Осколок

Если вы чувствительны, рекомендуем отложить чтение.
Предназначено для взрослой аудитории (18+).

ПРОЛОГ: ДНО

Холод ванной комнаты въедался в кожу сквозь пар. Кайн стоял под струёй почти кипятка, но дрожь шла изнутри — глубокая, та, что не смыть.

В зеркале, запотевшем по краям, отражалось лицо. Бледное. С тёмными прядями, прилипшими ко лбу. Моё лицо, — подсказала память. Но мысль отскочила, не зацепившись. Лицо было просто набором деталей: синяк под глазом (вчера, «урок сдержанности»), капля воды на скуле, пустые глаза. Объект. Инструмент. Её инструмент. Эта мысль пришла уже привычно, обжигая изнутри короткой вспышкой стыда, которую тут же поглотила усталость.

Он поднял руку, чтобы стереть со лба воду, и на внутренней стороне предплечья увидел синие отпечатки. Чьи-то пальцы. След сегодняшнего «поручения». Узоры похожие на странные, увядающие цветы. Он смотрел на них, ожидая, что в груди шевельнётся гнев, отвращение, боль. Ничего. Лишь привычная, изношенная выносливость — ровно на то, чтобы выдержать ещё один день. Ещё один приказ. Ещё одно прикосновение.

Дверь открылась без стука, и в зеркале, возникла Хела.

Её волосы цвета воронова крыла, лежали тяжёлой волной на плече, оттеняя фарфоровую белизну кожи. Стройное тело, обтянутое тёмным, тонким шёлком, дышало кошачьей грацией. Губы алые, обещающие сладость.

Он ловил её отражение, впитывая каждую деталь, и в его иссохшей душе расцветала одна-единственная, пылающая мысль: она здесь. Она смотрит.

Хела оперлась о косяк, изучая его спину, покрытую сеткой старых, тонких шрамов и одним новым, алым следом от ремня. Её взгляд был не гневным, не ревнивым. Он был оценивающим. Как мастер смотрит на инструмент после сложной работы.

— Ну что, справился? — её голос был низким, бархатным, без единой нотки беспокойства.

Кайн кивнул, не оборачиваясь. Голос не слушался. В горле стоял ком.

— Он доволен? — она сделала шаг внутрь, и холод её ауры смешался с паром.

— Кажется, — прошептал Кайн. Это была правда. Тот, садист с руками пианиста и глазами мёртвой рыбы, в конце лишь кивнул и сказал: «Передай твоей госпоже — вещь функциональна». Сказал это так, будто оценивал лошадь.

Хела подошла вплотную. Её пальцы, холодные и лёгкие, как крылья моли, коснулись синяка на его руке.

—Ты мёрзнешь? — её голос, бархатный и насмешливый, звучал у самого уха. Она обнимала его сзади, глядя в окно. — Посмотри туда, на север. Видишь, как небо над промзонами тяжелеет и сереет, будто его выковали из старого свинца? Это выдох Цепных Гор. Там, где-то далеко, реальность так устала, что просто... легла и не хочет вставать. Ты не должен быть как это небо, Кайн. Ты должен быть острым и ясным. Как лезвие. Или как те кристаллы молчания, что растут на разломах. Ты понимаешь разницу между усталостью и остротой?»

Он не понимал. Он понимал только тепло её тела и ледяную точность её слов. И то, что он предпочёл бы быть тем свинцовым небом — забытым, неподвижным, никому не нужным — чем её лезвием.

— Хорошо, — прошептала она. И в этом слове не было сочувствия. Было удовлетворение от выполненного плана. — Ты становишься… универсальным. Пластичным.

Она обошла его, встала между ним и зеркалом, загородив его отражение. Её собственное лицо было прекрасно: высокие скулы, тёмные, бездонные глаза, в которых сейчас плескалось что-то похожее на нежность. Ложная. Ядовитая. Она положила ладони ему на грудь, прямо над рёбрами. Её прикосновение обожгло, как лёд.

— Но знаешь, Кайн… — она наклонилась ближе, её дыхание пахло дорогими духами и чем-то металлическим. — Ты начинаешь… пахнуть. Отчаянием. Грязью. Это въелось в тебя. Как ржавчина в хорошую сталь.

Он замер, боясь пошевелиться. В её голосе зазвучала нотка… скуки. Та самая, которая всегда предшествовала чему-то ужасному.

— Я… я отмоюсь, — выдавил он.

— Не отмоешься, — она отстранилась, и её взгляд стал отстранённым, будто она рассматривала неинтересную картину. — Это из-за того, как ты смотришь на меня. Твой взгляд стал… тусклым. Потерял блеск.

