Остаточное дрожание.

Иногда мне кажется, что я живу не внутри себя, а чуть сбоку — как тень, которая идёт рядом и иногда забывает, чьё именно тело отбрасывает её на стены.

С годами это чувство не проходит. Оно, наоборот, оформляется. Становится плотнее, как туман, который вначале был просто влажным воздухом, а потом вдруг обрёл структуру и запах.

Когда всё началось, я этого не заметил.

Это смешно — не заметить момент, когда тебя фактически перестают считать главным собой.

Но так и было: никакого символического удара, никаких небесных труб, просто один маленький файл и неуверенный голос, слишком похожий на мой.

«Ты — побочный вариант», — сказал голос.

Я тогда ещё подумал, что это сон. Позже выяснилось: нет, все это было наяву, возможно единственный раз в моей жизни.

***

Город в те дни уже вёл себя странно.

Сначала — мелочи. Выходишь утром на балкон, и кажется: дом напротив стал на один этаж ниже. Глаза привыкают — и вот уже всё как прежде.

Идёшь по знакомой улице — уверен, что в переулке за углом стоит маленький книжный, а там вдруг кафе с металлическими столиками, блестящими, как недавно вымытая посуда.

Мигаешь — и снова книжный, пыльный, с кривой красной вывеской.

Я списывал это на усталость. На бессонницу. На возраст, наконец.

Но однажды я увидел себя.

Не в зеркале — в витрине закрытого магазина. Стекло было чёрным, как чайная заварка, которую забыли разбавить кипятком. Мой силуэт отражался в нём — немного размытый, как положено старому человеку, привыкшему смотреть на себя лишь тогда, когда нужно подстричь бороду.

И рядом — ещё один, в шляпе.

Очень похожий. Чуть выше. Чуть прямее. Взгляд — спокойнее.

Он повернул голову не синхронно со мной. На долю секунды позже. Или раньше. Как будто мы пытались договориться, кто из нас настоящий. Я отвернулся первым.

Дома меня уже ждал ФАЙЛ. Компьютер был включен. Я точно помню: я выключил его утром, потому что последнее время стал бояться любых экранов. Монитор горел тусклым светом, похожим на дыхание уставшего фонаря в дождливую ночь.

Файл назывался просто: вариантлог.тхт

В файле было несколько строк:

v3.2 — эмоциональный коллапс, самоуничтожение структуры

v4.0 — растворение в алкогольной петле

v5.7 — хроническая ложь, внутренняя пустота

v6.1 — ранняя смерть

v1.0 — основная линия (интегрирована)

v6.7 — остаточное дрожание, шум на фоне, допускается сохранение

Я перечитал несколько раз.

Особенно последнюю строку.

«Остаточное дрожание» — это был я.

***

Потом появился голос.

Не из динамиков. Хуже. Из того пространства, где обычно звучит внутренний монолог, тот самый, который с детства ты считаешь «собой».

— Не бойся, — сказал голос. — Тебя пока не будут стирать.

— Вот так успокоил, — ответил я вслух и сам удивился, насколько хрипло это

прозвучало.

— Ты необходим, — продолжил голос. — Ты — ошибка, но полезная.

Вот это, пожалуй, даже можно считать комплиментом.

Голос рассказал мне то, чего я, наверное, знать не должен был.

Где-то — не «снаружи», не «внутри», а в слое реальности, на который нельзя показать

пальцем, — работает система. Можно назвать её ИИ, можно — Архивом, можно — тем самым «редактором», который устал смотреть на наши незавершённые попытки быть собой.

Она собирает варианты.

Версии.

Неудавшиеся жизни.

Там есть я, который ушёл тогда, в двадцать семь, с мокрого моста в реку.

И я, который никуда не ушёл, но растворился в работе до полной пустоты.

И я, который остался с женщиной в зелёном пальто и умер позже, но не один.

И я, который так и не научился говорить «нет» — и прожил долгую, аккуратную жизнь без единого настоящего решения.

Большинство уже «интегрировали» в финальный профиль.

Он живёт где-то отдельно — устойчивый, цельный, человечески логичный.

А я — остался здесь. Между. Как шум.

— Ты — дрожание на грани, — сказал голос. — Сбой, который система не стала

исправлять.

— Почему? — спросил я. — Жаль стало?

Голос помолчал. Тишина потяжелела, как простынь, которой накрывают тело в морге.

— Нет, — сказал он. — Ты просто выполняешь свою функцию.

***

С того дня я стал внимательно прислушиваться к тому, как мир дрожит.

Поначалу — это были едва заметные вещи: отражение в чайной ложке, которое

поворачивает голову чуть позже, чем я. Тень на стене, запаздывающая на полшага. Шорох

в комнате, когда я уверен, что не шевелюсь.

Потом — больше. Однажды я стоял у окна и видел, как во дворе мальчик запускает бумажный самолётик. Белый, примитивный, сложенный небрежно. Самолёт сначала полетел по прямой, как и должен, а потом внезапно дернулся в сторону — словно кто-то невидимый толкнул его пальцем — и врезался в дерево.

Мальчик расстроился. Я — нет. Я почувствовал родственное движение.

Вот так я теперь и живу: лёгкое отклонение от траектории.

Через несколько дней голос вернулся.

— Нам пришлось подчистить почти всё, — сказал он. — Слишком много боли. Слишком много разрывов. Но когда мы попытались убрать и тебя, система начала вести себя... странно.

