Особое чувство

Конечно, ты это не афишировал, но со мной у тебя сложились всё-таки особенные отношения, дающие тебе надежду на понимание. Сейчас каких только хобби не бывает, люди верят в самые разные вещи (порой довольно безумные), но ты был уверен, что для большинства твоих коллег странное – это опасное и негодное. Никто из них не понял бы… даже просто твоей довольно безобидной привычки подбирать из-под ног что попало.

Тебе требовалось время, чтобы убедиться, что я отличаюсь от остальных. Вероятно, тебе с самого начала понравился мой спокойный характер, привычка держать рабочий стол в порядке, любовь к зелёному чаю и тот факт, что я не курила и не участвовала в «куриных конференциях» на верхней площадке лестницы. Ощущая себя отчасти чужеродным элементом в коллективе, ты вольно или невольно искал кого-то близкого по духу, кого-то столь же отличного, как ты сам – и тут появилась я.

И всё-таки, нам потребовалось время, чтобы сблизиться. Несколько месяцев…Но я тебя не торопила; в конце концов, у меня не было романтических планов (хотя окружающим, возможно, казалось иначе). Меня вполне устраивал тот уровень близости, который предполагает совместный выход на обед, расслабленное обсуждение самых разных отвлечённых вопросов и однажды – может быть, довольно нескоро – неловкая попытка поделиться чем-то по-настоящему важным. Одним словом, меня вполне устраивало дружить.

Что ж, однажды день откровенности наступил, но всё прошло не так, как я могла бы предположить. Мы сидели в «Сабвее», хотя в самом начале нашего знакомства я упоминала, что не особо люблю сэндвичи, но ты успел об этом забыть, а я не стала напоминать. Итак, мы сидели в «Сабвее», ты купил себе какой-то чудовищный сэндвич, плотно напиханный чем попало и роняющий на упаковочную бумагу кусочки бекона и обрывки салатных листьев, а я взяла ролл с креветками. Мы начали со стандартных офисных вздохов о невыносимо длинной неделе, перешли к бесячей деве из менеджмента, порадовались, что скоро выходные и вдруг зависли на середине еды и разговора. Отложив сэндвич, ты поболтал тающие кусочки льда в стакане колы и вдруг сказал:

- Я тут читаю некоторые исторические книги… Знаешь, поразительно, как много вещей люди раньше замечали и обдумывали, а сейчас делают вид, что их не существует.

Хорошее начало. Я тоже поболтала колу в стакане и ответила немного нерешительно:

- Наверное, дело в развитии науки? Многие вещи научились объяснять.

- А другие не научились! – ты поднял голову и поймал мой взгляд. У тебя было настороженное выражение лица, поза с поднятыми плечами и ссутуленной спиной выглядела как тревожная и защитная. Ты замер, точно дикое животное на краю леса, и смотрел, как приближается невнятный силуэт: сородич? Хищник? Охотник со смертоносным ружьём?

- Ну… да, - я невозмутимо откусила от ролла, всем своим видом демонстрируя спокойствие. Болтать с полным ртом – хороший способ показать свою безобидность. Я просто бро, чувак, выдохни. – В мире множество странных, непонятных и удивительных явлений. Всегда были и всегда будут. Но, - я запила глотком ледяной колы, - Не всем вообще везёт с ними сталкиваться. Мммм… Можно всю жизнь прожить и ничего такого не увидеть. Особенно в городе, понимаешь? Такая искусственная среда, всё упорядочено… Не представляю тут ничего такого.

- И ошибаешься! – сказал ты торжественно, сурово нахмурив брови и задрав нос. Выглядел ты в это мгновение предельно комично, а фраза была такая ужасно шаблонная, что я побыстрее заглотила ещё колы и тут же охнула, схватившись за нос:

- Ох, прости, пузырьки…

- Как всегда торопишься, - сказал ты покровительственно.

- Люблю колу, - улыбнулась я.

Тогда ты и рассказал мне обо всём.

Нет, не обо всём сразу. Сначала – только о Том Чувстве.

Это, в общем, не слишком даже оригинально. Многие люди считают, что ощущают что-то, прикасаясь к чужим вещам. Им кажется, что они ощущают какие-то эманации: отголоски прошлого, эхо чужих эмоций, тонкий аромат почти истаявших воспоминаний.

- Но дело в том, что это получается не с любой вещью, - сказал ты тогда, пряча взгляд в стакан. Кажется, уже жалея, что начал этот разговор.

Я понимала, что нет смысла на тебя давить. Допила свою колу, поболтала стакан с остатками тающего льда и сказала, стараясь сгладить неловкость:

- Наверное, у этого тоже есть какие-то свои причины.

Тогда ты заторопился, вспомнил вдруг о срочных рабочих задачах, да и обеденное время подходило к концу. Ну а мне спешить было некуда: я знала, что тебе сильнее хочется поделиться, чем мне – узнать.

Я всегда немного нервничаю перед перелётами. Сейчас, когда я сижу в зале вылета возле гейта, я тоже немного переживаю. Воспоминания позволяют отвлечься, погрузиться в то настроение – игривой лёгкости, мальчико-девочковых кошкомышек, тёплой осени, ледяной колы. Тёплые воспоминания с острым привкусом пузырьков, неожиданно «шибанувших» в нос.

Несколько дней ты чуть сторонился меня. Вероятно, это не слишком бросалось в глаза другим коллегам, потому что в офисе мы двое были самыми незаметными и необщительными персонажами, но я – я ощущала твоё отчуждение. Мы всегда словно случайно оказывались вместе на офисной кухне, чтобы заварить чай; часто переглядывались, столкнувшись у большого офисного принтера и обменивались дурацкими, но очень смешными мемасиками в мессенджере. День, другой, третий, почти неделя. В пятницу ближе к обеду мессенджер ожил. Вместо десятков слов я увидела стикер в виде опоссума, пожирающего бургер, и тут же отправила в ответ белку с колой. Мы встретились у выхода из офисного здания и снова пошли, не сговариваясь, в сторону «Сабвея». Ты заговорил сразу, когда мы ещё шли по влажному после дождя и заваленному желтыми листьями тротуару:

- Ты можешь смеяться или назвать меня придурком, но это правда существует.

- Пока не вижу повода смеяться, - ответила я осторожно, - Ты же ничего толком не рассказал.

- Особое чувство, - ответил ты, глядя под ноги. – Когда ты берёшь в руки предмет и… Это сложно описать. Всё сразу, знаешь, какие-то отдалённые звуки, тени образов, ощущения… Я всегда готовлюсь, стараюсь сесть поустойчивее, ну, то есть, чтобы от неожиданности не упасть, понимаешь?

- Наверное, - я взялась за ручку двери, потому что мы пришли, но ты стоял, всё так же глядя под ноги, забыв о цели нашего движения. – Ты хочешь сказать, что как будто видишь сон наяву?

- Сон наяву… - ты наконец перешагнул порог, остановился, мешая мне войти. – Сон наяву… не совсем, но… ой, извини! – до тебя дошло, что ты застрял, как пробка в узком горлышке.

- Ничего, - я вошла, мягко подтолкнув тебя внутрь, ощутив, как ты невольно сжимаешься непривычным к прикосновениям телом. – Давай, вон свободная касса.

Вскоре мы сидели на прежнем месте, но на этот раз ты, кажется, был полон решимости открыться до конца.

