Особая фотография

Деревня Хват притулилась в распадке между двумя вершинами Смеющихся гор, которые, несмотря на невеликую высоту - на каждую приходится всего-то чуть более тысячи метров, - умудряются скрывать лесистую ложбину от солнечного света настолько хорошо, что даже в конце мая в низменных участках можно найти «загостившийся» снег. Долго не оттаивающая, каменистая почва нехотя давала жизнь побегам упорно засаживаемых хватовцами в нее культур, за полторы сотни лет так и не смирившись с присутствием людей, отчего-то не покидавшим эту глухомань. Людское поселение образовалось в 1871 году – поблизости от золотого прииска, недра которого рудокопы корчевали сначала под началом промышленников, а затем, когда в семидесятых годах двадцатого века официальная добыча в этих краях была прекращена за истощением запасов – самостоятельно, «хищнически».

«Хищники», состоявшие целиком из коренных жителей, знали много золотоносных мест в окрестностях, но никакие посулы не могли заставить их раскрыть свои знания посторонним. Ходили слухи, что за такую несговорчивость особо принципиальных хватовцев перебила шайка сбежавших зеков, однако приехавшие проведать соседей несколько жителей Разгульного обнаружили всех в целости и сохранности, пусть кое-где особенно внимательные увидели следы пуль и крови, а вечно пьяный Савоська с ошалевшими глазами потом рассказывал домашним, что на деревенском кладбище, куда он забрел заблудившись, было разрыто множество могил. Впрочем, на эти подробности (а на россказни Савоськи – тем более) в Разгульном никто не обратил особенного внимания: в тайге жизнь на людские события скудна, а изголодавшемуся разуму только намек на что необычное дай, так он такое дорисует, что диву даешься.

Ныне же тех, кто помнил про Хват на «большой земле», можно было по пальцам четырехпалой руки пересчитать: пару доживающих последние деньки стариков, когда-то переехавших из деревни в город и ныне обитавших в домах престарелых; работник архива Семен Вестовой и фотограф Антон Неумытиков. Причем последние два узнали про Хват неспроста: Неумытиков заплатил Вестовому за то, чтобы тот покопался в архивах, поискал где-нибудь в медвежьем углу деревню всеми позабытую, что тот с радостью и сделал, совершенно не задумываясь о целях столь странного поручения.

Впрочем, вряд ли кто-то на месте Семена смог бы догадаться о целях бледного, тощего фотографа, длинные и подвижные пальцы которого походили на копошащихся в пропастине червей.

Узнав про погрязшую в забытье деревню, Антон, не мешкая, отправился в нее на своем «Патриоте». Сначала добрался по вполне сносной дороге до Разгульного, а оттуда – по заросшему и местами провалившемуся заброшенному тракту, то и дело рискуя угодить колесами в одну из многочисленных ям, из которой не выберешься без посторонней помощи. Спустя пятнадцать километров проверки отечественного продукта автомобильной промышленности на прочность, после которой в передней подвеске что-то начало громко стучать, а дверь со стороны водителя перекосило настолько, что она перестала плотно закрываться, Антон добрался до первого дома-горелика, ознаменовавшего начало деревни.

Остановив машину, Неумытиков решил пойти пешком – дальше начиналась сплошная колдобина, по сравнению с которой предыдущий путь казался автобаном. Когда он проходил мимо сгоревшего дома, кое-что привлекло его внимание, заставив остановиться - за одной из обрушившихся стен, в открывавшейся взгляду комнате была вполне себе жилая обстановка: грубо сколоченная мебель, различная домашняя утварь и даже книжный шкаф, заставленный потрепанными книженциями явно говорили о том, что среди пожарища кто-то живет. Достав из рюкзака свой новомодный фотоаппарат, Антон приготовился сделать пару кадров столь неприхотливого жилища, когда позади вдруг раздался насмешливый голос, едва не заставив его подпрыгнуть, выронив фотоаппарат из рук:

-Что, неприглядную деревенскую жизнь запечатлеть решил?

Сзади стоял одетый в заплатанный камуфляжный костюм мужичок, держащий на плече старенькое, но ухоженное ружье, конец ствола которого был покрыт небольшим слоем свежего нагара. Его рыбьи, навыкате глаза сверлили чужака, а узкие губы кривились в неприятной ухмылке.

-Ефимкой звать меня, - все с той же ухмылочкой протянул мозолистую руку хватовец. –С охоты иду домой, а тут ты стоишь, под прицелом побрякушки своей дом чертозная нашего Коалимки держишь. Кто таков, с чем пожаловал?

-Антон, - растерянно представился Неумытиков. Он ожидал увидеть в деревне доживающих свой длинный век стариков и ни на что негодных алкашей, не представляющих никакой опасности – как то было в предыдущих глухоманях, где ему уже довелось побывать, - поэтому вид крепкого мужика, да еще и вооруженного, его знатно огорошил.

«Эх, придется индивидуальную съемку делать, а не групповую» - с досадой подумал Антон. «Впрочем, недостаток героев фотографий можно компенсировать какой-нибудь интересной идеей…»

-Фотограф я, - продолжил Антон, пряча глаза от пытливого взгляда Ефимки. –На съемках русской деревни специализируюсь.