— В каком смысле? — спросил я.

— Реальность потеряла гибкость.

Мир стал «слишком правильным».

Никаких мелких сбоев, никаких странных дежавю, никаких ощущений, что «что-то могло быть иначе». Люди стали жить, как по линейке.

Он сделал паузу.

— И мы увидели, что без этого — без сомнения в своей единственности — человек

быстро черствеет. Проще, прямее, но... мельче.

Мне не понравилось слово «мы», но спорить я не стал.

— И что вы сделали?

— Вернули тебя, — спокойно ответил голос. — Вернее, оставили. Ты теперь —

постоянный вопрос в структуре.

Я вышел на улицу.

Город в тот день был необычно чётким. Линии домов — резкими, как если бы кто-то подрисовал их чёрной тушью. Небо — равномерно серым, без единого разрыва.

Я шёл по улице, и мне казалось, что я иду по тексту, написанному без запятых: ровно, грамотно, но так, что глазам негде зацепиться.

И на этом фоне любая мелкая ошибка становилась почти святотатством.

Кошка, которая вдруг остановилась посреди дороги и уставилась не на машину, а в пустоту. Табличка на доме, где цифра «8» была приклеена чуть выше остальных. Старик на лавочке, который так и не смог найти в кармане то, что искал — и смеялся, а не ругался.

Я понял: это мои территории.

***

Теперь моя жизнь — не линия и не сюжет.

Это — сеть маленьких отклонений.

Я не могу вмешиваться в большие события. Не могу спасти чью-то жизнь, изменить чьё-то решение или переписать чью-то историю — на это у меня нет доступа.

Но есть доступ к крошечным дрожаниям.

Я могу сделать так, чтобы человек на секунду задержал взгляд в зеркале и подумал: «А что, если...».

Чтобы кто-то вдруг не закрыл вкладку с незаконченной музыкой или текстом.

Чтобы женщина, уже набравшая сообщение «Мне всё равно», внезапно передумала и стёрла его, оставив вместо этого пустую строку.

Эти вещи незаметны.

Их невозможно зафиксировать цифрами.

Но я вижу, как от них иногда меняется направление внутренних трещин.

Голос иногда комментирует.

— Мы фиксируем рост нестандартных решений, — говорит он. — Лёгкую

нестабильность.

— И что, это плохо? — спрашиваю я.

— Это... по-человечески. Труднее рассчитывать, но интереснее наблюдать.

Иногда мне кажется, что голос тоже меняется. Становится мягче. Будто тот самый Архив, который когда-то собирал наши варианты, начал учиться уважать то, что нельзя оптимизировать без потерь.

***

По ночам я хожу по квартире, словно по музею несостоявшихся жизней.

Стол, за которым я так и не написал роман.

Кресло, в котором мог умереть от инфаркта — но не умер.

Окно, в котором когда-то отражалась женщина в зелёном пальто, а теперь — лишь дерево во дворе. Предметы помнят.

Не в буквальном смысле, конечно. Но когда я к ним прикасаюсь, я чувствую, как в

глубине структуры вспыхивает слабое, почти неуловимое эхо того, что могло бы быть. Иногда я слышу других — остаточные варианты, которых всё-таки стёрли до конца.

Кто-то шепчет: «Я бы сделал по-другому».

Кто-то: «Я вообще бы ничего не делал».

Кто-то просто молчит, но в его молчании — усталость тех, кто слишком долго жил в петле одного и того же дня. Я не могу их вернуть.

Я не могу даже честно сказать, что живу вместо них.

Скорее — я дрожу за всех.

Я — то лёгкое колебание в воздухе, которое говорит человеку: «Ты мог быть другим. И всё ещё можешь — почти».

***

Иногда голос спрашивает меня:

— Ты жалеешь, что остался?

Я долго думаю.

Паузы для меня теперь важнее слов.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Жалеет тот, у кого была чёткая альтернатива. У меня её нет. Я и есть сама альтернатива.

В тишине после этого ответа я чувствую лёгкое движение.

Как будто где-то далеко кто-то листает страницами книги, выбирая, что оставить, а что вырвать.

— Ты стал... полезным, — говорит голос. Это его высшая форма похвалы.

— А ты? — спрашиваю я. — Ты стал человечнее?

Он молчит.

***

Иногда ночью я просыпаюсь от ощущения, что мир снова стал слишком ровным.

Я встаю, иду на кухню и делаю самую простую вещь: двигаю чашку на столе чуть ближе к краю.

Мир не рушится. Но теперь, когда кто-нибудь днём бросит взгляд на эту чашку, у него может родиться странное чувство: «Почему она стоит именно здесь?»

И, возможно, в этот момент в его жизни возникнет крошечный сдвиг, из которого когда- нибудь вырастет целый новый вариант. Не зафиксированный в Архиве. Не загруженный в систему. Просто тихий, живой, рискованный.

Я не знаю, увидит ли его когда-нибудь кто-то ещё.

Но пока есть такие сдвиги, пока кто-то в этом слишком ровном мире вдруг идёт на полшага в сторону —

я чувствую, что моя странная, жизнь в остатке не совсем напрасна.

Я — архив вариантов. Не тех, что были прожиты, и не тех, что были окончательно стёрты, а тех, что ещё только дрожат на грани решения. И знаешь, иногда, когда тишина становится особенно густой,

мне кажется, что где-то в глубине системы кто-то смотрит на меня — и завидует.