без еды, оружия и с минимумом одежды. Нужно было выйти обратно, к своим. По звёздам смотреть бесполезно, ведь неизвестно, в какой стороне света селение. Выход один: обратиться за помощью к Бабе Яге, только она и может вывести.

– Помогла? – спросил Артём. – Вывела?

– А самъ како мыслиши? – усмехнулась девушка его глупости.

– А как она выглядит?

Заря задумалась, но попыталась объяснить. Оказалось, что глазами Ягу не увидеть. Яга – это старая волхвица, которую после смерти оставили в лесу диким зверям на съедение. Как понял Артём, таким образом Яга слилась с лесом, стала его частью, как бы переродилась в деревьях, зверях, птицах и прочих лесных обитателях.

Между тем день начал клониться к вечеру, и Артём засобирался обратно. Заря его проводила, указала в сторону лагеря, и добавила, что он может прийти завтра, если захочет. Он ответил, что, конечно же, захочет, и отправился к своим.

В лагере Артём первым делом наткнулся на пьяненького Олега.

– Алёшка! – закричал тот.

– Я Артём.

– Я знаю, – заулыбался Олег. – Ты где пропадал?

– В лесу, – признался Артём. – Гулял.

– Да ты бы хоть ружьё взял! – возмутился Олег. – А то встретишь мишку-людоеда – и всё, крышка твоему бессмертию, сгинешь, как наш товарищ.

Эти слова всколыхнули в Артёме улёгшиеся было мысли, занимавшие его всю обратную дорогу.

– В каком-то смысле, – он даже улыбнулся пришедшему в голову открытию. – Наш товарищ так же бессмертен, как мы с тобой.

– Это в каком же смысле? Уж точно не в том, в каком его отправили домой хоронить.

– А вот смотри. Он же ощущал себя гражданином нашей страны, россиянином?

– Наверняка.

– А ты себя ощущаешь россиянином?

– Вполне.

– И я тоже. Значит, вот это чувство самоидентификации себя как гражданина России пережило нашего товарища. Оно продолжает жить в нас и будет жить после нас, пока будет Россия и её граждане. В этом смысле наш товарищ и бессмертен.

– Сомнительно как-то, – покачал головой Олег.

– Как бы это тебе лучше... – задумался Артём, и тут его осенило: – О, смотри. Представь, что ты напился.

– Это и представлять не надо.

– Нет-нет, я имею в виду: конкретно напился.

– Это можно, – ухмыльнулся Олег.

– Только вот прям конкретно-преконкретно. До потери памяти и вменяемости.

– Такое вполне возможно, – философски развёл руками Олег. – А кто сам без греха, тот, как говорится...

– Ну вот. А теперь представь какого-нибудь древнего грека пару тысяч лет назад, который на празднике Диониса точно так же конкретно накидался.

– Допустим.

– Какая между вами двоими будет разница?

– В смысле? Он грек в Древней Греции, я – русский в современной России.

– Вы оба пьяны в зюзю, вообще ничего не отдупляете, лыка не вяжете. Имён своих не помните. Чем тогда будут отличаться ваши внутренние самоощущения?

– Мало чем, – подумав, признал Олег.

– Вот именно. Вы оба в этот момент, скажем так, вступаете в единение с бессмертным существом, назовём его Дионисом, которое живёт, пока есть на свете люди, пьющие вино. Понял теперь, к чему я клоню, о каком бессмертии речь?

Олег хохотнул:

– Как не понять. Я думал, что просто бухаю, а я, оказывается, вступаю в единение с бессмертным Дионисом, продлеваю себя в Вечность. Стало быть, пивас это таки эликсир бессмертия.

– Да нет же, – Артём закатил глаза. – Это просто пример был! В этом бессмертии нет ничего человеческого, ненастоящее оно. Это всё равно, что в животное превратиться.

– Тот, кто становится животным, избавляется от боли быть человеком, – пожал плечами Олег. – Сколько у людей существует интеллект, столько его пытаются отключить. Чтобы уподобиться нашим далёким обезьяньим предкам, которые, не зная муки труда, скакали по деревьям, кидались друг в друга какахами – и были счастливы. Это даже посильнее, чем бессмертие через единение с русской идеей, за которое ты ратуешь. Заметь, в каком-нибудь 17 веке наши предки, крестьяне неграмотные, самоопределяли себя не как русские или россияне, нет. Для них прежде всего было важно, под каким они царём. Но бухали тогда точно так же, как и сейчас.