-Да что ты говоришь, - протянул охотник. –Ну-с, добро пожаловать, что ли. К тем, кто не с черными намерениями в Хват пришел, мы рады. Пойдем, хоть покажу тебе деревню.

Антон последовал было за уверенно пошагавшим по колдобинам Ефимом, однако напоследок все же обернулся, чтобы сделать фотографию сгоревшего дома: его коллажи деревенской жизни были тем и хороши, что начинались, как вполне себе заурядные фоторепортажи из глубинок, лишь ближе к концу начиная разносить ожидания зрителей в клочья. Как нельзя кстати в этот момент откуда-то из глубин горелика вышел с трудом передвигающийся седой старик, живущий, судя по всему, в этих обласканных огнем останках. Наскоро прицелившись объективом, удивленный Антон сделал пару кадров и побежал догонять своего проводника.

***

Собственно, показывать в Хвате было особенно нечего: пару десятков покосившихся, потемневших от старости домов, да на удивление опрятная часовенка, стоявшая на противоположном берегу мелкой речки, весело журчавшей на перекатах, – ни школы, ни даже магазинчика захудалого, здесь не было.

-Ты на дома-то не смотри наши, - сказал Ефим, увидев снисходительный взгляд спутника, которым тот наскоро окинул нехитрую обстановку захолустья. –Жилище наше пусть и скромное, однако ты посмотри на красоту, что окружает нас! Горы, лес, река – раздолье!

-Красиво, и правда, - кивнул Антон. –Однако одной лишь красотой, как говорится, сыт не будешь: у вас тут и интернета, я так понимаю, нет, - новомодный телефон с мощной антенной, лежащий в его кармане, показывал отсутствие сигнала с того момента, как он выехал из Разгульного. –Скучновато не бывает?

-«Тырнета» твоего точно нет, - последовал ответ. –Но ты не думай, что жизнь здесь скучная: развлечения у нас свои, да такие, что любой городской неженка позавидует!

-Угу, - с сомнением промычал Антон.

«Знаем мы ваши развлечения: самогона нахлебаться да в бане угореть».

-Вижу, не веришь мне, - ухмыльнулся Ефим. –Тогда давай так: вечером приходи к нам на посиделки возле костра. Мы их раз в неделю устраиваем, байки травим, а наши добытчики – это мы так зовем тех, кто золотишко в окрестностях собирает, - показывают свои свежие находки да рассказывают, как их обнаружили. Будет интересно, не пожалеешь! Там и пощелкать камерой своей можешь, как раз.

-Отличная идея! – согласился Антон.

День он провел, шатаясь по округе и фотографируя редких жителей, что с живым интересом рассматривали чужака и даже с готовностью ему позировали. Один чумазый мальчуган, что с криком выскочил из-за угла одного из домов, попытавшись напугать Неумытикова, выпросил у него посмотреть фотоаппарат, который тот нехотя (как-никак, за немецкую Лейку он заплатил полтора миллиона рублей), но все же дал, прикинув, что Никитка – как представился неумелый пугальщик, - отлично бы подошел на роль героя его главной, финальной фотографии.

-Слушай, а почему у вас на окраине старик живет в обгорелом доме? – спросил Антон, пытаясь разговорить паренька.

-Дед Коалимка-то? Так он сам и сжег дом, с собой вместе.

-Как это, вместе с собой? – опешил Антон.

-Да вот так, - хохотнул мальчишка. –Надоело ему жить, видите ли. Он себя уже давно убивает – то повесится, то в речке утопится. А в последний раз вот, сжег себя; надеялся, наверное, что обгорит до пепла, однако же наши мужики его успели вытащить – успел только обуглиться до состояния головешки. Ох и хохма была! После того раза, вроде как, договорились, с ним еще на пять лет, а дальше, дескать отпустят. Да вот только не отпустит его никто, я слышал, как добытчики об этом разговаривали, - продолжал нести отборный бред Никитка.

-А зачем же он нужен так им? – осторожно спросил Антон, решив, что у паренька не все в порядке с головой.

-Так его трясти начинает рядом с золотом! Потому его добытчики с собой всегда берут, чтобы впустую землю не корчевать, время зазря не тратить.

-Понятно…

«А где ты живешь?» - хотел спросить было Антон, но тут Никитку окликнула одетая в потрепанное платье женщина, несущая ведра на коромысле.

-А ну иди сюда! – грозно крикнула она. –Сколько раз я тебе говорила в разговоры с чужаками не вступать! Опять, поди, рассказал… - женщина резко замолчала, взглянула на Антона, - всякой чуши!

-Да он хороший, мам!

-Я же тебе сказала…

-Иду, - потупился Никитка и, вернув Лейку, побрел к матери.

Под вечер, когда солнце начало медленно уходить за горизонт, Антон решил сходить до часовенки, что слегка расплывалась, меняла очертания в туманном мареве, тянущемся с ледяной горной речушки. Перейдя хлипкий подвесной мостик, ведущий на противоположный берег, он пошел по стелящейся к часовенке широкой тропе, натоптанной множеством ног до состояния скальной тверди. Белесые космы тумана цеплялись за кроссовки Антона, будто пытаясь удержать его от необдуманного поступка; прежде озорное журчание речушки изменилось, начало звучать глухо и зловеще, словно и она хотела о чем-то предупредить незадачливого чужака.

