Остап-Сулейман-Берта-Мария фон Оберштайн

Итак, его звали Пауль. Предысторию этого человека мы знаем в основном по спектаклям и обрывкам романа, а между этими источниками противоречий больше, чем могло бы быть блох на собаке этого героя в момент их с хозяином первой встречи. В основном мы судим о нем, конечно, по аниме и гайденам, а многое из той информации, что можно видеть там, излагается его собственными устами. Но можно ли верить его словам? Если внимательно смотреть аниме, станет ясно, что далеко не во всем и не всегда. Нам показывают точки зрения других людей, а также события в целом, так что судить о правоте и правдивости отдельных лиц зритель вполне может.

Расхожее общефэндомное впечатление о Пауле фон Оберштайне без труда складывается в одну картину. Это поклонник Макиавелли, эмоционально холодный профессионал, бесстрастный логик, который делает все, что нужно, когда это необходимо Империи, и берет на себя ответственность за это. Ну, или – при взгляде со стороны его антифанатов – бездушная сволочь, неспособная принимать в свои расчеты важные эмоциональные факторы и беречь чувства других людей. Разница, в принципе, только в терминах и точке зрения на поступки этого героя. Каким бы его ни считали, правым или неправым, гуманным или негуманным, нравственным человеком или безнравственным, а по поводу логики и расчетов все сходятся. Пауль – настоящий ходячий арифмометр, его мотивы и решения прозрачны, как лед, хотя зачастую расходятся с общепринятой моралью, и несомненно эффективны.

Но, если пристально присмотреться к действиям Оберштайна и их последствиям, можно заметить явную лажу, обычно не присущую логичным профессионалам. Попробуйте обратить внимание не на умственные построения, а на фактический результат, и эффективность его советов и планов покажется по меньшей мере сомнительной. Чем дольше сопоставляешь простой перечень того, что Пауль хотел, собирался сделать, обещал, и то, что в итоге вышло, тем сильнее сомневаешься в том, что он вообще был рассудительным и расчетливым стратегом. Казался – да. Но был ли на самом деле?

Читатель может возразить: ведь Лоэнграмм никогда не принял бы в команду заурядного человека, пустышку, притворщика. В чем-чем, а в подборе кадров он был на высоте. Все, кого Райнхард собирал вокруг себя, были незаурядными людьми и обладали важными в текущей ситуации талантами. И Оберштайн реально доказал свою полезность, до такой степени, что оказался в триумвирате на посту военного министра. Сделал, так сказать, карьеру, довольно круто скабрировав.

Все мы помним не слишком высокую должность, которую Пауль занимал на Изерлоне. Среди, нельзя не заметить, не ценивших его советы военачальников, которые неоднократно проявляли себя, как клинические идиоты. Мы ведь прекрасно видели, как они тупили раньше и протупили тогда, когда Изерлон брал Ян Вэньли. И как умно поступил Оберштайн, в последний момент унеся ноги из обреченной крепости.

С другой стороны, Ян – человек гениальный. И его уловка прозрачна для нас, сидящих с этой стороны экрана. А с той стороны все было далеко не так однозначно. Представим на секунду, что Пауль ошибся, и задумка Яна состояла в чем-нибудь другом. Одно останется неизменным: флот Альянса с таким полководцем, которого, вдобавок, припирает к стенке родное государство, Изерлон наконец возьмет. В крайнем случае – обдерет станционный флот до предела. И то, и другое Оберштайну не на руку. Значит, надо пойти на меньший риск и довести командование до ручки, чтобы иметь законную причину улететь и выжить. Слова побежденных в Рейхе потом слушать не станут, даже если они спасутся и каким-нибудь чудом смогут обо всем рассказать. А показания Оберштайна?

