Острее стали

Уроки крови и пепла

Адъютант главнокомандующего имперских сил в Загорских княжествах, его превосходства маршала фон Трюдде Людвиг фон Бергер грязно выругался, споткнувшись о труп янычара.
Тело султанского стрелка, одетое в некогда дорогой кафтан, тухло на солнце. Сапог Людвига соскользнул с окровавленного сукна, и юноша едва не рухнул в грязь, покрытую кровью и пеплом. На губах осел привкус серы и горелого мяса. Перед началом боя идея поджечь небольшую деревеньку загорцев казалась удачной. Огонь перекрыл бы выход султанским солдатам к переправе, и имперская кавалерия смогла бы беспрепятственно переправиться. Но кто мог подумать, что эти сумасшедшие бросятся на врага сквозь пламя!?

Легкая конница смогла проскочить горящую деревню без ощутимых потерь, а вот стрелкам пришлось жарко. В общем то сгорело их не так уж и много. Дай Бог пара сотен, остальных разметали по полю рейтарские полки, которых не смогли сдержать лёгкие степные кавалеристы. Но запах горелого мяса казалось насмерть въелся в одежду как победителей так и побеждённых.
- Осторожнее, Людвиг - раздался позади голос капитан-лейтенанта Эриха фон Крайга. - Мёртвые бурсцы обычно скользкие. Живые, впрочем, тоже.
Людвиг не ответил. Он выпрямился, стараясь сохранить остатки достоинства. Его колет, сшитый в Вене и еще неделю назад казавшийся ему венцом воинской славы, был забрызган бурыми пятнами. Семнадцать лет — возраст, когда мечтаешь о подвигах из рыцарских романов, а получаешь запах нечистот из распоротого живота врага. Адьютант с завистью покосился на фон Крайга. В этом бою он лично водил в атаку первую роту полка фон Шпрока. А ведёт себя будто вернулся с увеселительной прогулки. Впрочем, Эрих в этих краях уже третий год воюет. На всякое насмотрелся. Это Людвиг и месяца в действующей армии не провёл.
Маршал фон Трюдде стоял на вершине холма, возвышаясь над полем боя, словно гранитное изваяние. Этот худощавый старик, с цепким взглядом из под густых бровей, мрачным костистым лицом и тяжёлым характером считался одним из лучших полководцев императора. А ещё он был двоюродным дядей Людвига. Что и обеспечило юноше такое славное начало карьеры. Маршал смотрел на панораму своей победы без всякой гордости. Он смотрел на неё как мясник на хорошо разделанную тушу.
— Подойди, Людвиг, — маршал не оборачивался. — Видишь ту рощу?
Людвиг подошел, стараясь не дышать носом. На опушке рощи имперские мушкетёры как раз перешли к самой, как им казалось, важной части битвы. С мёртвых бурсцев срывали все хоть сколько-нибудь ценное. А тех кому не посчасливилось умереть быстро добивали.
— Вижу, дядя. То есть… ваше превосходительство.
— Сегодня противник потерял убитыми почти семь тысяч пехоты, и около двух тысяч конницы — спокойно произнёс фон Трюдде, с каким странным удовлетворением рассматривая своих мушкетёров. — Еще около пяти тысяч сейчас спешно окапываются за рощей. Завтра утром, когда подойдёт артиллерия, мы выбьем из лагеря и получим их обоз. Но из Бурсы сообщали о тридцатитысячном войске. Даже с учётом привычки этих безбожников считать в войске всех от визиря до водоноса, где-то ещё обретается восемь - десять тысяч солдат, с обозом и артиллерией. Ты понимаешь, что это значит?
— Мы должны догнать их и разбить, — пылко сказал Людвиг.
Маршал наконец повернулся. Его глаза смотрели на племянника с устало и немного разочаровано.
— Мы никого не догоним. Мои полки истощены, лошади пасутся на костях, а фуражиры находят в деревнях только виселицы. Неприятель же скорее всего планирует форсировать Рабу близ городка Стриж, там стоит гарнизоном граф Оверлини. У него два полка конницы и четыре пехоты. Значит с учётом дезертирства тысяч шесть наберётся. Ты отправится к нему. Пусть взрывает мост и не даёт бирсцам переправится. Я подойду к переправе через восемь дней. Бирсцы будут там через четыре. Если он удержит их на реке, мы сможем полностью уничтожить султанскую армию.