Подойдя к строению, только вблизи переставшему издевательски кривляться в неверной дымке, Неумытиков обнаружил, что если когда-то оно и было часовней, то теперь, скорее, являлось капищем: вместо креста на крыше деревянный божок высотой с полметра, гневливо разевающий резной рот; тес, которым был обшит сруб, сплошь покрыт уродливыми личинами, вырезанными неумелой рукой; квадратные оконца наглухо заколочены от пытливых взглядов непосвященных. Сделав несколько снимков языческой храмины, Антон хотел было пойти прочь – не хотелось попусту ярить сектантов, обитавших, судя по всему, в деревне, - как вдруг из прилеска, окружавшего капище, вышло несколько человек, несущих толстые бревна.

-А это ты классно придумал, с кольями! Вот веселье-то будет! – пропитый мужской голос резанул туманную хмарь. –И как тебе только такая идея в голову пришла, Степка? А то жечь – быстро, топить – скучно, топорами рубить – тяжело. А тут разок поднапрягся, да любуешься своей работенкой! – несколько человек загоготало над словами говорившего. -Ради такого можно и нагоняй от старосты получить!

-Да я, в общем-то, идейку у нашего «биолога» подсмотрел, - признался тот, кого звали Степаном.–С охоты на днях шел из лесу, да увидал, как он за жучком каким-то на елани подле ручья гоняется. Хохма, скажу я вам, еще та: Марат только к букашке подкрадется, сачком замахнется, а тот раз – и отпрыгнет от него подальше, заставляя гоняться за ним по всей поляне! Наконец, когда извозился наш биолог весь в грязи, да еще и очки себе разбил, удалось ему поймать засранца; так он его, не мешкая, на булавку насадил. Я смотрю, а тот не издох, лапками шевелит и даже крылья пытается расправлять. Тут-то мне и пришла идейка также и с нашими «жучками» поступить…

Шайка одобрительно загудела, подходя ближе к капищу, за которым спрятался Антон.

-Тут и поставим – недалеко от «кассы», как говорится, - заявил все тот же хриплый голос пропойцы. –Давайте, тащите топоры, лопаты, да и все остальное…

Воспользовавшись тем, что внимание хватовцев было занято делом, Антон, пригнувшись, и стараясь не шуметь, пошел прочь от странного места – благо, еще больше загустевший туман надежно его скрывал. Чувствуя, что деревня нравится ему еще меньше, чем в начале, Антон решил при первой же возможности сделать финальную фотографию и тут же, не мешкая, уезжать.

«Эх, а как же было просто и понятно в прошлый раз» - вспоминал он. «Стоило только в селе оказаться, как гнилой барак с несколькими семьями сразу же на глаза попался, будто знамение свыше! Стоило-то лишь чутка его снаружи подпалить, а дальше как спичка вспыхнул; знай себе объятых пламенем героев щелкай! Никто ведь даже не сообразил, что к чему, а несколько пустоголовых даже поблагодарили меня, когда я пошел тушить домину после фотосессии!»
«То ли дело тут» - продолжал рассуждать сам с собой Антон. «Мало того, что идей никаких в голову не приходит, так еще и сектанты обитают, черт его знает, что делающие! Пожалуй, в последний раз я фотографирую, хватит с меня».

Но в глубине души Антон Неумытиков знал, что никогда, по доброй воле, не откажется от любимого дела. Причина, по которой он продолжал выполнять заказы из даркнета на особые фотографии, была проста до банальности: ему это нравилось. Еще тогда, в самый свой первый раз, когда дядя Максим во время ремонта крыши на даче сорвался вниз головой и упал на кучу кирпичей прямо перед десятилетним Антоном, с первого класса не расстающимся с фотоаппаратом, он понял: высшее искусство в фотографии – запечатленный момент, когда жизнь покидает тело, глаза потухают, а черты лица разом обмякают. Первой его особой фотографией был дядя Максим, затем несколько бездомных, в драке хватавшихся за нож, потом – одногруппник, издевавшийся над тихим и неприметным Антоном вместе со своими прихвостнями, любящий, на свою беду, в одиночку выходить поздними вечерами на пробежку в пустынный парк на окраине города.

Поначалу эти тщательно оберегаемые и скрываемые снимки были достоянием личной коллекции Антона, но с появлением даркнета он понял, что таких как он «ценителей» существует немало по всему миру. Львиная доля, конечно, готова лишь любоваться подобного рода фотографиями, не решаясь на их создание… И они готовы платить огромные деньги ради того, чтобы потешить свое извращенное чувство прекрасного.

Судя по всему, в деревне уже начинались вечерние посиделки, о которых говорил Ефим; до перебравшегося через подвесной мостик Антона доносились обрывки разговоров, а окрестные дома озаряли оранжевые всполохи большого костра, расцвечивавшие в цвет зари белесую муть, клубившуюся здесь не столь плотно, как возле капища. Пройдя мимо двух косых изб, крыши которых наклонились к друг другу, словно еще чуть - и начнут бодаться с друг другом за лучшее место, он оказался на деревенской площади, посередине которой полыхали сложенные колодцем длинные бревна; вокруг – кто прямо на земле, кто на принесенной с собой скамейке, - сидели люди. Огонь был настолько ярок, что после сутемени вызывал резь в глазах, заставлял их слезиться.