- Всё дело в том, что вещи проходят через множество рук, - объяснял ты. – Вещи теряют, находят, передают, дарят, воруют… Чем больше рук – тем больше путаницы. Как отпечатки пальцев, знаешь?

- Примерно, - кивнула я.

- Ну вот. – ты своим обычным жестом поболтал колу в стакане. – Но иногда бывает… редкое везение. Иногда получается найти предмет, который долго никто не трогал. После первого владельца, я имею в виду.

- То есть, старинный? – оживилась я.

- Необязательно, - ты ухмыльнулся. – Даже наоборот. Дело же не в возрасте а в… силе ощущений. Иногда, конечно, и старинные вещи прям шарахают! Но чаще они уже стопиццот раз ощупаны, потроганы, поношены… Даже если они были свидетелями действительно сильных чувств, всё стирается. – Ты увлёкся, глаза заблестели, малоподвижное обычно лицо чуть ожило. – Зато бывают недавние предметы, от которых… Ну, это трудно объяснить. Но, знаешь, разница как между какой-нибудь апельсиновой конфеткой и натуральным апельсином, который ты сам вот сейчас разрезал и откусил.

Свежий апельсин. Даже сейчас, в кондиционированном и напоённом множеством запахов воздухе аэропорта я мгновенно ощущаю, как под языком выделяется слюна, а где-то в глубине носоглотки щекочет призрак цитрусового аромата. Апельсин, который ты сам разрезал и откусил…

- Ого, - сказала я, искренне впечатлённая сравнением. – Наверное, становится интересно, что это был за человек? Почему он ощущал что-то такое… сильное. Что-то связанное с вещью?

- Иногда интересно, - кивнул ты, загораживаясь лохматой чёлкой, как будто смущённый своим жаром. – А иногда… пугающе, - ты снова неловко ухмыльнулся, и я почувствовала всё это – неловкость, паузу, когда ты судорожно искал замены слову «страшно», досаду на себя и на меня, потому что я, конечно, должна была отнестись скептически к этим словам.

- Пугающие образы? – спросила я, понизив голос и чуть наклонившись к нему через столик.

Ты сделал паузу. То ли не чувствовал полной уверенности во мне, то ли хотел насладиться эффектом, но что-то разъедало тебя, точило изнутри, а кроме меня не с кем было поделиться.

- Наверное, ты решишь, что мне надо лечить голову, - сказал ты медленно, - Но, понимаешь, эти особые вещи… Их вообще не так уж много. Я…ну, ладно. В общем, у меня есть… увлечение. Я собираю вещи, которые нахожу… ну, везде. Мне кажется, у меня особый… ну, такое качество, что я нахожу всякие вещи чаще других людей. Может, это просто особенности моего внимания…

Я молчала, боясь прервать поток откровенности.

- И этих вещей ведь много, обычных, я хочу сказать, молчащих. Или таких, которые несут шум, мешанину, так что не разобрать. – Ты поднял голову и наши глаза встретились. Я ответила на твой взгляд прямо и честно: я верила.

— Значит, ты находишь много вещей, но только некоторые из них что-то… говорят?

- Да! – ты подался ко мне с радостно заблестевшими глазами. Тут же испугался, что нас кто-то услышит, и сказал много тише:

- У меня таких, особых, может, с десяток. Некоторые я расследовал, но… не очень удачно.

- Как это – «расследовал»? – почти шёпотом спросила я, встревоженно сжимая свой стакан с колой.

- Искал подсказки, - ответил ты так же тихо. – Звуки – они же многое могут подсказать. Место, время… какие-то части образов тоже. Однажды мне удалось найти место… дом. Знаешь, на Гоголя, там деревянные дома, я увидел размытый фрагмент, приехал туда, но… там всё снесли. Я не смог узнать, когда, какое отношение дом имел к той вещи… Это как охота за призраками, - ты отодвинулся, вздохнул. – Но это всё ерунда. Есть одна вещь… Особенная. Такая яркая… Знаешь, - ты снова поднял на меня взгляд, протянул руку и тронул кончиками пальцев мои пальцы, заледеневшие на стакане колы. – Я просто не могу перестать думать про это. Там какая-то ужасная история, наверное. Какая-то… Злая!

Тут ты понял, что почти схватил меня за руку. Отодвинувшись и спрятав руки под стол, ты забормотал извинения, потом глянул на часы – ой, время-то… Прости, надо возвращаться, давай как-нибудь потом… Я напишу… в нерабочее время, наверное… Извини… И ты, вскочив и уронив свой поднос, почти убежал прочь.

Я тогда не стала тебя удерживать. Ты почти всё рассказал, и я понимала, что никуда ты не денешься, злая история приведёт тебя снова ко мне, потому что больше некому довериться, никто (как ты думал) не выслушает так спокойно, с таким принятием и пониманием.

Ну вот и объявили мой рейс. На табло возле гейта появилось название авиакомпании, пункта назначения и времени вылета. Подошли к стойке контроля подтянутая строгая барышня и сонный парень, одетые в форму, включили планшеты, с кресел по всей зоне ожидания поднимаются слегка одуревшие от ожидания пассажиры. Пора и мне. Я встаю и иду, сунув руки в карманы новых карго-штанов, чувствуя, как шлёпает по бедру сумка с ноутбуком, паспортом и сотовым телефоном. Улетаю налегке.

Очередь змеится уже на десять метров от гейта, и я встаю в неё, мыслями уносясь в прошедший сентябрь. За панорамным окном зоны вылета –ночь с сентября на октябрь, в огромные стёкла то и дело долетают мелкие брызги, а там, дальше, за полосой, укрытой навесом – почти стеной стоит дождь. Не задержали бы вылет, думаю я меланхолично, но знаю, что это – просто ритуальные оговорки, символическое скрещивание пальцев, потому что на самом деле мне ничего не грозит: самолёт поднимется вовремя и унесёт меня далеко от родного города. А пока я стою в очереди и вспоминаю.

Так странно, но правда: как долго ни тянулось бы ожидание, но, стоит событиям сдвинуться с мёртвой точки, как они тут же начинают ускоряться.

Ты написал мне буквально на другой день. Не то чтобы я ждала этого, но на всякий случай не поехала ни в дальний книжный, ни в мегамолл, чтобы побродить бесцельно по коридорам, иногда притормаживая у витрин и разглядывая одежду, обувь, украшения или дорогущие мобильники. Я пила вторую за утро чашку кофе, когда в мессенджер пришло лаконичное «Надо поговорить. Под Максом?» Я прикинула вариант пройтись пешком до площади Горького, но взгляд за окно моментально изменил моё настроение. Я взяла телефон и ответила: «Тануки, через 15 минут». Ровно столько мне понадобилось, чтобы натянуть на себя три слоя чёрного трикотажа, обмотаться поверх большим серым палантином, вызвать такси и доехать на нём на соседнюю улицу.

Ты уже ждал за столиком, и я от входа увидела, твою поднятую руку с картонкой меню. Мои волосы мгновенно успели распушиться и закудрявиться от сырости, и я шла в теплую глубину ресторанчика, потряхивая головой и ёжась под палантином.

Ты даже не дал мне взять в руки меню, я только и успела, что сесть на мягкий диванчик из красной искусственной кожи.