– Нет, это же совсем не то, – пробормотал Артём.

Он вспомнил о Заре, о древних русах. Действительно, ведь они не чувствовали себя русскими, стало быть, от них ничего не осталось что ли? Он чувствовал здесь подвох, сердцем ощущал вопиющую неправильность такого утверждения, но в слова облечь не мог. Хорошо хоть здесь не Древняя Индия, где проигравший диспут даже по самому пустяковому поводу обязан был примкнуть к философской школе победителя. А то пришлось бы Артёму примкнуть к Школе праздности и порока, искать истину в вине вместо того, чтобы находить её в единении с идеей.

– Что же тебе тогда мешает уйти в джунгли? Жить там на лоне природы и скакать по деревьям? – поддел Артём, пытаясь хоть немного отыграться.

– Я искалечен цивилизацией! – картинно заломил руки Олег. – В меня с самого детства разворачивало своё описание мира современное общество – и это определило мою судьбу. Знаешь, в стародавние времена в Китае девочкам ломали ступни, а потом бинтовали, чтобы сделать ножки маленькими, аккуратными. И девочки, как вырастали, ходить не могли. Так и я! Так и все мы. Наши умы сломлены всем этим цивилизационным дерьмом – и не восприимчивы к зову природы. Современный человек не способен при всём желании уйти в джунгли и стать их частью.

Пытаясь заснуть, Артём размышлял над этими словами Олега в разрезе предстоящего завтра свидания с Зарёй. В самом деле, она – лесная жительница, он – плоть от плоти эпохи середины 21-го века. Они принадлежат разным мирам. Она не может влиться в современность, а он не сможет уйти в лес. Или… может? Под аккомпанемент таких размышлений он не заметил, как заснул.

На следующий день Артём всё-таки посетил завтрак, но сразу после него отправился в тайгу. По пути традиционно прошёл мимо загона с корчевателями. Механические монстры всё так же безжизненно нежились под лучами утреннего солнышка, всё так же техники пытались вдохновить неживую материю на трудовые подвиги.

Встреча с Зарей произошла по образу и подобию вчерашней: движение в сторону максимальной густоты чащи – и вот он уже на полянке (той же, что и прошлый раз? или другой?), улыбается и смеётся, болтая с лесной красавицей. Так же, как и вчера, спустя время направились к избушке. По пути Артём заметил, что Зарю совсем не ест гнус. Самого его спасал только нанесённый перед выходом спрей, девушка же прекрасно справлялась и без оного.

В избушке всё прошло более-менее по вчерашним лекалам, за одним разве что исключением. Вчера Артём излил семя на живот Зари, поймав на себе её преисполненный скепсиса взор. Сегодня же в момент кульминации она обхватила его спину ногами, не позволив тем самым ему отстраниться. При этом, хитро улыбнувшись, она прошептала: "всё моё".

Затем снова разговорились. Заря сказала, что, быть может, вулканы пробудились не просто так. Что соплеменники Артёма разгневали Мать-сыру землю, перестав её чтить, променяли на какого-то Джа – вот Земля и решила их наказать.

– Да нет же, – вздохнул Артём, – всё не так.

Подумал, соскребая по сусекам памяти то, что знал о мифологии древних русов.

– Смотри, – сказал он. – Вселенная суть Мировое Древо.

Заря кивнула.

– Корни его в мире мёртвых, мире духов, – продолжал Артём.

– Навь, – сказала Заря.

– Дальше оно прорастает через наш мир.

– Явь, – согласилась Заря.

– А крона – это мир богов.

– Правь, – промолвила Заря.

– Можно сказать, что боги – это ветви Древа, так ведь?

Заря, поразмыслив, кивнула.

– Так вот, бог, которому я молился – это ствол, из которого растут ветви-боги.

– Род, – сказала Заря.

Из последовавших объяснений Артём понял, что Род это вроде китайского Пань-Гу, первого человека. Он появился из возникшего в первозданном беспорядке вселенского яйца, несколько упорядочил хаос, разделив небо и землю, а затем создал весь мир, одновременно став этим самым миром и растворившись в нём. Каждое живое существо – это, по сути, частичка Рода, которая забыла о том, что она и есть первоисточник и причина всего сущего, но полностью отождествилась с тем сосудом, в котором временно заключена. Род – это первичная ткань, из которой соткано всё бытиё.