-Давай сюда! – махнул рукой один из жителей; приглядевшись, Антон увидел, что это был Ефим, одетый в сероватую от грязи рубаху, когда-то определенно бывшую белой, и потертые тканевые штаны.

-Это гость наш, - представил Антона остальным хватовцам Ефим, - решил нашу скромную обитель посетить, на свою приблуду хитрую пофотографировать, посмотреть на незавидное жилье-былье.

-Журналист что ли? – подбоченясь, весело спросила одетая в цветастое платье женщина лет сорока, глаза которой озорно посверкивали. –А может, про меня что-нибудь напишешь? Я тебе такого расскажу, потом неделю отходить будешь!

Послышались ехидные смешки; кто-то рядом прошептал:

-Смотри, что делается: Марфа всех пришлых, видать, хочет через сеновал прогнать!

Под любопытные взгляды деревенских, Антон сел рядом с Ефимом. Ему тут же подали ковш с крепким напитком, сначала обжегшим горло, а затем наполнившим приятным теплом тело. Подле огня, в который временами подкидывали сосновых шишек, чтобы дымом отогнать надоедливого гнуса, вновь потекли разговоры, прерванные появлением гостя. Антон лишь делал вид, что прислушивается к речам, в то время как сам то и дело поглядывал на Марфу, выказывавшую ему явный интерес.

«Смотри-ка, в этот раз, кажется, все будет даже еще проще, чем обычно – добыча сама в руки просится! Осталось лишь дождаться, когда эти колхозники своей пустопорожней болтовней насытятся, да расходиться начнут – тут-то и настанет мое время».

-Ну, вроде бы все собрались, - вставая с широкой скамьи, заявил грузный старик в потрепанном бушлате, когда на лобное место пришли последние хватовцы.

-Это староста наш, - кивнув на старика, прошептал Ефим Антону, как раз продумывавшему детали особой фотографии.

–Теперь можно и наших добытчиков послушать, узнать, как прошла последняя ходка, - продолжал староста. –Прошу учесть лишь, - он многозначительно взглянул на троих бородатых мужиков, сидящих с хмурым видом, - что у нас здесь присутствует гость…

-Спасибо, Вячеслав Петрович, - заговорил сидящий посередине «добытчик», чьи широкие мозолистые ладони были черны от въевшейся в них рудничной грязи. –Непроста получилась ходка, непроста.

В этот раз мы решили на островке, что посреди Вогульских топей высится, покопаться. Идти решили без Коалимки – он ныне часто больше вредит, чем пользы приносит: сделает вид, что затрясло его на месте каком, мы там в поисках золотой жилы начнем землю корчевать, не один день промаемся, а потом окажется, что пустая земелька там, без металла… То ли терять дар свой чертознай начал, то ли нарочно за нос водит – видать обиделся, что не дали сгореть ему… - рассказчик поперхнулся, когда староста громко кашлянул.

-В общем, - продолжал бородач, - пошли мы на островок, где, по слухам, беглые старообрядцы когда-то ютились, в надежде, что оставили они там какой-нибудь схрон. Перебрались через болотину и начали работать, земельку копать. Вдруг сзади мальчонка странный откуда-то взялся – глаза белехонькие, а сам в шкуру волчью одет.

«Чего это вам тут надо?» - спрашивает.

«Не твое дело» - ответил я. «Ты сам-то, что здесь забыл?».

«А мы с семьей прячемся под болотиной от прихвостней Белого царя. Отец услышал, как наверху кто-то копается, вот и отправил меня разведать, что к чему».

«И как же в ваше подземное обиталище попасть?» - удивились мы.

«Не ваше дело» - отрезал мальчуган. «Я вас насквозь вижу – навьи вы, и на земле против естества вещественного бродите. Сейчас кликну шишиг болотных, утащат они вас к себе в логово, и никто вас уже никогда поднять из мертвых не сможет».

Тут мы струхнули знатно – тем более, что болото местами давай пузыриться да волнами ходить, будто нечисть и впрямь добычу учуяла, а потому побросали инструмент да в лодку прыгнули, чтобы побыстрее убраться оттуда.

-То есть, без добычи в этот раз, - угрюмо констатировал староста. –Печально слышать это – даров для Покровителя и без того мало осталось.

-А ты сынку своего за уши оттаскай, чтобы он с прихвостнями своими забавы кровавые прекратил! – неожиданно выкрикнул мужчина, сидящий слева от рассказавшего странную историю «добытчика». –Уже не один пуд золота на это истратили!

-О чем это ты, Егорка? – грозно спросил Вячеслав Петрович. -Ты хранителя в злодеяниях обвиняешь?!

-Знаем мы все, каков из Игоря хранитель! – все больше ярился Егор. –Собрал вокруг себя шайку садистов, да знай шигира пользует, свои наклонности больные теша! Чай, все золото со склада уже повытаскали, пока ты делаешь вид, что ничего не происходит!