- Ладно, давай я тебе всё сразу расскажу, - заявил ты решительно, и я почувствовала замирание внутри, этот маленький страх, смешанный с азартом, который заставляет ребёнка лезть на запретный чердак. – Но учти, если начнёшь ржать…

Я только подняла брови:

- И тебе здравствуй…

- Ладно, ну, привет, - ты нахмурился и откинулся на спинку диванчика. – Не будешь ты смеяться. Ладно… Короче. Ну, ты помнишь, что я в тот раз говорил…

- Что есть вещи, которые показывают тебе видения и проигрывают звуки, - ответила я тихо, медленно стаскивая перчатки.

- Да, - ты тоже понизил голос, придвинулся к столику и навалился на него, сложив перед собой руки. Взглянул на меня почти снизу вверх – высокий, сутулый, навис. – Раньше это всё были такие довольно абстрактные штуки, ну, я тебе говорил, да? Ничего не понятно. Но одна штука – она как бы другая… - ты засопел, поёжился, поднимая плечи, точно за шиворот пробрался холодный сквозняк; ты как будто осел, сделался меньше. Отчасти я понимала твои чувства. Меня саму, одетую точно капуста и обёрнутую палантином, чуть знобило – от волнения. Я сложила на столике ладони одну поверх другой, чтобы не выдать себя, и кивнула. Ты чуть отодвинулся, сунул руку в карман и медленно положил сжатый правый кулак перед собой, на матовую чёрную обложку барной карты ресторана. Помедлил немного и осторожно разжал пальцы. Небольшой предмет, упакованный в зип-пакетик, неохотно отлепился от потной ладони и с едва заметным шлепком приземлился на чёрную поверхность.

Даже сейчас, когда я медленно шагаю в очереди на посадку, сердце сжимается и мгновенно пересыхает горло от одного воспоминания об этом моменте. Наверное, в кино героиня выдохнула бы разочарованно или наоборот заинтригованно подалась вперёд, чтобы рассмотреть невзрачную тусклую подвеску на свёрнутой неровной спиралью тонкой цепочке. Я же просто опустила глаза и, быстро пробежав по пакетику взглядом, жадно уставилась в лицо собеседника:

- И что? Что в нем такого особенного?

- В том и дело, - хрипло ответил ты. – Эту штуку никто не трогал после того, ну, после… одним словом, я его весной нашёл, этот кулончик, в ужасную погоду. И такое ощущение, что его вот только недавно кто-то уронил. Потому что мне показалось, что там в переулке, за аркой, кто-то уходил или убегал. Я пошёл туда, но не смог никого догнать. Дождь ещё лил вот как сегодня, а то и хуже, да ещё поздно было, часов, наверное, одиннадцать. Мне было в другую сторону вообще-то, сам не знаю, что я в эту арку завернул.

- От дождя прятался? – спросила я в своей обычной тускло-практичной манере.

- Да у меня как бы зонтик был, - ты подвинул пальцы к пакетику и почти коснулся его, но отдёрнул руку. – В общем, я пошёл дальше, а эту фигню сунул в карман, потому что я же всё равно собираю всё, что найду. И сначала она никак себя вроде не проявила. Может, это из-за воды…

- При чём тут вода? – удивилась я искренне.

- Да фиг знает, - ты поджал губы, помолчал. – Тут домыслы одни. Просто сначала я ничего не ощутил, а потом она высохла, и я решил убрать в коллекцию, ну, к другим безделушкам, а она вдруг как…

Твоё лицо неожиданно сморщилось, ты зажмурился и, кажется, сжал челюсти, судя по узлам, что выступили под бледной кожей.

- И что она говорит? – спросила я, наклоняясь ближе и глядя с неподдельным любопытством на невзрачный кусочек металла.

- Что в двух шагах от меня кто-то мучился и умирал, пока я там бродил под дождём, - ответил ты шёпотом.

Я удержалась от поспешных восклицаний. Я посидела неподвижно, дав тебе время отдышаться и поднять голову. Ты нашёл мой взгляд и сказал:

- Я знаю, что ты думаешь. Что так быть не может. В современном мире не может быть так, чтобы кто-то мучительно умер на улице, и никто об этом не узнал. Должны были найти… ну, тело. Проверить пропавших, завести… как там это называется… Возбудить… дело. Меня бы уже нашли, допросили, забрали… это. Но так же не произошло, понимаешь? Да там и ничего и никого не было.

- Кроме того, кто убежал за арку, в переулок, - напомнила я.

- Ну… да, - ты снова потянулся к пакетику и снова отдёрнул руку. – Но такие сильные образы, звуки… Я даже не представлял, что они могут быть такими… яркими. Реальными. Очень… страшно…

- А ты не думал сам пойти в полицию? – спросила я, тоже протягивая руку и едва-едва, кончиками пальцев, сдвигая пакетик. Надо было видеть, как мгновенно преобразилось твоё лицо. Кажется, если бы я тронула эту вещь – твою вещь! – ещё раз, ты отъел бы мне руку. Как будто смутившись этих чувств, ты сунул руки под стол, сжал кисти между коленями и сказал с мрачной насмешкой:

- Ну да, приходит в полицию какой-то псих, приносит девичью трёхкопеечную цацку и лепечет что-то о страшных мучениях и смерти. Да уже ведь полгода прошло! После этого можно засекать, за сколько минут меня сдадут добрым крепким мужикам в белых халатах. Нет, это… нет. Я должен сам… Но сам я… боюсь…

Ты опустил голову почти на грудь и по-детски шмыгнул носом. Мне стало даже тебя ненадолго жаль, но бросать эту историю было никак нельзя, и я сказала с хорошо рассчитанной дозой сомнения в голосе:

- Мы могли бы, наверное, попробовать как-то вместе… Если ты думаешь, что я могла бы тебе помочь…

Конечно, ты надеялся именно на это.

Очередь втягивается между двух стоек, словно её равномерно засасывает коридор, к которому пристыкована переходная «труба» к самолёту. Деловая девица и сонный парень отрывают от посадочных талонов багажные корешки, сканируют штрих-коды и с дежурными улыбками пропускают пассажиров одного за другим мимо себя. Я готовлю свой посадочный, вытягивая его из глубоченного бокового кармана на карго-штанах. От скуки, тревоги или от недостатка кислорода пару раз судорожно зеваю, пока передо мной суетятся какие-то совсем зелёные юнцы, пасуя друг другу ноутбук, пакеты со спиртным и толстовки, чтобы предъявить свои картонки проверяющим. Наконец, мой штрих-код тоже извлекает мирный писк из сканера, и меня пропускают в коридор, ведущий к «трубе».

Конечно, я тебе помогла. Разве можно было упустить такую возможность? Действительно ли существует это особое чувство, позволяющее увидеть прошлое, прикоснувшись к чужой вещи, или всё это существовало исключительно в отдельно взятой голове – какая разница! Так или этак получалась отличная история.

- Давай сначала соберём всё, что мы об этом знаем, - предложила я, когда мы наконец сообразили, что вокруг нас хищно нарезает круги официант, недовольный, что мы ничего не заказываем, и уткнулись каждый в своё меню.

Ты в ответ промычал что-то неразборчиво. Я отступила: всегда полезно отступить, если движение застопорилось. Мы заказали какие-то суши, какой-то фирменный чай, официант забрал меню, и мы снова оказались лицом к лицу. Пакетик с подвеской лежал между нами, невинный и отвратительный.

- Ты можешь записать всё, что помнишь, - сказала я, чуть заметно кивая на предмет. – Необязательно же вслух рассказывать, если это так… неприятно.

Ты покривил губы и пробормотал что-то вроде «не представляешь».