— Ваше превосходительство, а если бирсцы не пойдут к Стрижу, а продолжат удерживать правобережье? Они же полностью раззорят эту землю.
Маршал подошёл вплотную и положил тяжёлую руку на плечо юноши.
— Запомни: на этой войне жестокость — это не порок. Это необходимость. Если выжгут эти земли, то пусть. Тогда на зиму им придётся уходить в города султана, а это месяц марша через степь. Припасов им здесь уже не найти. Сами себя и похоронят. А ты будь твёрд, иначе эта земля сожрёт тебя и не поморщится. Мы не спасаем Загорье, мы не даем тут закрепиться султану.
— Я понял, ваше превосходительство, — сглотнув, ответил Людвиг.
— Сопровождать тебя будет четвёртая рота полка Шпрока. Капитан!
Из тени штабной палатки вышел человек, который казалось сошёл с гравюры из военного наставления. Отто Глайд был в начищенной до зеркального блеска кирасе. Как он умудрился сохранить её в таком состоянии оставалось загадкой. Взгляд был прямым и холодным, движения четкими и уверенными. Глайд был из тех офицеров, которые верили, что война — это математика, а дисциплина способна подчинить даже дьявола.
— Моя рота будет готова выступить к утру, ваше превосходительство! — отчеканил Глайд.
— Долго, Глайд. Поторопитесь, раненых оставите в обозе и выступайте как можно скорее. До заката вам надо убраться как можно дальше отсюда, а то ещё на недобитков нарвётесь.
Капитан лишь кивнул, отвесил изысканный поклон, решительно не вязавшийся с его суровым обликом и отправился к своим рейтарам.

Они выступили на спустя два часа. Рота кавалерийского полка согласно имперским уставам должна насчитывать восемьдесят восемь рейтар, шесть капрал, трёх сержантов и трёх офицеров. А так же два десятка обозниго люда. Но сейчас от роты осталось лишь полсотни усталых человек. Нельзя сказать, что Людвиг боялся. Но мрачные люди, не успевшие смыть со своих лиц пороховую гарь внушали смутное беспокойство. Они совсем не походили на блестящих всадников, которых юноша видел в столице.
— Не беспокойтесь, фон Бергер, — Глайд ехал с прямой спиной. — Мои рейтары — лучшие в полку Шпрока. Мы пройдём сквозь этот край, как раскалённый нож сквозь масло. Бирсцы разбиты и деморализованы.
— Вы слышали, о чем говорил селяне? О тенях таящихся в тени дубов? — спросил Людвиг, поежившись от вечерней прохлады.
Глайд сухо рассмеялся.
— Сказки. Кретьяне любят нагонять жути. Есть только сталь, свинец и дисциплина. Всё остальное — суеверия загорских свинопасов.
К полуночи они вошли в густой лес, который местные называли Волчьим долом. Он простирался на многие мили, до самых гор, за которыми покоилась империя. Степь и поля вгрызались в него со с юга, делая его похожим на рваное одеяло, так что загорские дороги ты ныряли в него, то вновь вырывались на простор. Тракт сузилася до узкой тропы, ветви деревьев переплелись над головами, закрывая небо. Тишина была такой плотной, что казалась осязаемой.

Людвиг отстал от капитана и оказался между двумя рейтарами, которым настрого приказали присматривать за адьютантом. Первый по имени Йохан, худой и подвижный человек, с лица которого не сходила мрачная полуусмешка то и дело стрелял глазами по кустам и деревьям. Второй, Альбрехт, сидел в седле неподвижно. Этот старый пёс войны со шрамом через всё лицо, презирал любого, кто не провёл в седле последние двадцать лет.
— Странно, — подал голос Йохан, ехавший позади Людвига. — Ни одной птицы. Даже сверчки заткнулись.
— Молчать в строю! — рявкнул Глайд. — Держать дистанцию!
В этот момент что-то изменилось. Воздух внезапно наполнился тяжёлым мускусным запахом. Впереди и с боков раздались звуки ломающихся, под чьи-мито тяжёлыми шагами ветвей.