Да ведь есть человек, которому они точно будут как минимум интересны. Который стоит достаточно высоко в имперской иерархии и с радостью использует такие сведения в своей игре, а еще – с большой вероятностью пригреет очередного обиженного Гольденбаумами гения. И Оберштайн уже успел – на всякий случай – прощупать этого человека и поискать к нему подход. Оставалось только правильно сыграть эту партию.

А играть Пауль умеет очень хорошо. Он, как и великий комбинатор, сын турецкоподданного, тонко чувствует собеседника и догадывается, как и когда сказать то, что тот готов или не готов услышать. Как надавить на гордость, брезгливость или жалость, чтобы вызвать нужную реакцию. Как посулить то, чего собеседнику сейчас больше всего хочется. Возможно, если бы он намеревался тогда, на Изерлоне, остаться и защитить крепость – он нашел бы нужные слова для командира, ведь на идиота поводок надеть не сложнее, чем на идеалиста. Сыграть гения перед гением-идеалистом Оберштайн ведь позже сумел? Просто подсказал пару раз решения, которые Лоэнграмму в голову не пришли, – правда, не по причине их запредельной гениальности, а всего лишь из-за высокого рыжего морального ориентира. И свою вялотекущую карьеру до этого Пауль из-за идиотизма начальства не прерывал.

Но, когда задача становится слишком трудной, обычно мудрее отступить. Ян Вэньли – это как раз очень сложная задача, самая настоящая загадка, завернутая в тайну. И не факт, что все эти тайны так легко поддадутся той простейшей логике, которой владеет Оберштайн. О да, он логик, а не этик, но выстраивает свои аргументы по несложным, упрощенным схемам, из которых порой выброшены действительно значимые с точки зрения психологии и политики моменты, способные даже изменить знак функции. Поэтому Пауль просчитывается, идя на поводу у полученного красивого решения, и получает вместо него новые проблемы. Кстати, не поэтому ли он так стремится уничтожить Яна? Трудно жить со славой человека, разгадавшего уловку гения, когда этот гений жив, свободен и может с тобой в любой момент столкнуться. А ты при этом одарен не столь сильно, как хочешь показать, но с правом макать окружающих в грязь за то, что у них при столкновении с Яном ничего хорошего не вышло, расставаться тем более не хочется. За достигнутое Оберштайн всегда держался очень крепко и отдать был готов только вместе с жизнью.

Действительно, если изучить все те подвиги, которые Пауль совершал за спиной у премьера, а позднее кайзера Райнхарда, станет ясно, что... никаких гениальных прозрений не было. Имели место планы на грани фола, состряпанные наспех, кое-как, хоть и с неплохим знанием худших сторон человеческой природы. Были закономерные просчеты в расчетах. И банально закончилось везение, которое раньше помогало сделать хорошую мину при любой игре. А без везения можно сколько угодно пытаться повторить номер, не пройдет же. Лишь бы ума хватило сделать вид, что ты тут ни при чем. Оберштайну, к слову говоря, хватает. После Вестерланда он больше не пытается с умным видом оперировать цифрами. Просто заметает следы, уничтожая тех, кто мог бы сказать лишнее.

К слову говоря, а существовали ли эти расчеты в природе? Оберштайн в той сцене лихо жонглирует миллионами и миллиардами, чтобы посильнее надавить на чувство ответственности Лоэнграмма, не желающего впустую губить своих людей. Как именно у Пауля получаются такие выводы, он не разъясняет. Противник ведь умнее не становится и корабли у него не плодятся. Да и бунты на планетах – признак плохой. Альянс опасен, но едва справился с последствиями восстания и не факт, что полезет бить в спину. Не подсовывает ли советник самое худшее, навскидку, развитие событий в качестве самого вероятного? С чем-чем, а с демагогией у него проблем нет.