- Но мне же надо понять, что у нас есть, - вздохнула я, - И мне кажется, что кнопки ты давишь быстрее, чем рассказываешь. А я пока по своим каналам поищу.

- Что за каналы? – насторожился ты.

- Я тебе рассказывала, - отмахнулась я так небрежно и уверенно, что даже если ты совсем этого не помнил, то тут же засомневался в этом. – У мамы приятель в архиве, я его потереблю – может, правда удастся узнать о каких-то пропавших людях. Тихонечко.

- Полгода всего прошло, думаешь, архив что-то даст?

- ХЗ, - я пожала плечами, поймала взглядом официанта с подносом, - О, смотри-ка, наша еда уже! Давай, выдохни, и штуковину эту прибери, чтобы не посеять.

От меня не ускользнуло, как осторожно пальцы сжали пакетик у самого края, сомкнувшись на пластиковой застёжке, как медленно и аккуратно опустили в карман куртки.

Через пару дней, вернувшись с работы (а там всё было по-прежнему), я нашла в мессенджере текстовый файлик и устроилась с чаем и зефиркой перед ноутбуком – читать. Текста было немного, на пару страничек, и написан он был уморительно коряво и непоследовательно, так что я невольно посмеивалась. Пришла кошка, устроилась у меня на коленях молча: никогда не мурлычет, колбаса мохнатая.

Мы не договаривались специально, как будем себя вести. Не решали, что на работе надо таиться, не предупреждали друг друга, что вести разговоры можно только в мессенджере или вне офиса – всё само сложилось именно так. Это было удобно. Мы не давали окружающим повода нами заинтересоваться, не привлекали внимания изменившимся поведением, не рисковали породить слухи. Днём мы, как и прежде, смотрели каждый в свой экран, отвечали на звонки или сообщения по своим задачам, не искали друг друга взглядами и не старались чаще пересечься у чайника. Только раз, наливая в кружку кипяток, ты спросил, не поднимая взгляд:

- Прочитала?

- Да, - тихо ответила я, забирая поставленный тобой чайник, и всё на этом.

Дождь шёл всю неделю, большинство коллег перестали выходить на обед, предпочитая заказывать доставку или приносить с собой в офис пластиковые ёмкости с едой, чтобы пообедать на тесной корпоративной кухне. Я тоже стала готовить себе простенькие рулеты из кукурузных лепёшек с какой попало начинкой, но предпочитала есть их на подоконнике, в дальнем конце почти бесконечного коридора, прошивавшего наш верхний этаж насквозь. Торцовое окно выходило на узкий проезд, соединявший внутренний двор и небольшую улицу, и чаще всего там не на что было посмотреть, кроме крон пары старых клёнов. В мае эти клёны постепенно покрывались листьями, всё долгое лето листья становились сперва темнее и крупнее, потом в августе покрывались белёсым налётом пыли и сохли по краям. К концу сентября некоторые листья ещё оставались зелёными, зато другие выцвели до золотисто-лимонного, покрылись красными и бордовыми пятнами. В пятницу я сидела на подоконнике, неспешно откусывая от ролла с индейкой и огурцами и запивая растворимым кофе. Колыхание и мельтешение разноцветных кленовых листьев под дождём заворожило меня, так что я даже не сразу заметила, что ты подошёл и стоишь рядом, держа обеими руками дымящуюся кружку с чаем. Поняв, что рядом кто-то есть, я с трудом сдержалась от сдавленного восклицания. Однако, мне удалось скрыть свой испуг. Я повернулась к тебе и спокойно сказала:

- Нас увидят, будут болтать.

- Плевать, - неделя ожидания сильно подогрела твоё нетерпение. Как я и говорила: стоит событиям начать двигаться… - Что-то узнала?

- Немного, - кивнула я. – В апреле всего в городе пропали около двадцати человек. Половину так или иначе нашли живыми, ещё несколько погибли. Числятся пропавшими до сих пор трое. Но нас, скорее всего, интересует только один… одна.

- Это почему? – ты придвинулся ближе, подозрительно косясь через плечо на тот конец коридора, куда выходили двери нашей организации.

- Ну, пенсионер семидесяти лет вряд ли стал бы носить с собой или на себе такую вещь, - я чуть-чуть кивнула, намекая на карман толстовки, в котором ты постоянно таскал пакетик.

- Мммм… мда.

- Остаются две особы женского пола, одной к шестидесяти, другой почти тридцать.

Ты нахмурился и посмотрел на меня недоверчиво.

- Как-то… мне казалось, это какая-то, ну, детская вещичка. Ну, то есть, подростковая такая, нет?

- Я из-за пакетика плохо рассмотрела, - призналась я, - Но мне показалось, она серебряная. Старомодная такая, как раз для тётеньки. Наверное, какой-то сентиментальный сувенир.

- Ну нет, - ты обошёл меня и сел на подоконник напротив. – Никакая она не серебряная. Сейчас, погоди, - отставив кружку, ты преувеличенно покопался в кармане, хотя я уверена, что пакетик и так был под рукой. – Вот. Только… осторожно!

Я осторожно, как и велено, перехватила пакетик за пластиковую застёжку и поднесла к глазам. Привет, малышка. Ты и правда никакая не серебряная, обычный дешёвый ювелирный сплав. Сперва я не могу сообразить, какой стороной повернуть пакетик, но потом вижу ушко, в которое продета цепочка, и всё встаёт на свои места. Это птичка, почти плоская фигурка размером с фалангу указательного пальца, маленькая летящая птичка с поднятыми крыльями. На обратной совершенно ровной стороне едва заметны какие-то полустёртые тёмные следы. Может быть, буква или значок, но слишком пострадавший от времени и воды, чтобы его можно было прочитать.

Я кивнула и протянула пакетик обратно:

- Понятно теперь.

- Что тебе понятно? – голос у тебя встревоженный, а тон – грубоватый, неловкая попытка скрыть эту тревогу.

- Это половинка, - объяснила я, - То есть, это парные подвески. Знаешь, мальчик-девочка, любовь до гроба. Я такие видела. У кого-то есть вторая птичка, точь-в-точь такая же. Наверное, она её сохранила на память о… прошлом, - ты не обратил внимание на заминку в моих словах – снова рассматривал вещичку.

- Значит, нам надо найти, у кого вторая, - задумчиво проговорил ты, чуть покачав пакетик в пальцах.

- Можно поискать в интернете, - предложила я. – Просто погуглить, или можно обратиться в сообщества, их много, где люди ищут друг друга по разным приметам и воспоминаниям.

- Тогда давай начнём с гугла, - кивнул он, - Ты завтра…

- Никуда не собираюсь. Приезжай ко мне, если хочешь. Поищем, обсудим.

Конечно, мы ничего толком не нашли. Таких подвесок на просторах интернета был вагон и маленькая тележка, на маркетплейсах предлагали аналогичные буквально за копейки и чуть подороже (смотря какой сплав пошёл на изготовление).

Мы потратили на поиски всё утро, заваривая чай и уничтожая печеньки с кунжутом. Кошка постепенно сужала круги вокруг тебя, заходила с одной стороны и с другой, нюхала воздух – ты заметил её, но не проявил особого интереса. Наконец, я объявила, что на чай у меня глаза уже не глядят, и я варю кофе.

Когда я принесла чашки к компьютеру, ты обернулся ко мне с совершенно дикими глазами:

- Слушай, мы идиоты.

- Правда? – растерянно спросила я.