-Ты, Егорка, не забывайся, - звенящим голосом произнес староста в воцарившейся после тирады добытчика тишине, нарушаемой лишь треском костра. –Не посмотрю на твои заслуги…

Тут округу прорезали истошные вопли, в коротких паузах между которыми можно было услышать чей-то заливистый смех. Хватовцы встрепенулись; лишь бородатые добытчики, казалось, ничуть не встревожены.

-То сынок твой с дружками забавляется, - ехидно заметил Егор. –Видел я, как бревна они в лесу тесали; сразу понял, что неспроста это…

-Расходись по домам! – прогремел староста. –Не дай бог увижу кого на улице – плетьми выпорю!

Хватовцы начали поспешно покидать лобное место. Ефим потянул было Антона за собой, но тот слегка приотстал от него, чтобы догнать Марфу.

-Смотри, безносым не останься: у нее как муж в штольне пропал, так она начала всех подряд через себя пропускать! – предостерег Ефим и быстро пошагал прочь.

Антон свернул в боковую улочку, где мгновение назад скрылась женщина в цветастом платье. Оказавшись в тупике из просевших под гнетом времени домов, своими грузными срубами закрывавшими отблески костра, он не сразу заметил в царившем здесь мраке Марфу, поднимавшуюся на крыльцо угловой избы-четырехстенка.

-Постой! – окрикнул ее Антон.

-Ой! – вскрикнула та от неожиданности. –Это ты что ли, журналистик?

-Я, - вкрадчиво улыбнулся фотограф. –А ты кого ждала? Сама же на «интервью» приглашала...

-Да, заходи, конечно, - повеселела женщина. –Вдвоем всяко веселее будет, да и не так страшно!

-Твоя правда, – сказал Антон, подходя ближе. –А кто это там кричал?

-Волки, наверное, опять к деревне вышли, - слегка помявшись, ответила Марфа. –Ты это, заходи скорее.

Антон вошел внутрь, оказавшись в жилище, где, несмотря на поддерживаемый хозяйкой порядок, чувствовалось отсутствие мужской руки: глиняная печь обветшала и осыпалась по углам; одно из окон было затянуто обычной пленкой взамен разбитого стекла; съехавшая набок крыша перекосила слеги, заставив их выгнуться дугой. Марфа зажгла свечи в стоящем на подоконнике медном шандале, осветив неприглядный быт, и предложила гостю расположиться за угрожающе зашатавшимся, стоило его затронуть, столом.

-Садись, журналистик, будем настойкой угощаться, - Марфа усадила Антона за стол и вытащила из шкафа две кружки вместе с бутылкой, наполненной жидкостью янтарного цвета.

-Ну, расскажи о себе, для начала, - когда настойка была разлита, хозяйка расположилась на лавке напротив Антона, сделав изрядный глоток из кружки.

-Да особенно нечего рассказывать, - пожал плечами Неумытиков. –Езжу вот, по деревням, фотографирую местную жизнь... А что, электричества нет у вас в деревне? Вроде даже фонари уличные имеются, однако не горит ни один...

-Не-а, - покачала головой Марфа. –Лет двадцать уже, почитай, как нет – свечами да лучинами пользуемся, как в каменном веке. Как истощились шахты, так чиновничья шелуха объявила деревню вымершей – одно, что люди здесь жили и живут, - да с тех пор без света и живем.

-А что за дело с сыном старосты? Почему им так недовольны эти ваши добытчики?

-Не забивай себе голову, - отмахнулась Марфа. –Сынок его тот еще изверг – о том вся деревня давно судачит, да один лишь старик делает вид, будто не знает ничего. А может и знает, да только угомонить своего сынку не может никак, который с детства уткам шеи крутил ради забавы. Уж пусть негодяев истязает, чем на своих переключится... Единственно лишь, что труды добытчиков и вправду, впустую уходят, прав Егор.

-Так что же все-таки делает этот Игорь, что на него ополчились все? – недоуменно спросил Антон.

-Да неужели тебе интересна жизнь в нашем захолустье?! – воскликнула Марфа. –Не дозволено нам болтать о делах наших, тем более, что понять их можно лишь прожив здесь! Да и вообще, разве два взрослых человека не могут более интересного занятия придумать, чем языками трепать?

-Могут, конечно, - лукаво улыбнулся Антон. –Можно, я сфотографирую тебя на память?

-Да, пожалуйста, - игриво повела плечами Марфа.

Близость «героини для фотографии» и ее уязвимость, о которой она даже не подозревала, вызвала у Антона, как и в предыдущие разы, сильное возбуждение, стимулировавшее, казалось, все участки мозга: чувства обострились, а мысли носились в голове с бешеной скоростью, выуживая из залежей памяти обрывки увиденных когда-то картин, фильмов, прочитанных книг, где можно было бы почерпнуть идею для новой фотографии. Благодаря этому своему свойству, он никогда не планировал в точности, какого рода шедевр создаст в очередной глухой деревушке, отлично зная, что то самое возбуждение, которое охватило его теперь (сам Антон называл его «чувством фотографии») поможет на ходу сымпровизировать. И, как и прежде, оно не подвело.