– Что ж, – согласился Артём, – пожалуй, можно сказать и так.

Тогда Заря удивилась: если у твоего племени есть Род, хоть и под другим именем, то где вы потеряли других богов?

Артём ответил, что не потеряли. Он рассказал про Илью-пророка, который после крещения Руси, как известно, взял на себя функции Перуна. Рассказал, как Илья-пророк, решив показать жрецам Баала, что их бог никуда не годится, вызвал тех на состязание. Сведите, мол, огонь на жертвенник. Жрецы из кожи вон лезли, а огонь всё не сходил. Тогда пророк начал их подначивать, дескать, а, может, заснул ваш бог, может, погромче покричать – он и услышит? Когда же Илье это поднаскучило, он воззвал к Джахве, и снизошедший с небес огонь спалил бедолаг-жрецов. Как говорится, нет способа лучше доказать свою правоту, чем сжечь оппонента.

Посмеявшись, Заря согласилась, что это вполне в духе Перуна.

Рассказал Артём и про Богородицу, что это, в общем-то, та же Мать-сыра земля. Ведь она родила бога, который создал Вселенную. Заря спросила, а кто же тогда создал Богородицу, если создавший Вселенную бог явился из её чрева. На это Артём ответил, что время и пространство существуют лишь для людей ввиду их неспособности узреть истинную природу мира, а для бога всё бесконечное время-пространство это одна-единственная точка.

Заря спросила ещё, а какая из божественных ипостасей Артёму самая близкая?

Он призадумался, на несколько мгновений растерялся: а сможет ли объяснить? Затем собрался с духом и пересказал, как мог, то, о чём вёл споры с Олегом: о единении с чем-то большим, чем он сам, а именно с душевным порывом всего великого множества людей, которые трудятся сейчас на этой стройке века ради прекрасного будущего; об обретении бессмертия через сохранения своих душевных устремлений в грядущих поколениях его народа.

Заря слушала внимательно, задавала уточняющие вопросы. Наконец она сказала, что поняла. Она объяснила, что сама является частью леса, что она плоть от плоти его, и, когда придёт её смертный час, она без остатка растворится в тайге, отойдёт полностью в ведение Святобора. Его же, Артёма, лес – это другие люди его племени. Когда он умрёт, то полностью растворится в них, отойдёт в ведение того бога, о котором он сейчас рассказывал. Бога, который проявляется через общий порыв множества людей, устремлённых к единой великой цели.

Артём размышлял над этими словами Зари всю обратную дорогу к лагерю. И чем больше он размышлял, тем больше ему нравилось то, что она сказала. Да, они с Зарёй верят в разные вещи, для них важны разные интеллектуальные конструкты, но само-то это стремление к божественному у них общее, само движение к свету одинаково для них обоих.

Единственная Вечность, которая возможна в мире, это постоянное изменение, постоянное движение, постоянное развитие. Единственная неизменная вещь во Вселенной – это вечная изменчивость. И они с Зарёй – это два осколка одной и той же Вечности, но в разных её состояниях. Однако направление движения их жизней – общее для них обоих. И это то, что никуда не денется после их смерти, это движение, этот душевный порыв, перейдёт в другие формы – и будет так перетекать бесконечно.

А древние русы, которые даже не считали себя единым народом, именно через это и живут. Подобно тому, как множество ручьёв и притоков сливаются в единую реку, так и душевные порывы всех разнообразных древнерусских народов, а также прочих народов, присоединившихся добровольно и не очень к Московскому княжеству и Российской Империи, слились в тот огромный мощный поток, что называется сейчас Россией. Порывы людей из этих народов пропутешествовали к будущему по неведомым этим людям дорогам, обрели неведомые им формы, но сами по себе никуда не делись. Они живут сейчас даже и в нём, в Артёме, а когда он умрёт – продолжат жить в тех, кто придёт ему на смену.

Он решил поделиться этим откровением с Олегом, которого нашёл в досуговой зоне посреди шумной компании. Завидев Артёма, Олег тут же накинулся на него с расспросами:

– Алёшка! Ты поглянь на него, опять из лесу вышел? Мёдом тебе там, что ли, намазано? Чего тебя туда так тянет? – и пристально вгляделся в лицо товарища, словно стремясь прорваться своим взглядом сквозь глаза Артёма в сокровенные глубины его души.