Она помолчала, её пальцы постукивали по собственному локтю, будто перебирали невидимые нити.
— Сегодня, — начала она вдруг деловым тоном, как будто обсуждала расписание, — на лекции по структурному резонансу, ты будешь хвастаться той сделкой с магом из Цепных Гор. Намёками, конечно. Чтобы все в очередной раз поняли: да, он алчный. Да, беспринципный. Играет в опасные игры и гордится этим.
Она снова провела пальцем по его синяку. Её прикосновение было почти нежным.
— Этот синяк — твой лучший аргумент. Он говорит больше любых слов. Твой образ, Кайн, должен быть цельным до самого конца. Каждая деталь — кирпичик. И это — тоже кирпичик. Понимаешь? Даже если… — она сделала крошечную, почти незаметную паузу, — …даже если это последний кирпич в стене. Стена должна быть идеальной. Иначе какой в ней смысл?

Она вздохнула — вздох художника, досадующего на собственное творение, — и отошла к окну, за которым клубился ночной туман.

— Поэтому есть в горах одна вещь... Чёрный осколок...— Она обернулась, и в её глазах вспыхнул странный, почти детский восторг. — Знаешь, о чём я думаю? Он бы… идеально смотрелся у тебя в груди. Как инкрустация. Украсил бы тебя. Осветил бы изнутри. И, может быть… выжег бы всю эту накопившуюся грязь.

Кайн почувствовал, как пол уходит из-под ног. Это не было метафорой. Это был приговор, облечённый в форму изысканного пожелания.

— Пойди, принеси его. Укрась себя, — её голос стал ласковым, убедительным, тем самым, от которого по спине бежали мурашки восторга и ужаса. — Сделай для меня последний… красивый жест. Подарок.

Он не мог отказаться. Её воля была тёплым, сладким сиропом, заливающим мозг. Сопротивляться было не только бесполезно — немыслимо. Красота жеста. Последний подарок. Очищение. В её извращённой логике это обретало чудовищный смысл.

— Хорошо, — услышал он свой собственный голос, тихий и покорный. — Я принесу.

Её лицо озарила улыбка — ослепительная, подлинно радостная.

— Я знала, что ты поймёшь. Мой умный мальчик.

Она вышла, оставив его одного с паром, дрожью и ледяной пустотой, медленно заполнявшей грудную клетку на том самом месте, куда она указала.

***

Он шёл по горной тропе в предрассветных сумерках. Ветер выл в ущельях, срывая с ног. В голове не было мыслей. Был только приказ, отлитый в кристалл: Найди. Укрась. Подари!

Он нашёл осколок в небольшом кратере. Чёрный. Поглощающий свет. Он лежал, как зрачок спящего чудовища. Кайн поднял его. Камень был неестественно лёгким и холодным, холоднее льда, холоднее её прикосновения.

Он стоял на краю, глядя в серое, низкое небо. Пальцы сжимали осколок. В голове не было мыслей. Был только её голос, отлитый в кристалл приказа: Найди. Укрась. Подари.
Он расстегнул рубашку. Ветер бил в обнажённую грудь, в шрамы — её старые письмена. Место, куда она указала, будто светилось изнутри ледяным ожиданием.
Идеально смотрелся бы у тебя в груди.
Это был акт чистоты. Последнее, идеальное исполнение. Он поднял камень. Острый конец был направлен туда, куда легли её ладони.
И он вонзил.
С тем же бездумным, отработанным усилием, с каким когда-то вонзал нож в чужие секреты по её приказу. Хруст. Ледяная молния, разрывающая изнутри... и её лицо в последней вспышке сознания, улыбающееся в предвкушении красивого жеста.
Потом — только всепоглощающий, беззвёздный холод.

ПЕРЕХОД

Боль. Холод. Давящая тяжесть на груди. Чавкающий звук. Запах крови и звук рвущегося мяса.

Кайн лежал на спине, и на его груди, прямо поверх торчащего из плоти чёрного камня, копошилась мохнатая туша горного крапча. Зверь, привлечённый запахом крови и странной энергией, выгрызал мясо из его бедра.

Он не мог крикнуть. Не мог пошевелиться. Только наблюдал, как тварь, ворча, погружает морду в его тело.

Идеально смотрелся бы у тебя в груди.

Её слова прозвучали в памяти эхом. И в этот миг, на грани между жизнью и тем, что было после, в нём что-то щёлкнуло. Не мысль. Инстинкт. Животный, яростный, не принадлежащий ей.

Он дёрнулся. Судорожно, слабо. Зверь отпрянул, насторожив уши, и зарычал, глядя жёлтыми, пустыми глазами на это странное существо, которое ещё не стало едой. Потом, нехотя, крапча отступил в скалы, унося в пасти клочок окровавленной плоти.

Кайн остался лежать. Истекая кровью.

Именно так, не жертвой и не героем, а недоеденным куском мяса со вставленным в него космическим мусором, его и нашли на следующий день патрульные Академии.