-Ты только принеси мне глубокий таз, а лучше ведро с водой – я камеру в воду поставлю, чтобы эффект интересный снимкам придать. В Европе многие именитые фотографы так делают; результат получается поразительный!

-А не сломается, камера-то твоя? – удивилась Марфа.

-Не сломается, она у меня водонепроницаемая!

Пока Марфа гремела в тамбуре, выуживая из залежей хлама оцинкованный таз, а затем наполняя его водой, Неумытиков вытащил из рюкзачка свою Лейку, и быстро выставил в настройках параметры, наиболее подходящие для подводной съемки. Одобрив принесенную посудину, он водрузил ее на стол, который пришлось подтащить к стене и подпереть парой полешек, чтобы придать ему необходимую устойчивость. Положив фотоаппарат с установленной автосъемкой на дно таза, он подозвал Марфу дрожащим от еще больше усилившегося нервного возбуждения голосом.

-Все готово, можешь подойти...

Ничего не подозревающая женщина подошла к столу, шутливо изобразив походку модели на подиуме. Попросив отвести руки за спину под предлогом придания телу необходимой позы, Антон ловко сковал их наручниками, а затем, не успела «героиня» понять, что происходит, он схватил ее за голову и окунул в таз с неожиданной для его хилого телосложения силой.

-Ничего, ничего, - приговаривал Антон, пока жертва яростно трепыхалась в безнадежном сопротивлении. –Еще чуть, и все закончится...

Наконец, когда Марфа обмякла, Антон аккуратно положил ее на пол и нетерпеливо выхватил фотоаппарат из воды.

-Отлично, просто отлично, - приговаривал он, быстро пролистывая получившиеся фотографии. –И в правду, поразительный результат получился!

Бережно убрав в рюкзак камеру и сняв с безжизненного тела наручники, Антон пошел на улицу, перебирая в голове названия для получившейся серии фотографий.

***

Деревня притихла, словно заяц, почуявший поблизости волка; лишь в паре домов был виден слабый огонек – то ли свечи, то ли лучины. Зато вовсю бушевал невесть откуда взявшийся ветер, лихо разгонявший остатки тумана. Когда Антон добрался до дома Коалимки, рядом с которым стоял оставленный накануне «Патриот», остатки хмари раздуло, обнажив противоположный деревне берег, где теперь были видны очертания далекой часовни-капища. Чувствуя себя в безопасности рядом с машиной, он достал Лейку, чтобы взглянуть на храмину, откуда, по его прикидкам, и доносились те ужасные вопли, когда он сидел у костра вместе с хватовцами.

Приблизив изображение с помощью объектива и включив режим ночной съемки, Антон увидел, что на площадке рядом с часовней появились предметы, которых не было, во время его вылазки – напротив входа теперь высился ряд из пяти бревен, заостренных кверху. Один из них был пуст, в то время как на остальных четырех застыли в корчах те бедолаги, чьи вопли разрывали округу каких-нибудь два часа назад.

-Это что еще такое... – в ужасе прошептал Антон, начав судорожно шарить по карманам в поисках ключей от автомобиля.

Тут в кустарнике со стороны речки послышалось какое-то движение. Вздрогнув от неожиданности, Антон выронил только найденные ключи, как нарочно закатившиеся прямо под днище «Патриота». Он полез было в карман за перцовым баллончиком, который носил с собой скорее для защиты от агрессивных собак, чем от людей, никогда не подозревавших в тщедушном, вежливом и добродушном с виду пареньке злодейских наклонностей, однако быстро понял, что от него пользы не будет: рванувший к нему человек держал в руках ружье.

-Ты не местный, верно? – с надеждой спросил незнакомец, одетый в камуфляж Ефима и держащий его ружье, нацеленное в грудь Антону. –Ведь так?

-Не местный, - медленно произнес Неумытиков. –Фотограф я, с Исетска...

-Ох, как повезло мне, - с облегчением выдохнул незнакомец. –Прыгаем в машину и прочь отсюда – ты даже не догадываешься, что в этих местах происходит!

Под нетерпеливое поторапливание, Антон достал ключи из-под «Патриота», открыл автомобиль, впустив незнакомца на заднее сиденье, сел за руль и, запустив двигатель, поехал по разбитой дороге.

-Меня Марком звать, кстати, - произнес сзади мужчина. – Вот это удача, что я встретил тебя! А что это за машина у тебя, никогда такой не видывал - иностранная, небось?

-Да нет, самая что ни на есть отечественная, - удивленно ответил Антон. –Уже, наверное, лет двадцать как она в ходу...

-Странно, - Марк с силой потер лоб. –Впрочем, как с местными психами довелось познакомиться, так совсем с головой плохо стало: память то и дело норовит подвести.

-Это не ваши друзья там, у капища?

-Мои, - последовал мрачный ответ. –Я тебе расскажу, что тут произошло, а ты сразу, как только выберемся, беги к ментам, да пусть порешат эту шваль шалую!

-А почему вы сами не пойдете к властям? – удивился Антон. –Я, конечно, достаточно увидал, однако же всех подробностей не знаю...

-Не могу, - отрезал Марк. –Беглый я. Обратно в неволю не вернусь, ни за что на свете; как только уедем подальше, так я сразу в подполье уйду. Не для того пережил всю эту безумную круговерть, чтобы обратно в застенок угодить. А подробности тебе сейчас поведаю, пока едем...