— Стой! — скомандовал Глайд, вскидывая руку.
Из темноты леса не вылетели стрелы. Не раздалось выстрелов. Вместо этого из крон деревьев на колонну обрушились огромные, бесформенные тени.
Первым погиб капитан Глайд. Это произошло так быстро и обыденно, что Людвиг не успел осознать увиденное. Огромная серая фигура, похожая на волка, но размером с доброго быка, прыгнула прямо на капитана. Огромная пасть распахнулась и острые зубы невероятным образом прокусили шлем. Сталь, в которую так верил капитан, лопнула, как яичная скорлупа. Обезглавленное тело офицера ещё мгновение сидело в седле, фонтанируя кровью на зеркальную нагрудную пластину, а затем мешком рухнуло под копыта взбесившегося коня.

Раздался чей-то запоздалый крик:
— К бою!
Лошади, почуяв хищников, обезумели. Они вставали на дыбы, сбрасывая всадников прямо в лапы тварей, которые выныривали из тумана. Это были не волки. Людвиг видел в лунном свете их морды — огромные искажённые инфернальной яростью, с горящими жёлтыми глазами и пастями, полными кривых зубов.
— Назад! Назад, сукины дети! — Альбрехт, в отличие от остальных, не паниковал. Он выхватил пистоль и в упор разрядил его в прыгнувшую на него тварь. Пуля раздробила монстру челюсть, но тот лишь яростно взвыл.
— Уходим в овраг! — крикнул Йохан, хватая коня Людвига под уздцы. — Быстрее, если не хочешь здесь сдохнуть!
Четвёртая рота рейтарского полка Шпрока, перестала существовать за считанные минуты. Железная дисциплина Глайда оказалась бесполезна против теней древнего леса. Людвиг слышал хруст костей — звук, который он теперь не забудет никогда. Это был звук того, как бойцы прошедшие не одну компанию превращались в фарш.
Троица — Людвиг, Альбрехт и Йохан — прорвались сквозь кольцо, бросив своих товарищей на растерзание. Они неслись во весь опор, не разбирая дороги, пока хрип лошадей не стал угрожающим.
Когда они наконец остановились на покрытой лунным светом поляне, далеко за спиной ещё слышались затихающие крики.
Людвиг сполз с седла и упал на колени. Он долго и тяжело блевал под копыта своего коня.
— Где... где капитан Глайд? — прохрипел он, хотя сам видел его конец.
— Капитан Глайд сейчас доказывает червям, что у него была самая чистая кираса в имперской армии, — Альбрехт спокойно перезаряжал пистоль, его руки были тверды, движения чёткие. — Я всегда говорил: хорошие солдаты до тридцати не доживают. А Глайд был слишком хорошим. Война таких не любит.
— У нас осталась загнанные лошади, — Йохан с холодным расчетом осматривал снаряжение. — Из сотни выжили трое. А впереди еще несколько дней пути.
Людвиг поднял голову. На его лице, перепачканном грязью и рвотой, отразилось первое понимание слов маршала. Жестокость мира оказалась не пустыми философствованиями старого вояки. Она была самой сутью окружающего мира.
— Нам нужно доставить депешу, — тихо сказал он.
— Нам нужно выжить, — поправил его Альбрехт. — А депеша — это просто способ оправдать то, что мы ещё дышим, а тех бедоги - кивнул в сторону леса - тратят последние мгновенья своей жизни на крики и проклятья. Вставай, адъютант. Урок окончен. Начинается жизнь.
Они двинулись дальше, вглубь выжженной страны, где каждый куст мог оказаться врагом, а каждая тень монстром. И Людвиг уже начинал понимать, что единственный способ не стать жертвой — это самому стать хищником.

Выжженная земля

Рассвет над загорской равниной не принес тепла. Он лишь обнажил масштаб запустения. Туман, тяжёлый и серый, лениво полз над обгоревшими остовами деревьев, которые в сумерках казались скрюченными пальцами мертвецов, пытающихся выбраться из-под земли.
Людвиг ехал, покачиваясь в седле. Каждый шаг его коня отдавался тупой болью в пояснице. Его вчерашний холеный облик окончательно стерся: лицо покрыла корка из пыли и засохшей крови, а один рукав дорогого колета был разодран.