- Искали вещь, а надо было искать человека. Ты же узнала, как её звали? Которая пропала?

- Которая помоложе? – уточнила я, садясь к столу, - Пусти-ка.

Я нашла файл и выделила одну из строчек недлинного списка:

- Вот.

- Так давай её и поищем! – ты просто-напросто отодвинул меня от клавиатуры, скопировал имя и вставил в строку поиска.

И, не веря своим глазам, уставился в куцый перечень результатов. Ни аккаунтов в соцсетях, ни ссылок на сайты учебных заведений, ни упоминаний в региональных новостях.

Только ссылка на базу данных городских номеров телефонов (ими ещё пользуется кто-то, серьёзно?) и одно-единственное частичное совпадение с упоминанием в каком-то дневниковом посте.

- Это странно, - пробормотал ты, кликая на вторую.

Появилось знакомое многим изображение грустного козлика и разбросанных капустных листьев. «Кажется, что-то пошло не так. Вот, точно: эта запись доступна только для ограниченного круга пользователей».

- Да блин, - сказал ты озадаченно. – Не может быть такого! Сейчас у всех по десятку аккаунтов во всех соцсетях, она что, ненормальная была?

- Может, у неё и были эти аккаунты, а теперь их нет, - заметила я. – Знаешь, одна моя знакомая вдруг решила, что надо избавляться от интернет-зависимости, и разом снесла все свои аккаунты, где только могла.

- Небось, пожалела потом.

- Не знаю, - я пожала плечами. – У меня же теперь с ней нет связи вообще никакой, потому что мы через эти самые соцсети общались. – Я повернулась к окну. – Смотри-ка, дождь закончился! Слушай, а может, нам сходить туда?

- Куда? – ты поднял взгляд от экрана.

- Ну туда, где ты нашёл эту вещь, и где видел кого-то?

- А смысл? – спросил ты довольно уныло. – Полгода прошло…

Но мы, конечно, пошли.

Звуки шагов в переходе глухие, а в «трубе» становятся гулкими, бормотание и вздохи пассажиров отражаются от стен, сливаются с шорохами одежды, на них накладывается неровный перестук дождя и какие-то невнятные поскрипывания. Дождь… вся эта история как будто аранжирована дождём, его слегка однообразный саунд-трек приглушает слова, заставляет расплываться лица, смывает понятные следы и знаки, оставляя неровные потёки и не поддающиеся идентификации пятна. Перед самым входным люком снова задержка, люди толпятся, топчутся, пытаясь одновременно держать вежливую дистанцию и чуть заметно поторапливать впереди идущих. Я подхожу в свою очередь и, шагая через порожек, на мгновение касаюсь внешней обшивки. Она холодная и покрыта едва заметными капельками конденсата. Личный маленький ритуал на удачу.

- Улица Грузинская, - сказал ты, нервно дёргая головой куда-то вбок. – Вон та арка… я шёл сверху, ну, с Горького, и меня сюда как потянуло…

- И ты увидел, как кто-то убегает? – уточнила я.

- Кажется, я сначала что-то услышал, - ты подошёл ближе к равнодушно разверстой каменной пасти арки, посмотрел вверх, посмотрел вглубь. – Сложно сказать, дождь шёл, и сильный такой, я говорил. Ну и могло показаться же…

- А что именно показалось? – спросила я, глядя, как он снова сжимает и выпускает в кармане толстовки маленький кусочек металла в пакетике. Поверх толстовки он натянул потёртую кожанку, но застёгивать её не стал, и всё теребил, теребил пакетик.

- Типа голос… кажется, – неохотно ответил ты. – Слушай, я не уверен. Дело в том, что потом я тоже слышал голос, когда эта штука себя проявила, понимаешь? Может, я задним числом что-то додумал…

- А где ты стоял? – мимо по пешеходной улице шли люди. Они не обращали на нас внимания, привычно обтекая слева и справа: здесь частенько какие-нибудь туристы торчат посередине, закинув головы вверх и рассматривая одно из зданий.

- Да вот тут и стоял, ну, - буркнул ты. – Хотя нет… - ты прошёлся туда-сюда. – Вот тут я был. И услышал… - ты остановился, глядя в асфальт и наклонив голову к правому плечу. – Что-то…

- А если сейчас попробовать? Ну, с этой штукой? Прямо тут, на этом месте? – я подошла поближе и спросила совсем тихо, сдерживая нетерпение:

- Ты ведь больше не пробовал?

Ты насупился ещё сильнее, глядя в асфальт. Тебе было, конечно, страшно, это и вслух говорить не надо было, но теперь рядом была я, и я тебе верила, и это подогревало твоё желание попробовать.

- Только давай в арку отойдём, - наконец решился ты и зашагал наперерез людскому движению в полумрак проезда. Я пошла следом, внимательно глядя, как ты вынимаешь из кармана пакетик, на ходу теребишь края, заставляя пластиковую защёлку разойтись. Мы остановились у стены, в тени, на краю обширной лужи, занявшей почти всё пространство под аркой.

- Тогда тоже была лужа, - заметил ты рассеянно и вытряхнул подвеску с цепочкой себе на ладонь. Сначала ничего не произошло. Потом ты резко распахнул глаза и приоткрыл рот с коротким выдохом – как будто тебе врезали под дых.

- Что, что? – я подалась к тебе, на всякий случай подставляя руку. Не зря: ты почти отшвырнул вещичку, и я едва успела её поймать.

- Эт…то не тут… н-не тут…

Несколько секунд ты стоял, выпучив глаза, содрогаясь и давясь обрывками слов, скомканными слогами, заикающимися звуками. Я положила руку тебе на плечо и чуть-чуть сдавила. Проговорила несколько раз «ладно-ладно» и «тихо-тихо», и, кажется, это помогло: ты закрыл рот и перестал дёргаться. Потом перевёл дыхание, длинно выдохнул, вытянув губы в трубочку.

- Здесь, - я подняла руку с зажатым в кулаке предметом, - Не волнуйся, всё на месте. Ну, ты как?

- Ладно, - ответил ты сдавленно, но уже не заикаясь. – Короче. Это то точно не тут. Это… там… заброшенный дом. Понимаешь, это я увидел… д-д… дом… - ты снова застрял на одной букве, и я опять принялась пожимать плечо и успокаивающе бормотать. Наконец, ты справился с собой:

- Т-только я не знаю…

- Заброшки? – я задумчиво подбросила вещичку на ладони, оглянулась:

- Вон там, на другом конце Грузинской, есть пара нежилых домов. Не знаю…

- Пошли, - ты мотнул головой и повернулся к выходу из арки.

- А это?.. – я протянула к нему руку, но ты отшатнулся:

- Ты… подержи пока. Может, ещё придётся, ну…

- Хорошо, - я намотала цепочку вокруг пальца, спрятала подвеску в кулаке. Становилось всё интереснее.