Бурный водоворот кутежа, в центре которого находился Олег, не располагал к разговорам о бессмертии, и Артём, как-то невнятно отговорившись, ретировался, чувствуя (или воображая, что чувствует) спиной подозрительный взгляд товарища.

На следующий день Артём снова отправился в тайгу. Теперь он шёл, совершенно не думая, увидит ли его кто, и не заботясь об этом. По традиции прошёл мимо разобранных корчевателей, отдал им дань уважения, слегка поклонившись, и нырнул в хвойную лесную тень. В этот раз блуждания по чаще заняли совсем немного времени, он даже взопреть не успел, как столкнулся нос к носу с Зарёй на очередной полянке. Девушка выглядела особенно загадочно и хитро улыбалась.

Она взяла его руку, положила себе на живот и пустилась в рассуждения на тему, что силён его, Артёма, бог, сильно его племя. Говорила о том, что даже лес не может противостоять такой силе, склоняют перед ней свои головы вековые кедры и другие деревья. Что она, Заря, смогла лишь ненадолго остановить лишь крошечную часть потока этой мощи. Артём не мог взять в толк, к чему она клонит, пока девушка не резюмировала, что теперь частичка этой силы будет и у её племени – через ребёнка, которого они двое зачали вчера.

Ошарашенный Артём попробовал было спорить, мол, нельзя так быстро это понять, но сразу сдался: знание Зари настолько не допускало сомнений, что он тут же уверился в его истинности.

– Пошли со мною. Иди в лес, будеши жити с нами, с людми моми, – сказала она.

Артём сглотнул и достал телефон, чтобы убедиться, точно ли правильно её понял. Взглянул на экран: да, всё верно. Она звала его уйти в лес. Сердце его забилось сильнее, на лбу от волнения выступил пот. Он молчал, не зная, что и ответить. Да что ответить: он не знал, как поступить. Молчание повисло в напоенном хвойным духом воздухе, мгновения тянулись, как густеющая древесная смола, а Заря бесстрастно смотрела на своего любовника, как будто совсем и не ждала никакого ответа.

Вдруг звенящую кедровую тишину разорвал шорох листьев и треск сучьев: кто-то ломился сквозь кусты, перекрывавшие один из входов на полянку. Ещё несколько секунд – и разошедшаяся зелёная стена явила их взорам Олега. С ружьём.

На полянке вновь повисла тишина, но теперь уже совсем другая: тревожная, наэлектризованная присутствием нового гостя.

– Так-так-так, – вымолвил, наконец, Олег. – Вот оно почему, Алёшка, ты в лес повадился. Бабу нашёл. Чего ж молчал-то?

Зашуршали кусты на противоположной стороне полянки – и выпустили лениво зевающего медведя.

Олег тут же вскинул ружьё, целясь в зверя. Артём, предчувствуя, по какой траектории будут развиваться дальнейшие события, шагнул в сторону товарища, расставив руки.

– Не стреляй! – крикнул Артём, размахивая рукой со всё ещё зажатым в ней телефоном перед ружьём, но Олег лишь с досадой махнул оружием, как бы отгоняя непредвиденное препятствие, и ствол ударил по экрану, выбив устройство из рук Артёма.

Тогда он подошёл к Олегу почти вплотную, но тот мощным толчком руки в грудь отправил товарища на землю. Пока Артём поднимался на ноги, раздался оглушительный на фоне таёжной тишины звук осечки, так хорошо знакомый по прошлой встрече с медведем. Затем ещё один, ещё – и снова на несколько мгновений тишина, продолжившаяся шелестом листьев и треском сучьев. Поднявшись на ноги, Артём увидел, как в кусты, куда, видимо, убежал Олег, не спеша нырнул медведь. Не на шутку перепугавшись, Артём повернулся к Заре с немым, исполненным муки, вопросом на лице. Она ответила, что медведь не навредит Олегу: просто пугнёт, чтоб тот не ходил больше с оружием в лес.

Облегчённо кивнув и обронив, что сейчас вернётся, Артём бросился вдогонку за Олегом, зовя того по имени. Гнаться пришлось недолго: уже через пару сотен метров Артём увидел товарища, лежащего под деревом, обхватив голову. Медведя видно не было. Судя по всему, Олег споткнулся о корень и ударился головой об ствол: на лбу его виднелась шишка на лбу.

