Осколок судного дня

О, радужная оболочка страха!

Эфир очей, глядевших в глубь эфира,

Взяла земля в слепую люльку праха, -

Исполнилось твое желанье, пряха,

И, плачучи, твержу: вся прелесть мира

Ресничного недолговечней взмаха.

П.

Меня зовут Петрушкин. Раньше по-другому звали, но это неважно, наверно. Что теперь важно, а что неважно я не знаю, и смиренно признаюсь, что понять этого я не в состоянии. Все, что я могу теперь, это прокручивать до бесконечности в своем сознании то, что когда-то выучил наизусть. А когда оно, мое сознание, ошалевает от бесконечных повторений заученного наизусть текста, я начинаю прокручивать в нем историю своей жизни. Вот так и крутится в нем либо одно, либо другое.

Потому что я никогда не сплю. Потому что оно никогда не спит. Вот сейчас как раз очередь мне крутить в сознании шарманку с моей историей. Сам буду крутить и сам слушать. А несуществующему слушателю предлагаю присоединиться: тебе ж, слушатель, это делать не как мне, в миллионный раз, а в первый. А услышанная в первый раз, я знаю, это будет для тебя самая невероятная, потрясающая и, наверно, ужасная история из всех, что ты когда-либо слышал. Хотя для меня это уже давно самая нудная и опостылевшая в мире шарманка.

Итак, мой несуществующий слушатель, был я когда-то очень-очень давно самым обычным человеком. Правда, это теперь я так считаю. А тогда я самому себе, еще не знавшему настоящих странностей, казался каким-то чудаковатым. Я был молодым мужчиной, который ютился в крохотной съемной комнатенке в хрущевке на самой окраине города. И любой, если он не какой-то забулдыга, на моем месте наверняка думал бы только о том, как оттуда выбраться и улучшить свое материальное положение.

Тогда как я думал вообще совершенно о другом. Я думал исключительно о поэзии. При том, что был в ней совершенно бездарен. Я был вынужден это признать, так как слишком любил ее и слишком хорошо понимал, чтобы лукавить в этом вопросе. Я долго страдал, как бодливая корова, лишенная рогов. Но потом нашел выход, примиривший меня с действительностью – я закончил ВУЗ и стал преподавателем поэзии, последовав душеспасительному для меня на тот момент правилу – кто умеет, тот работает, а кто не умеет, тот учит. И – о, чудо! – правило сработало.

Учитель из меня, скажу без ложной скромности, получился просто отличный – я, как натравленная гончая, не реагирующая больше ни на что, кроме своей притравки, остервенело рыскал в поисках таланта. Обнаружив его искру, я становился похож на путника в ледяной пустыне, исступленно разжигающего огонь из спасительной искры. И знаете, я стал добиваться результатов – появились ученики, которые радовали меня. Я перестал чувствовать себя несчастным. Я думал, что даже скорее счастлив, и доволен всем, несмотря на тесную хрущевку и заработок, которого едва хватало только на ее оплату и очень скромную пищу. Вот почему я считал себя странным.

Теперь я подошел к ключевому моменту в моей судьбе. Тому событию, из-за которого все последующее со мной и произошло. К тому, из-за чего я теперь здесь. Моменту, приведшему к невероятным последствиям.

Это произошло как раз в те дни, когда во всех новостях стали талдычить об одном приближающемся событии, точнее природном явлении – неких вспышках на солнце. В связи с чем государство начинало масштабное строительство подземных тоннелей, где население должно будет укрываться от них. По мнению ученых вспышки должны были продлиться несколько дней.

В общем, ученые уверяли, что все под контролем и все это не опасно, просто в нужный момент государство объявит эвакуацию, все залезут в тоннели на несколько дней, потом из них вылезут и продолжат жить, как жили.

Так вот, в те дни, в давно пустовавшей второй комнате, поселился еще один квартирант по имени Степан Степаныч. При первой встрече с ним, я из вежливости предложил вместе попить чайку – отметить какое-никакое новоселье и знакомство.

Он с радостью согласился, потребовал называть его Степанычем, и за этим чайком обрушил на меня кучу сумбурных подробностей своей биографии.

Оказалось, что Степаныч работал в том самом научно-производственном концерне, который занимался проектированием и возведением тоннелей. Был он там чуть ли не главным светилой до недавней поры. И перестал им быть, когда разошелся с начальством в вопросе решения проблемы защиты от вспышек.

Начальство настаивало на строительстве тоннелей, а Степаныч заявлял, что тоннели – это все чушь, и надо сооружать какие-то ящики. В общем, начальство поначалу с ним еще как-то спорило, считаясь с авторитетом, потом перестало выходить на связь, а потом Степаныч узнал, что он страшно устал и нуждается в отдыхе.