Заметим: с теми советами, которые Оберштайн давал Лоэнграмму ранее, и которые успевали пройти редактуру Лоэнграмма и Кирхайса, все получалось более или менее неплохо. Двести систем, которые сдали Альянсу, чтобы Альянс им показал настоящее лицо демократии, были отвоеваны обратно в соответствии с планом. Советник не прогадал, подсказав поставить на Линча: бардак на родине тот устроил знатный, погибло много неплохих противников, Альянс временно был выведен из игры. Идея с Овлессером тоже сыграла блестяще.

Перелом произошел именно после Вестерланда. Данный вопрос, как известно любому логговцу со стажем, хронически всплывает в любой из фэндомных дискуссий, даже когда, казалось бы, ничто не предвещает сворачивания на эту тему. Много копий над ним сломано, еще больше будет, сломаем же еще одно. Мы знаем, что Оберштайн оказался прав, планету разбомбили, необдуманное решение аукнулось Брауншвейгу в полной мере. Затем оно, правда, еще не раз аукалось Лоэнграмму.

Собственно, это свойство советов Пауля – бить вторым концом по своим, с оттяжечкой, – как раз тогда проявилось в полной мере и больше не исчезало. Прилетало не только Райнхарду, который в результате последующих событий серьезно пострадал психически, но и другим людям. Количество случайных жертв у планов советника-начальника генштаба-военного министра приближается к числу намеренных.

Не будем все же вешать на Оберштайна мертвого Кирхайса. Призрак Кирхайса против такого обращения с его телом. Отметим лишь, что когда желание советника внезапно сбылось и он избавился от номера второго, который подвергал сомнению и редактуре все, что летело в уши Лоэнграмма, получилось примерно то же самое, что и при снятии фильтра с практически любого агрегата. Скорость работы сперва немного увеличивается, а потом весь механизм быстро сдыхает от грязи. Так что, считал или не считал Пауль себя готовым к безвременной смерти Зигфрида, в любом случае готов он на самом деле не был. Его поведение на Гайерсбурге – скорее хорошая импровизация, чем подготовленный план. И сработала она потому, что других идей не нашлось вовсе, а не потому, что план Оберштайна был таким уж хорошим. Ну, и еще потому, что советник, как было сказано выше, по привычке интуитивно дал всем то, чего они хотели, не особо заботясь о долгоиграющих последствиях.

Пробежимся вкратце по эпическим фейлам пост-Вестерландского периода. Решение проблемы с кланом Лихтенладе, запятнавшее совесть и руки нескольких адмиралов, мы упоминали выше. Совет взять на работу Ланга, который впоследствии нагадил ну просто капитально, причем неоднократно. Игра с Ренненкампфом, закончившаяся побегом Яна на Изерлон в самый неподходящий для этого момент и аукнувшаяся потерей ценных данных о терраистах и Феззане, которые иначе могли бы сами упасть в руки имперцам и сыграть свою роль. Уже молчу о потере намечавшегося контакта с Яном. Разумеется, на службу к Лоэнграмму альянсовский адмирал бы не пошел, но перед лицом общего врага мог поделиться сведениями с человеком, которого уважал. Вполне вероятно, скорректировал бы и свои планы на будущее. А так – покинул Хайнессен, испытывая более чем понятные чувства к Рейху в целом и отдельным его представителям в частности. И началась новая война.

Кстати, одновременно шла еще одна война – Пауля с ближайшим окружением Райнхарда. С теми людьми, за которых он раньше так уверенно говорил, что им не нравится возвышение Кирхайса. В особенности – с Ройенталем, который выделялся по нескольким параметрам и которого было, с точки зрения Оберштайна, проще всего подставить. Разумеется, Пауль не учел некоторых мелочей, сиречь основной причины, по которой Райнхард доверял Двойной Звезде, но клин между ним и остатками ближнего круга вбил, умело манипулируя присущим кайзеру стремлением действовать по справедливости. А также – искренним желанием того же кайзера как-то помочь вассалу разобраться с его проблемами. Результат ввиду неизбежных трудностей вышел непредсказуемым, и наш герой временно выпал из кадра, но скоро вернулся и засветился перед камерой в связи с терактом.