Я с ребятами – всего нас пятеро было, - сумели с колонии сбежать, да оружием кое-каким разжиться, хоть и пришлось пристукнуть зазевавшихся конвоиров. Поперли сразу сюда, ибо изначально план у нас таков был: золотишком у местных разжиться, с которым жизнь вольную можно будет вольготно обустроить. О том, что здесь оно водится, обмолвился один из первоходов, когда-то работавший на одной из шахт, закрытой в семьдесят пятом году. В общем, через несколько дней пути, когда погоня захлебнулась – по таежным болотам да горам не каждая собака заберется, не говоря уж о толстомордых охранителях, - мы дошли до окрестностей деревни, и схватили одного из хватовцев.

Он, поначалу неразговорчивый, вскоре начал болтать без умолку, попробуй заткни: Матвейка у нас удивительные вещи ножом способен проделывать. Со слов его мы узнали, что больше всех золота у мужичка по имени Коалим, однако хранит он его не дома, как все остальные, а где-то в лесном овраге, где он нашел божка мансийского во время раскопок, которому нынче и носит всю свою добычу, но тайну его местонахождения никому не раскрывает. Дальше он начал говорить о том, что с помощью божка этого Коалим из мертвецов способен людей поднимать, как то было с неким пацаненком Никиткой Божедомовым, умершим от укуса гадюки. Мы тогда подумали, что Матвейка перестарался, заставив бедолагу в бред впасть... А зря, как оказалось. Нам бы прислушаться к речам пленника, так может по-другому бы все обернулось, но куда нам – привыкшим к телевизору и центральному отоплению.

В общем, чиркнули мы по горлу хватовца, а сами в деревню пошли, Коалима искать, чтобы про схрон его выведать. Того в деревне не оказалось, на промысел ушел. Ну, искать нам его по лесам было некогда, а потому мы жителей автоматами припугнули, да приказали запасы золотые нести, для верности взяв заложников – баб, да детей. Мужики, хоть и принесли нам золотишка, однако его было ничтожное количество – столько в любой деревне наскребешь. Пытались убедить, будто нет больше, а сами видно, что юлят: взгляд отводят, кто-то и вовсе пальцы скрещивает. Ну, Яремка не вытерпел, одному в грудь выстрелил, да и давай орать, что сейчас расстреляет заложников, если не принесут нам больше.

Тут кто-то из толпы с ружья выстрелил, Яремку в плечо ранил, а тот в ответ очередью по толпе, сразу нескольких уложил... Мы к такому повороту были не готовы – стрелять-то ни в кого не собирались, по-настоящему, - обезумевшего Яремку за шкирку схватили да и побежали прочь. Отошли километров на тридцать от Хвата, разбили лагерь в лесу, решили суматоху переждать. А на пятую ночь вышли к нам несколько хватовцев, да среди них был и тот, которому мы по горлу чиркнули, и тот, кому Яремка первым в грудь выстрелил. Разоружили нас, связали, и повели обратно в деревню. А пока вели, тот, что с разрезанным горлом был, все благодарил с издевкой:

«Кабы не вы – не вытащил бы Коалимка шигира своего из леса, чтобы жизнь вторую погибшим от ваших рук дать! Отобрали мы у него божка, теперь на общее благо служить будет! Спасибо вам!».

Как привели в деревню, повели на лобное место, где прежде перестрелка случилась, а там нас уже виселица ждет, а вокруг жители собрались, чтобы поглазеть на представленьице. Не рассусоливая, накинули нам петли, да подставки из-под ног выхватили... А вот что дальше было, остается только догадываться: видимо, как только мы сознание потеряли, нас сняли с виселицы, не дав умереть. По крайней мере, это объясняет, почему мы очнулись живехоньки в наполненной золотом яме, из которой вела деревянная лестница. Оставалось лишь догадываться, как мы там оказались, однако решив отложить пустые рассуждения на потом, полезли по лестнице, намереваясь отчаянно драться с дозорными, будь они наверху.

Оказались мы в некоем подобии языческого храма: подле ямы, из которой вылезли, на постаменте стоял деревянный идол метров двух в высоту; стены увешаны различными украшениями из золота, отблескивающими в свете зажжённых настенных шандалов; а ближе к выходу находилось несколько рядов скамеек, с узеньким проходом между ними. Охраны нигде не было видно, а потому мы пошли к дверям, по пути сорвав со стен шандалы, чтобы отбиваться ими в случае чего.

Только стоило оказаться нам на улице, как со всех сторон крики, свисты, полетели арканы; мне каким-то чудом удалось увернуться от петли да в заросли убежать. Остальным повезло меньше, что с ними случилось ты и так, наверное, знаешь...

Не знаю почему, но погони за мной особенной не было – видать, «забавлялись» с моими товарищами. Далеко в лес я убегать не стал, сделал крюк и вышел обратно к деревне, чтобы вдоль реки пойти, да к нормальным людям выбраться, а не к таким как здесь, желательно. По пути залез в один из домов, пристукнул там хозяина, разжился какой-никакой одежкой вместо рванья, что на мне было, и ружье захватил. Ну а тут ты подвернулся; видимо, удача мне пока что улыбается.