И оказался он не у дел, на пенсии, в своей огромной, шикарной квартире в центре города. Тогда он принял решение заниматься своими ящиками самостоятельно. Продал огромную квартиру и очутился в съемной комнатушке по соседству с вашим покорным слугой. Имея на руках солидную сумму для воплощения своих чудачеств.

Надо сказать, слушал я историю старого чудака без особого интереса, а исключительно из вежливости. И несколько опасаясь, не рехнулся ли дед, не получил ли я проблемного соседа, и не пора ли мне съезжать в другое место от греха подальше.

Немного поразмыслив, я решил, что суетиться рано, что надо немного подождать и посмотреть, как будет проявлять себя сосед. Но совместных чаепитий планировал избегать, так как дед меня сильно утомил. Соседом Степаныч оказался вроде бы совершенно не беспокойным – он либо торчал в магазинах электроники, либо ковырялся в своей комнате. В общем, разницы с теми временами, когда его комната пустовала, казалось, никакой не было.

Так прошло довольно много времени. Государство объявило, что достроило тоннели. А вскоре была объявлена дата, когда все должны будут в них спуститься. День «X» был объявлен заблаговременно, чтобы население успело собрать вещи.

В означенный день, где-то к полудню, я был готов отправляться в тоннели (я собирался пройтись пешком до ближайшего входа), рюкзак был сложен, и оставалось только переодеться. Когда в мою дверь постучал Степаныч. Я открыл ему и опешил. Вид у него был просто безумный: на голове в разные стороны торчали остатки волос, глаза бегали, он был весь красный и трясся, как будто его били электрошокером. В одной руке он держал за ножки два бокала, которые тряслись вместе с ним и в такт звенели, а в другой – бутылку.

- Вы уже собрались? – спросил он, то хрипя, то взвизгивая.

- Да, я уже собрался, - ответил я. – Но что с вами, Степаныч? Вам плохо? Надо срочно вызвать врача!

При слове «врача» он перестал трястись и вытаращился на меня в ужасе:

- Какого врача... Нет, что вы… Со мной все прекрасно! То есть я… да, голубчик… вы правы, я просто немного волнуюсь, вот поэтому я к вам и пришел – мне нужно выпить совсем немножко коньячку, для спокойствия... но одному как-то несподручно… поэтому очень вас прошу… об одолжении – составьте мне компанию!

Я смерил его взглядом. Дед был совершенно точно не в себе. Ишь, как волнуется, подумал я. А что у него там за бормотуха, пить-то ее можно? К тому же я вообще не пью. Я покосился на бутылку. Это была бутылка какого-то приличного коньяка. Конечно, если Степаныч не налил туда вместо приличного коньяка какой-то бормотухи. Ладно, что я изверг, что ли – старый человек волнуется, просит о небольшой услуге – составить ему компанию и выпить чуток ему для храбрости.

- Конечно, наливайте, Степаныч, чего же не выпить?

Он оживился, завертелся и стал дрожащими руками, обильно проливая жидкость на стол, к моему величайшему неудовольствию, разливать по бокалам коньяк, или что у него там в бутылке было.

- Ну вздрогнули, - сказал я, пытаясь казаться вежливым. Коснувшись со звоном бокала Степаныча своим бокалом, я опрокинул его содержимое в себя. В тот же момент стены, вещи и Степаныч поплыли перед моими глазами, а потом закружились хороводом.

Я почувствовал, что беспомощно оседаю на пол. Потом почувствовал, что Степаныч схватил меня за ноги и куда-то потащил. Он вытащил меня из моей комнаты и затащил в свою. Потом я почувствовал, что он меня вроде как куда-то запихивает. Я напряг слабеющее зрение и увидел, что это был какой-то ящик. «Ящик… ящик… Степаныч вроде что-то говорил про какие-то ящики», – плыло в засыпающем мозгу. Последнее, что я помню – это перекошенное лицо Степаныча, склоненное надо мной и его прерывистый шепот:

- Простите… дорогой… но у меня… не было… другого выбора… Вы… молоды… вы любите… поэзию… а я стар… нельзя так… рисковать… Вы должны сохранить жизнь духовным ценностям… и достижениям… научной… мысли… человечества…

После этого он потряс у меня перед носом небольшим планшетом, и я почувствовал, как его холодная, дрожащая старческая рука сует его во внутренний карман моего спортивного костюма (я был в домашнем спортивном костюме).

Дальше, сквозь нарастающий туман я разобрал его слова о том, что ящик, когда надо, куда надо полетит, и когда надо, куда надо приземлится. И отключился.