Далее – самая настоящая авантюра с «а давайте вы убьете Яна и отдадите меня изерлонцам, чтобы они меня убили». Логичное самопожертвование – или мгновение слабости человека, который после ранения начал понимать, что наверху холодно, стрёмно и, в конце концов, высоко падать? Причем намного больше шансов при этом размазаться в неэстетичную кляксу, а не остаться героем в глазах общества. По крайней мере, Фернера, который обожаемому шефу верил как себе и в рот смотрел так же преданно, как и собака. Антон, конечно, был умнее и на курицу не покупался, но зато его подкупали умные разговоры, которые Пауль с ним вел. Чего же хотел сам Оберштайн? Если товарищ Бендер любил деньги и страдал от их отсутствия, то великий комбинатор старого и нового Рейха, похоже, отчаянно нуждался... в признании. В ком-то, кто будет смотреть прежде всего на его достоинства, пусть даже мнимые, а не на недостатки, из которых врожденная слепота – как бы не наименьший. И в том, что история таки рассудит в его пользу, даже если современники не поймут. Именно поэтому перед Антоном Пауль раскрывался куда сильнее, чем перед начальством, чтобы хоть от кого-то услышать слова одобрения, но публично тщательно держал лицо.

И вот, наконец, происходит история с мятежом Ройенталя. Это вообще не то что в Изерлонский – в Феззанский коридор не лезет. Допустим, Оберштайн видел в Ройентале не просто умного соперника, но человека, желающего захватить с таким трудом выстроенную Империю для себя, а также способного развалить ее в процессе. Допустим, от Ройенталя надо было избавляться. Но то, как это было сделано – комбинация, не более элегантная, чем костюм пугала. Глядя на последствия, невольно задаешься вопросом, кто был для Империи более опасен – Ройенталь с его реликтовыми тараканами или министр, способный ради блага Империи в своем понимании скрыть информацию о ее злейших врагах, подставить под выстрелы императора и развязать гражданскую войну.

На устроенном собственноручно (хотя фактически это планировали и делали другие люди, но им же можно было вовремя помешать, возможности и информация имелись!) мятеже Оберштайн не остановился. Когда едва-едва забрезжил проблеск вероятности решить дело с изерлонцами миром, Пауль пошел на крайне непрофессиональный шаг с захватом заложников, который в итоге закончился беспорядками, гибелью людей и потерей шанса на переговоры. Заметим, Лоэнграмм до сих пор местами доверял Оберштайну и полагался на его умение находить нестандартные решения. Возможно, именно это заставляло военного министра вести себя так неосмотрительно. Остапа, как говорится, несло. Вопрос в том, куда.

О пропущенном мимо ушей плане Рубинского унести с собой в могилу Хайнессенополис цензурно можно только молчать. При Ройентале, с его дотошностью и вниманием к работе, установить заряды было практически невозможно, следовательно, это было сделано потом. Можно сказать, прямо под носом у Оберштайна, который, напомним, в числе прочего искал и ловил там именно Рубинского. Или таки Эльфриду? Интересно, зачем? Доказать ей, что он лучше Ройенталя? В любом случае, Рубинский был пойман и размещен с комфортом именно там, где его мозг мог подать нужный сигнал. Искать его последнее «прости» никто даже не пытался, ибо никакие ниточки, ведущие к детонаторам, в процессе расследования не всплыли. Вели это расследование, надо полагать, спустя рукава до колен и – опять-таки по привычке! – утаивая важную информацию.

После такого провала можно было только убиться обо что попало. Это у Пауля получилось хорошо – но, по обыкновению, далеко не безопасно для окружающих. Как всегда, он нашёл для этого дела самых подходящих исполнителей. Великий авантюрист умер так же, как и жил, – с риском для себя и окружающих. И все-таки остался в памяти современников героем, преданным Империи и кайзеру.