-Да уж, - только и вымолвил Антон, когда Марк замолчал. –Даже и не знаю, что сказать.

Тут ему в голову пришла безумная мысль, навеянная воспоминанием о газетной статье, которой с ним поделился работник архива, когда Антон еще только готовился к поездке. В ней как раз таки говорилось о ходивших в Разгульном слухах о том, что в Хват в тысяча девятьсот девяносто восьмом году наведывалась шайка беглых зеков.

-А какой сейчас год? – задержав дыхание, вдруг спросил Антон.

-Что, хочешь понять, как у меня с головой? – усмехнулся Марк. –Дела, конечно, не особенно хороши: как я уже говорил, после виселицы память начала подводить, ложными воспоминаниями наполнилась – будто бы не один и не два раза нас уже ловили хватовцы и мучительно убивали. Но я осознаю, что это полнейшая чушь, а значит – все не так уж со мной плохо, - он ненадолго замолчал. – А год девяносто восьмой, дружок. Если же не веришь в рассказ, можешь потом вернуться, на своей шкуре все испытать.

Изумленный Антон пристально посмотрел в зеркало заднего вида на своего спутника и увидел, что у того из носа течет кровь.

-Сейчас две тысячи двадцать четвертый, - прошептал он.

-Что? – не расслышал Марк; в этот момент капля крови упала ему на руку. –Ох, черт!

-У меня там где-то в кармашке правого сиденья есть салфетки... – Антон увидел в зеркале, как у Марка закатились глаза, черты лица обмякли, а затем он начал заваливаться набок, непроизвольно поведя дулом заряженного оружия в сторону водительского сиденья.

«Бах!» - грохнуло ружье; пуля пролетела совсем рядом с головой Антона, насквозь пробив крышу. От неожиданности он резко крутанул рулем, угодив в будто только и ждавшую ошибки водителя яму, в которую рухнули оба передних колеса внедорожника, заставив Неумытикова сильно приложиться грудью о руль, от чего весь воздух разом вылетел из легких.

«Вот это попал» - мелькнуло у него в голове.

С трудом отдышавшись и перетерпев вспышку боли в грудине, он попробовал было открыть дверь, однако ее надежно прижимал край ямы, давая раскрыться лишь на ширину ладони; попытка попытать счастья с пассажирской стороны также не увенчалась успехом. Ругая лежащего кулем бессознательного Марка, Антон, стащив его на пол, начал перелезать через спинку заднего сиденья в багажник, чтобы оттуда выбраться наружу. Но стоило ему, пробравшись через все преграды, распахнуть заднюю дверь, как где-то совсем рядом раздался стук лошадиных копыт, а затем из леса прямо на дорогу выехало четыре наездника, держащих в руках арканы.

-И никак ведь они все не поймут: чем чаще тебя возрождают, тем меньше ты можешь отдаляться от Покровителя! – осклабившись, сказал остальным спутникам держащийся впереди мужчина среднего возраста, чем-то отдаленно похожий на старосту. Но если у Егора Петровича были мягкие черты лица, а глаза, несмотря на строгость в голосе, лучились добротой, то у этого человека все было с точностью наоборот: резко очерченные скулы, на которых играли желваки; заостренный тонкий нос, похожий на клюв хищной птицы; лучившийся жестокостью взгляд.

-Ладно, не будем терять времени, - махнул рукой в сторону Антона незнакомец. –Того, что в машине лежит, на закуску оставим, а фотографа в деревню ведем.

***

Антона привели в прилесок возле капища, где за руки привязали к вершинам двух прижатых к земле елок, так и норовивших пружиной распрямиться, разорвать любителя «особой фотографии». Посмотреть на казнь собралась вся деревня.

-Что, сфотографировать тебя на память, журналистик? – под смех толпы спросил голос той, кого не могло быть в живых.

Обезумевший от страха Антон заметил Марфу, держащую в руках его фотоаппарат.

-Как? – пересохшими от ужаса губами спросил он.

-А вот так! – захихикала она в ответ.

-Ты не переживай, - зашептал ему на ухо чей-то голос, - мы как тебя на части разорвем, так останки в надежном месте схороним – как скучно станет, в яму Покровителю кинем, а он из любого состояния тебя к жизни вернет, золотыми нитями мясо проштопает. В общем, далеко не первая твоя смерть и не последняя, да и не самая мучительная – отец запретил шибко изгаляться, поэтому в этот раз быстро все, - с сожалением продолжил незнакомец. –А чтобы ты после очередного возрождения не забывал про то, что ждет тебя, так мы тебе будем фотографии показывать: когда человек знает, какой ужас его ждет, так ведь еще интереснее, не так ли?

-Игорь! – крикнул староста. –Что ты там копаешься? Казнить пора!

-Хорошо, отец! Эй, вы, - обратился «обнадеживший» Антона человек к тем, кто держал деревья, –отпускайте!

У Антона в тот момент мелькнула мысль, что последним звуком, им услышанным, будет звук его разрываемого на две части тела, но нет – последним звуком, который уловил его слух, прежде чем мозг погиб от невыносимой боли, был звук сфотографировавшей его Лейки.