Когда дорога увела их на пару миль от проклятого леса всадники увидели деревню. Альбрехт с каким-то странным предвкушением негромко сказал:
— Кажется, господь услышал наши молитвы о завтраке. Или дьявол.
Впереди, в низине у пересохшего ручья, чернели остатки домов. Над ними не было дыма — всё, что могло гореть, сгорело ещё несколько дней назад. Это было поселение, попавшее в жернова между отступающими бирсцами и наступающими имперцами. Те, кто выжил после первых, обычно не переживали вторых.
— Это Холлокё, — хрипло произнёс Альбрехт, исходивший Загорье из конца в конец. — До войны здесь жило под сотню душ. Если нам повезёт, в подвалах осталось хоть немного овса. Если нет — будем жрать ремни.
Когда они въехали на единственную улицу, тишину нарушало только хлопанье оторванной ставни. Запах здесь был иным, чем на поле боя. Там пахло свежей резней, здесь — застарелым отчаянием и гнилью.
— Никого, — прошептал Людвиг, сжимая рукоять шпаги.
— Ошибаешься, — Альбрехт остановил коня и принюхался, как старый пёс. — Люди — как крысы. Когда дом горит, они забиваются в щели. Но они всё ещё здесь. Я слышу, как они ненавидят нас всматриваясь сквозь щели в досках.
Он резко выхватил пистоль и выстрелил в сторону покосившегося сарая. Пуля пробила дерево. Секунду ничего не происходило, а затем из тени послышался пронзительный женский крик.
Из руин начали выходить тени. Это были крестьяне, но в них почти не осталось человеческого. Грязные лохмотья вместо одежды, глаза, провалившиеся в глазницы, лица, серые от голода. Их было около десятка — старики и женщины. В руках они держали косы и тяжёлые колья.
— Уходите, — прохрипел старик, выступая вперёд. Его голос походил на шелест сухой травы. — Здесь ничего нет. Бирсцы забрали зерно, ваши люди забрали скот. Мы едим кору и землю. Уходите, или мы сдохнем вместе с вами.
Людвиг проговорил со смесью жалости и вины:
— Мы не причиним вам вреда, — начал он, стараясь придать голосу уверенность. — Мы выполняем важное поручение маршала. Нам нужны припасы и свежие кони. Мы заплатим...
Альбрехт коротко и зло рассмеялся:
— Заплатим? Чем? Обещаниями вечной жизни? У нас нет времени на дипломатию.
Он пришпорил коня, врезаясь в толпу крестьян. Те отпрянули, но старик не шелохнулся. Альбрехт свесился с седла, схватил его за шиворот и приставил к горлу окровавленный кинжал.
— Слушай меня, дед. Мне плевать на вашу кору. Я знаю, как устроена эта жизнь. Крестьянин скорее сгноит зерно под землёй, чем отдаст его солдату. Где схрон? Где овёс для коней?
— Нет... ничего... — прохрипел старик.
Альбрехт не раздумывая полоснул кинжалом по уху старика. Тот взвыл, обливаясь кровью. Женщины в толпе закричали, калека замахнулся косой, но Йохан, со скучающим видом, выстрелил ему в живот. Мужчина рухнул, катаясь в грязи.
— Прекратите! — вскричал Людвиг, выхватывая рапиру. — Альбрехт, это приказ! Оставь его!
Старый рейтар медленно повернул голову. Его единственный глаз светился холодным, расчётливым безумием.
— Приказ? — переспросил он. — Малец, ты всё ещё думаешь, что на тебе сверкающие латы благородного рыцаря? Посмотри на свои руки. Они в крови тех бедолаг, которых мы бросили в лесу. Ты жив только потому, что я и этот пройдоха Йохан умеем выживать луше чем окружающие. А для этого надо убивать! Если наши кони падут здесь, мы не доедем до переправы. Если мы не доедем — бирсцы вырежут ещё десять таких деревень. Твоя доброта — это смерть для тысяч. Твоя жестокость сегодня — это шанс для Империи завтра. Выбирай.
Людвиг замер. Логика Альбрехта была безупречной и страшной. Она была тем самым уроком, который дал ему дядя. Жестокость — это необходимость.
— Где зерно? — тише спросил Альбрехт, снова надавливая кинжалом на горло старика.
— В... в церкви... — всхлипнула одна из женщин, падая на колени. — Под алтарём. Только не убивайте его, он наш священник...
Альбрехт оттолкнул старика в грязь и кивнул Йохану. Тот ловко спрыгнул с коня и направился к церкви.
— Видишь, Людвиг? — Альбрехт вытер кинжал об обрывок знамени, валявшийся в пыли. — Страх работает лучше, чем талеры. Запомни это. Если ты хочешь повелевать людьми, ты должен дать им понять: ты страшнее любого дьявола, которого они могут вообразить.
Спустя полчаса сумки были набиты остатками затхлого овса и парой кусков засохшего сала. Кони жадно жевали, а троица всадников готовилась к отъезду.
Людвиг посмотрел на крестьян. Те стояли кругом вокруг раненого и священника. В их взглядах не было покорности. Там была черная, густая, как деготь, ненависть.
— Мы забрали у них последнее, — тихо сказал Людвиг, садясь в седло.
— Мы оставили им жизнь, — отозвался Йохан, привязывая мешок. — Это больше, чем оставили нам те твари в лесу.
Когда они уже выезжали из деревни, старый священник поднялся. Его лицо, залитое кровью, выглядело как маска мученика. Он не кричал проклятий. Он просто смотрел им вслед и тихо произнёс слова, которые расслышал только Людвиг:
— То, что вы сеете в землю этой страны, вернётся к вам. Кровь взывает к крови. Вы думаете, что волки в лесу — это ваше проклятие? Нет. Вы сами — своё проклятие. И вы не встретите рассвет, когда сталь, которую вы любите, обратится против вас.
Людвиг перекрестился. Рука его дрожала.
Они ехали молча несколько часов. Солнце начало клониться к закату, окрашивая равнину в зловещие багровые тона. Холодный ветер усиливался, принося со стороны болот странные звуки — не то завывание ветра, не то далёкий, многоголосый плач.
— Нам нужно найти место для ночлега, — сказал Альбрехт, оглядываясь. — В темноте на этих дорогах просыпается то, что не боится пуль.
— Вы верите в слова того старика? — спросил Людвиг.
— Я верю в то, что вижу, — отрезал рейтар. — А вижу я, что мы втроём посреди взбесившейся страны. И выжить нам будет не так-то и просто.
Вдруг Йохан резко остановил коня.
— Слышите?
Людвиг прислушался. Сзади, со стороны покинутой деревни, доносился странный шум. Это был не топот копыт и не крики людей. Это был ритмичный, низкий гул, похожий на удары огромного сердца. И с каждым ударом небо над горизонтом становилось всё темнее, словно наступала преждевременная ночь.
— Это они, — прошептал Йохан, и впервые в его голосе Людвиг услышал настоящий, неприкрытый ужас. — Они почуяли кровь. Альбрехт, твоя плата привлекла менял.
— В галоп! — рявкнул Альбрехт, вонзая шпоры в бока коня. — К лесу! Затеряемся среди деревьев!
Они неслись по выжженной земле, а за их спинами из теней разрушенной деревни вырывались серые клочья тумана, которые на скаку обретали плоть, когти и жёлтые, голодные глаза. Жестокость Альбрехта действительно сработала — она указала монстрам путь, оставив за собой след из боли и страха, по которому твари могли идти даже в полной темноте.
Принцип жестокость всегда обернётся против тебя начал действовать. Семена были давно посеяны, и настало время жатвы.