В центре города всё рядом. Старые улочки криво-косо нарезают старые кварталы на асимметричные дворы, пересекаются под странными углами. Старые дома медленно, но неостановимо гибнут, расточаются, уступая новым конструкциям со стеклянными фасадами. Кое-где остатки старой застройки держатся, как гнилые зубы в больной челюсти, окружённые заборами и дырами пустырей. Их постепенно расчищают и застраивают, точно втыкают новенькие блестящие многоэтажки-импланты. Осенью всё здесь вдвойне странно. Пустыри и многоэтажки серы, а вокруг сохранившихся старых домов горят лоскуты буйной осени: желтеющие клёны и липы, поникшие под дождём цветы «золотых шаров» и георгин, последние вспышки лиловых и белых флоксов. Молча, спешно пройдя спускающуюся вниз к Алексеевской часть Грузинской, мы оказались напротив мрачного двухэтажного бревенчатого дома, почти особняка, тёмного от сырости и возраста, с высокой треугольной крышей и замысловатым деревянным узором под коньком. Дом был пуст уже пару лет: сперва его объявили культурным наследием, потом едва не сожгли (в дальней части полуразваленное и обгоревшее заднее крыльцо косо висело на подломившихся опорах), расселили и временно как будто забыли о нём. Разумеется, ещё через пару лет выстывший, отсыревший сруб пойдёт грибами и древоточцем, просядет, начнёт разваливаться, а может, его подожгут ещё раз и под бессильный вой краеведов и историков раскатают и вывезут, чтобы на его месте поставить очередной бессмысленный массив из бетона и стекла.

В самолёте неожиданно свежо и пахнет пластиком. Стюардессы, встречающие пассажиров, привычно улыбаются, приветствуют, делают плавные заученные жесты мягкими ладонями, побуждая людей проходить на свои места. Моё место почти в хвосте, и я терпеливо шагаю небольшими шагами, не пытаясь подгонять впереди идущих. Кто-то медленно соображает, с какой стороны кресло; кто-то принимается пихать ручную кладь на багажную полку, или снимать куртку, или искать что-то в карманах, и мы все (сонные, раздражённые, но вялые) встаём, переминаемся с ноги на ногу, как лошади в денниках. Наконец очередь снова сдвигается. Я иду, поглядывая на маркеры рядов. Одиннадцать… пятнадцать…двадцать один, двадцать два… а вот и мой. Двадцать четыре, как удачно – число моего дня рождения. Недавнего дня рождения. Я невольно улыбаюсь, и пассажир, уже сидящий в этом ряду, немедленно хмурится в ответ на мою улыбку. Да, дружок, думаю я, тебе придётся встать – моё кресло у окна.

- Думаешь, это здесь? – спросил ты. Мы стояли у края тротуара, чуть не дойдя бревенчатого дома. Все стёкла в окнах были ещё целы, на передних крыльцах справа и слева по фасаду двери заперты на висячие замки. Видно, что петли для них приколхозили наскоро, как попало, и левая дверь, чуть перекошенная, утащила за собой петлю и натянула дужку замка.

- Придётся зайти сзади, - я покивала, сместилась чуть в сторону, - Правда, там горело летом – может быть небезопасно.

- А тут нас увидят, - возразил ты и тут же втянул голову в плечи: налетел мокрый ветер, с липы над нами посыпались капли. – Вот, блин, погода, а…

- Да кто увидит? – я повернулась спиной к дому, раскинула руки. – Ты погляди! Опять дождь начинается, никого нет вокруг.

Улица и правда пока была безлюдна. Видный отсюда перекрёсток с Алексеевской был пуст, даже сверху, со стороны Большой Покровской никто не шёл и не ехал.

- Всё равно замки, - вздохнул ты, - Ну ладно, надо хоть попробовать…

Ты не ожидал, что халтурно прибитая петля останется у тебя в пальцах. Верхний гвоздь давно выскочил, нижний, погнутый, едва держался в дереве. Ты издал сдавленный испуганный звук; первым побуждением было как-то приладить петлю обратно, сделать как будто ничего и не случилось, но потом ты опомнился и неловко засмеялся. Петля повисла, выскользнула из дужки замка и с тупым стуком упала на доски крыльца. В этот момент грянул сильный дождь. Вдалеке, у перекрёстка, как будто обозначилось движение: кто-то бежал, торопясь спастись от холодных струй. Я поскорее дернула дверь и втолкнула тебя в пустой гулко-пыльный подъезд. Дверь захлопнулась за нами сама. Ты быстро обернулся, наши взгляды встретились в полумраке, и мы вдруг синхронно фыркнули, сдерживая детский хулиганский смех.

Фырканье, тяжёлое дыхание, руки, прижатые ко рту. Постепенно мы успокаивались, привыкали зрением к слабо освещённой лестничной площадке, оглядывались: деревянная лестница, закрытые двери квартир, уходящие вверх ступеньки. Мутный свет падал на тёмные половицы из грязного окошка где-то над нами. Мы медленно прошли к первому лестничному маршу, миновали двери: два, три, пять. Интересно, где первая и четвёртая. Над нами мощно, но приглушённо гудел дождь.

- Тут всё закрыто, - сказала я шёпотом.

- Пошли выше? – тоже прошептал ты в ответ.

- Пошли…

Лестница скрипела. Не слишком громко, но она отмечала каждый наш шаг по ступенькам. Стены тут были обшиты фанерой и выкрашены морилкой, по ним змеились провода, по углам тянулись снизу вверх тонкие трубы, покрытые тёмно-красной суриковой краской. Над площадкой первого пролёта и правда было окно, покрытый пылью подоконник завален хламом. Бумажки, обломки, что-то с чем-то и одинокий засохший молочай мрачно торчит с краю.

Ты остановился у окна, потрогал горшок молочая, сказал, глядя в покрытое водой стекло:

- Вот это заливает.

- По прогнозу будет лить до вечера, - буднично кивнула я, - Дальше пошли?

Настроение приключения, чувство опасности почти рассеялись. Просто старый дом, пылища, мусор. На втором этаже тоже все двери, наверное, заперты.

Второй этаж оказался сквозным. Если в первый входы были только справа и слева отдельно, то здесь тёмный коридор соединял оба крыла и ответвлялся в глубину дома, вся задняя часть которого представляла собой одну большую квартиру… сейчас пустующую – и открытую. Мы поняли это не сразу. Ты подёргал все двери в левом крыле, мы увидели переход и прошли в правое, там тоже всё было заперто, и только на обратном пути ты заметил, что в самом коридоре тоже есть дверь. Ты придержал меня за локоть и толкнул эту дверь за покрытую белой краской круглую ручку. Дверь с приятным скрипом открылась.

Ты постоял немного, глядя в перспективу нового коридора, держась за меня, как за якорь, потом опомнился – убрал руку, откашлялся и сказал нарочито язвительно:

- Сайлент хилл, блин.

- Тумана нет, - усмехнулась я. – Идём, что ли.

Мы как будто забыли, зачем пришли.

Пустая прихожая, на прибитой к стене вешалке забытое тряпьё. Из дверей слева и справа падают мутные полосы света – там довольно большие комнаты, они, скорее всего, пусты. Мы медленно пошли вперёд, заглядывая в приоткрытые двери. Пусто, никакой мебели, на полу серо-коричневый от пыли палас. Пусто, с потолка свисают остатки люстры, осколки одного из плафонов внизу. Пусто… Пыль, сумрак, посередине на голых досках пола круглый обеденный стол. Пусто…

- Смотри, а тут вещи остались, - сказал ты, перейдя к дальней двери. «Вещи» - громко сказано. В этой комнате пахнет гарью и сыростью, её дальнюю стену захватил давешний пожар и пролили при тушении. Но в центре действительно торчал старый шифоньер с открытыми дверцами, к нему притулился с одной стороны стол, с другой – полуразобранный диван-кровать. На столе хаотично столпилась посуда, несколько книг, какие-то вроде бы вазы, неожиданная походная горелка с баллоном. Опасно.