– Олег! Ты как?

– Артём? – пробормотал тот. – Ты? Откуда... здесь?

Оказалось, что Олег не помнит встречи с Артёмом и Зарёй, а помнит лишь то, как за ним гнался медведь. Но в остальном всё было в порядке, обошлось даже как будто без сотрясения.

– Так, Олег, подожди тут, пожалуйста, буквально минут десять, никуда не уходи. Я телефон там уронил, заберу, – попросил Артём.

И направился обратно к полянке. Но не смог её найти. Хотя та, казалось бы, должна была быть совсем рядом, Артём ведь ушёл совсем недалеко. Внутри его начали проступать контуры неотчётливого ещё предчувствия, что он никогда больше не увидит Зарю.

Идя обратно, Артём понял, что именно произошло. Если бы Заря захотела, Олег никогда бы не нашёл их. Но она специально так устроила, чтобы тот вышел именно в тот момент, когда он выбирал: уйти с девушкой или остаться со своими. Бросившись вдогонку за Олегом, Артём выбрал своих. Да и мог ли он выбрать что-то другое? Человеческая душа это как бы слепок с непрерывно меняющейся Вечности, фотография мгновенного её состояния. Хоть Артём и Заря – осколки одной Вечности, но слишком уж разные её состояния запечатлены в них. Артём не может жить без современных ему людей, вне сегодняшней России, а Заря не может жить без тайги, без своего племени. Быть может, она всё это прекрасно понимала, и, устроив сегодняшнюю встречу, продемонстрировала наглядно, отчего им не суждено быть вместе. А то, что Олег забыл эту встречу, тоже устроила Заря, в этом не могло быть никаких сомнений.

Возвращаясь в лагерь, два товарища поговорили немного о том, зачем Олег потащился в лес (хотел разгадать тайну Артёма), а затем беседа свернула на извечные темы.

– Читая старые китайские сказки, – говорил Артём, – мы привыкли, что бессмертные выплавляют свои пилюли бессмертия из ртути, но это наверняка всего лишь метафора. Эликсир бессмертия доступен каждому и разлит буквально в воздухе. Секрет в том, чтобы соединиться с идеей, отдать всего себя ей так, чтобы она заполнила тебя от края до края. И тогда после смерти физического тела ты продолжишь жить в этой идее. Точнее, продолжить жить наиболее значительная часть тебя. Да, эта идея постепенно изменится, но таково свойство любой Вечности, неизменным является лишь вечно изменяющийся поток жизни. И именно в этом заключается высшее бессмертие.

– Постой-постой, – сказал Олег. – А где же мы в этом потоке?

– А нас, получается, и нет. Человек – это инерция запущенного в Вечность жизненного порыва, его мгновенный слепок, заранее обречённая на провал попытка поймать бесконечную изменчивость. Человек есть поток проходящих через него идей и смыслов, и это единственная суть его существования.

– Что ж, – хмыкнул Олег. – Это, конечно, тоже дело. Только я, пожалуй, обессмерчусь по старинке: вступлю в единение с высшим существом Бахусом. Полное и всеобъемлющее.

Артём понимающе усмехнулся.

А на следующий день лагерь облетела радостная весть: корчеватели снова в строю, завтра бой за прекрасное будущее продолжится вновь.

Пользуясь последним вынужденно выходным днём, Артём снова сорвался в лес, но не смог найти Зарю в таёжном море, сколько ни бродил между деревьев и ни кричал во всю глотку её имя. Он ожидал, что так будет, и не строил иллюзий по поводу успеха своих поисков. Ему было грустно и легко, а поющая немного печальный фокстрот душа требовала каких-то действий.

Вернувшись в лагерь, в этот вечер он вместе с Олегом и другими товарищами принял участие в торжественном ритуале единения с бессмертным духом винной истины. Вероятно, Артём наговорил лишнего о своих лесных путешествиях, но вряд ли его кто-то слушал, а если и слушал, то вряд ли поверил. В конце концов, единственная вещь, которая могла доказать другим реальность произошедшего, это телефон с историей геолокации и логами переводчика, а он остался навеки где-то в лесу.

Лучше всего из этого вечера Артём запомнил, как, приобняв Олега за плечи, рассказывал про то, что два осколка Вечности, мимолётно столкнувшись, высекли искру новой жизни.