Я обернулась и увидела, что ты стоишь чуть пригнувшись, подняв плечи и сжав кулаки. Тут что-то было, что-то тебя встревожило, заставило вжимать голову в плечи.

Внутри потянуло напряжением, снова вспыхнул этот сладкий страх-интерес, тревога-предвкушение. Я спросила:

- Что-то вспоминаешь?

- Не то чтобы, - ты пытался ответить небрежно, но голос сорвался и ты сглотнул сразу несколько раз, как испуганный кот. – Не уверен, может, показалось. Вон там, - ты ткнул пальцем в воздух куда-то мимо меня, в тёмный угол, - кладовка, кажется…

Я подняла руку и позволила подвеске выпасть из кулака, повиснуть на цепочке:

- Может… попробуешь?

Ты колебался. Я понимала, что тебе очень тревожно, но и неловко за свою тревожность. Ты сам так долго ждал, что кто-то примет тебя всерьёз, кто-то поверит в твою историю, что теперь тебе было вдвойне сложно. Нельзя просто выдохнуть, тряхнуть головой и сказать: да ну, слушай, ерунда какая. Давай просто полазим тут, это же прикольно – пустой дом. Сделать вид, что нет никакого особого чувства, видений, говорящих вещей. Просто заброшка, в которую мы влезли под благовидным предлогом… Будь то искренняя вера в чудо или неловкая игра и самообман – тебе теперь приходилось идти до конца.

Поэтому ты шагнул ко мне, протянул руку, но сразу отдёрнул. Сказал сурово:

- Мне надо сесть. Я и так в прошлый раз чуть не навернулся. Погоди, - и ты заозирался в поисках опоры.

- Вот, - я вытащила довольно крепкую на вид табуретку из-за двери, - Давай. Я тут, с тобой, - и я снова протянула руку с намотанной на палец цепочкой и болтающейся подвеской. Ты сел и взялся за холодный кусочек металла. Цепочка ненадолго соединила нас, и я ощутила, как твоя рука дрожит.

На этот раз ты не стал отшатываться, издавать странных звуков или заикаться. Твоя рука дёрнулась так, что едва не сорвала подвеску с цепочки, а потом ты молча отдёрнул пальцы. Вскочил с табуретки и бросился к двери в кладовку, я едва успела убраться с дороги.

Но дверь была заперта. Ты схватился за ручку обеими руками и какое-то время исступлённо дергал её так и сяк, потом несколько раз пнул дверь ногами, и, видимо, перестарался – отскочил, прыгая на одной ноге и шипя матерные слова сквозь зубы. Я подождала, пока ты доковыляешь до табуретки и сядешь, всё ещё шипя и выражаясь, и подошла к двери. Подёргала. Заперто, да. Хороший прочный английский замок. Я присела и глянула в скважину – темно, естественно. Из скважины едва уловимо тянуло нехорошим: тухлятина, затхлость, гниль.

- Сейчас найду железку и выломаю нахуй, - сказал ты злобно. Получилось неожиданно громко, и мы невольно вздрогнули и посмотрели друг на друга. Слева, за окнами, как будто стало проясняться, и мы поняли, что дождь кончился.

- Надо… - начал ты, но тут мы услышали, как внизу хлопает дверь и бубнят какие-то голоса.

«Да пацанва местная опять… Я говорю, они заебали уже лазить… Что? А толку? Вон ваши замки, их плевком можно сбить». Второй голос бубнил ниже и неразборчиво.

- Валим, - сказала я решительно, схватила тебя за локоть и потащила наружу. Ты попытался сопротивляться: «Но они на лестнице… а как мы…», но я тащила тебя в другую сторону – туда, где коридор кренился обгоревшими брёвнами. Задняя лестница пострадала от огня, но не разрушилась. Мы бежали, наудачу ступая по покосившимся и трещащим ступенькам, отираясь одеждой о копоть, грязь и паутину. Крыльцо под нашим весом принялось медленно ехать в сторону, и нам пришлось сигать с полутораметровой высоты в мокрую жухлую крапивную заросль. За спиной что-то гремело и трещало. Мы бросились прочь через заросший двор, через проезжую часть Алексеевской, мимо магазина, свадебного салона, музыкальной школы и аптеки; мы бежали, пока, хватая воздух ртами, не перешли на шаг вблизи перекрёстка с Ошарской. Отдуваясь и мотая головами, как уставшие лошади, мы дошли до Чёрного Пруда. Остановились, посмотрели друг на друга… и нервно рассмеялись.

Ты вдруг резко оборвал смех и спросил:

- А где…

Я в ответ молча подняла руку. Обрывок цепочки. Разогнутое колечко. Твои бешеные глаза.

- Когда ты дернул рукой… - я отступила на шаг, - Я думала… я…

Ты поднял руки к лицу, постоял, потом опустился на корточки. Я стояла, теребя цепочку между пальцами.

— Значит, она там осталась, - глухо сказал ты. – И ладно. – Ты наконец поднялся, потёр щёки. – Слушай. Надо туда идти ещё раз.

- Ты уверен? Ты… думаешь, стоит? – спросила я с опаской. – Там же вон сторож какой-то, оказывается, есть…

- Насрать, - ты мотнул головой, точно боднул воздух, - Надо прямо сегодня вечером идти, по темноте. Я ломик возьму, вскроем эту сраную кладовку и узнаем. Это точно там!

- Ты что-то увидел? – спросила я, подавшись к нему. – Что ты видел?

- Пропавшая женщина точно там, - сказал ты с уверенностью, от которой у меня внутри всё похолодело. – Её как-то обездвижили и там заперли. Держали… долго. Я уверен! И эта вещь, ты говорила – парный кулон! – там была вторая. Я видел, вторая у неё на шее осталась. А потом что-то случилось, я не понял, что. Но страшное…

- Тогда надо сообщить в полицию, - твёрдо сказала я. – Это уже не шуточки, серьёзно!

- А раньше, что, были шуточки?! – ты уставился на меня оскорблённо, возмущённо, изумлённо. Ты не ожидал от меня такого предательства. – Я тебе сразу сказал – это что-то ужасное! Ты обещала помочь, ты сказала, что веришь! – ты почти кричал.

- Я верю! – мне тоже пришлось повысить голос. Снова начался дождь, крупные холодные капли ударяли по голове, по плечам. – Если бы я не верила, я бы сказала: отлично, ночью пойдём лазить по заброшенному дому, ахаха! Но я верю, поэтому мне страшно, поэтому надо пойти в полицию и всё рассказать! Если там… - я осеклась. Произнести вслух «если там тело» почти означало признать реальность этого тела, признать, что мне есть чего бояться.

- И что? – ты наклонился ко мне. Вода бежала по твоему лицу, капала с носа, с прилипших к щекам волос. – Всё бросим? Как будто ничего не было? А я всю жизнь буду ходить и думать, может я просто псих? Может, я что-то надумал себе? Может, это глюки и ничего не было?

Я попятилась. Ты шагнул ближе, сжимая кулаки. Из-за поворота, звеня, выполз трамвай. Я отвернулась и побежала к близкой остановке.

В иллюминатор видно, как аэропортовые рабочие догружают остатки багажа с транспортёра в самолётное брюхо. Пассажир на соседнем сиденье торопливо листает ленту в соцсети, пожирает глазами новости, пока взлёт не оторвал его от привычной информационной сиськи. Я успела просмотреть новости днём, пока ехала в аэропорт. Сейчас уже вечер, но едва ли я увижу что-нибудь новое – сегодня все локальные паблики заняты одной темой. Шок, сенсация. Ужасная находка. Задержанный отрицает свою причастность… Задержанный М. тридцати двух лет оказался хордером, в его квартире при обыске обнаружены тысячи предметов, некоторые могли принадлежать в том числе другим пропавшим без вести… Я вздыхаю, поправляю на шее цепочку, чтобы не тёрла под надувной подушкой, и закрываю глаза.

- Ну почему ты так внезапно уезжаешь? – нарочито гундосо простонала Алиса, та самая девица из менеджеров. – Кому вот я кошку буду оставлять, а? И уволилась тихой сапой, твой отдел просто весь офигел ровными рядами. Всё нормально же было!

- Алис, ну я же на время, - вздохнула я, быстро заполняя паспортные данные в форме заказа билетов. – Не могу я больше, этот Марк меня натурально пугает. Я думала, он, ну, нормальный. Типа ухаживает. Понимаешь? В кафе позвал, погулять, всё такое.

- А он? – Алиса, слушая меня, тоже делала второе дело – отлавливала и водворяла в переноску свою кошку.

- А он меня потащил лазить в заброшку! – я повернулась и сделала круглые глаза, - Нормально, да? Мы там чуть в пол не провалились. Там пожар был, всё ненадёжное, ужас… Потом начал за руки хватать, бормотать что-то! Я еле отвязалась, ушла, это в субботу было, так он мне всё воскресенье звонил, писал…

- А в понедельник на работу не пришёл, ага, - Алиса застегнула молнию на кошкосумке и выпрямилась. – Ну а увольняться-то зачем? Взяла бы отпуск…

- Так не дали! – возмущение в моём голосе было совершенно искреннее. – Мне же Павлина знаешь, что заявила? Что нефига дурить! Вот тут я блин и психанула, - я пожала плечами. – Да пофиг. Небольшой запас у меня есть, а там… Вот увидишь, они сами начнут меня обратно звать, максимум через месяц!

- Ну, может, - с сомнением протянула Алиса. Пискнула смс-ка. Я быстро вбила код подтверждения покупки. Страница обновилась. Через пару минут билеты в столицу одной небольшой соседней страны были у меня в почте.

Алиса ушла. Я оглядела опустевшую квартиру, не ощущая особенных сожалений. Это было моё пятое съемное жильё, и после третьего я перестала привязываться к месту. Давно пора было покинуть этот унылый город. Немногочисленные вещи отправлены доставкой, билеты куплены, всё готово… Но сначала надо было закончить историю. Оставить её позади, запереть здесь, на этих осенних улицах. Это мой подарок самой себе на прошедший день рождения.

Я сварила кофе и снова села к ноутбуку. Открыла мессенджер и пролистала, не читая, всё, что мне понаписал ты. Ты был в сети, я набрала быстро и просто: «Ключ от кладовки на столе» и отправила исчезающим сообщением.

Текст пропал через три минуты, но перед самым исчезновением сообщение украсилось двойной галочкой: ты его прочитал.

Я не ждала ответа, конечно. Мне не нужен был ответ, чтобы знать, что ты как минимум ещё раз наведался в этот дом. Что в темноте сентябрьской ночи ты не сумел вскрыть дверь – тихо у тебя не вышло, а громко ты не решился. Что мысль о существовании ключа, конечно, приходила тебе в голову, но ты не мог и предположить, где его искать. Тем не менее, когда ты что-то написал, я всё-таки поддалась соблазну и открыла чат ещё раз.

«Почему ты так уверена»

Ты не понял. Невероятно, но ты не понял. Неожиданно это давало мне больше времени, а время – это искушение. История почти закончилась, но норовила напоследок вильнуть, закрутиться игривым вензелем.

«Я видела салатник на столе. Там что-то было. Только потом поняла»

Ну только глупец поверит, не правда ли?

«Пойдём со мной»

Ха.

«С ума сошёл? Ни за что. Я и так боялась, а теперь на километр туда не подойду!»

«Обещаю, если там что-то есть – сразу вызовем полицию»

Теперь пауза. Мне нужно подумать. Он должен знать, что мне нужно подумать.

Сквозь полудрёму я слышу, как звучит информационный текст про безопасность полёта. Старательные стюардессы аккуратно двигают руками: аварийные выходы… спасжилеты… кислородные маски выпадают автоматически… Самолёт уже отсоединился от «трубы» перехода и медленно катится прочь, рулит в сторону взлётной полосы. В иллюминаторе мне чудится красно-синий проблеск, и я открываю глаза в нелепом, мгновенном ужасе, но это всего лишь аварийно-ремонтная машина стоит у терминала, мимо которого катится боинг.

«Хорошо», пишу я. Хорошо, хорошо. Мы пойдём с тобой в этот дом, мы откроем кладовку, и ты убедишься, что там ничего нет – только пыль, старые тряпки, дохлые мыши. Я не скажу ничего такого, но ты и сам почувствуешь это в моём голосе, когда я поздороваюсь там, на покрытой мечущимися тенями ночной улице, днём позже. В том, как я скривлю губы, хмыкну, поведу плечами. Это охлаждение, этот скепсис сработают против тебя, заставят тебя самого охолонуть, устыдиться своей несдержанности. Вспомнить все те глупые и злые слова, что ты написал мне в мессенджер, на электронную почту, даже в комментарии на стене соцсети. Укоры, угрозы… У меня есть все причины бояться и не доверять. У тебя есть причина чувствовать вину. Ты попытаешься притормозить, извиниться, но я не стану слушать.

«Просто пойдём и посмотрим, чем быстрее, тем лучше».

На передних дверях новые петли и замки, но мы обойдём дом с тыла и поднимемся, осторожно ступая друг за другом, пробираясь по опасным, подкопчённым, подгнившим доскам, подсвечивая телефоном и стараясь ничего не касаться.

Ты найдёшь мертвенно сияющий среди пыльного хрусталя фарфоровый салатник и выудишь со дна ключ. Ключ легко и бесшумно скользнёт в замочную скважину, провернётся с едва слышным рокотом, освобождая язычок замка из отверстия в косяке. Вррум-кланк-скрип… Ты шагнёшь внутрь, а я аккуратно прикрою за тобой дверь, поверну ключ и, положив его в карман, выйду вон.

Твои глухие крики и удары в дверь я услышу, уже аккуратно спускаясь с покосившегося крыльца.

Интересно, как скоро ты вспомнишь, что у тебя есть телефон.

Интересно, как скоро ты смиришься с необходимостью кому-то позвонить.

Интересно, расскажешь ли ты им о своём особом чувстве.

Ночь в хостеле была спокойной, утром я позавтракала в «Шоколаднице», посидела с книгой на скамейке под кремлёвской стеной. Первые новости появились, конечно, не сразу – короткая заметка промелькнула на городском портале, когда я уже сидела в такси.

По пути, на светофоре где-то на Московском шоссе, я выкинула в окно ключ и старую симку. Она мне всё равно больше не понадобится.

Самолёт развернулся и замер на несколько секунд. Я снова закрыла глаза. Двигатели взревели, меня прижало к спинке кресла. На мгновение я почувствовала, как натягивается цепочка, держащая маленький гладкий кусочек металла. История закончилась, жаль только, что я не смогла забрать вторую подвеску.

С другой стороны, я ведь на это и не рассчитывала.