Тени в тумане
Тьма в волчьем доле была не просто отсутствием света. Она была живой, осязаемой субстанцией, пахнущей сырой землёй и старым железом. Когда солнце окончательно скрылось за зубчатым горизонтом, мир сузился до пятна света от единственного фонаря на седле Йохана. Тяжёлое, свистящие дыхание лошадей разрывало ночную тишину.
— Они не отстают, — прошептал Йохан, оборачиваясь.
Он больше не ухмылялся. Его лицо, обычно подвижное и живое, застыло, превратившись в восковую маску. В руках он сжимал четки — странное зрелище для человека, который ещё утром божился, что верит только в золото и быстрые ноги.
— Кони долго не протянут, — отозвался Альбрехт. Его голос был спокоен. Это был покой приговорённого. — Мы загнали их. Кровь в жилах превратилась в дёготь. Если не найдём укрытия, они сожрут нас прямо в сёдлах.
— Вон там! — Людвиг указал вперед.
Сквозь пелену тумана проступили очертания чего-то массивного. Это были руины небольшого аббатства, стоявшего на перепутье дорог. Его колокольня была снесена пушечным ядром, а стены зияли проломами, но это всё ещё был камень — единственное, что могло дать иллюзию защиты.
Они ворвались во внутренний двор, миновав тяжёлые, сорванные с петель ворота. Кони остановились, их ноги дрожали, а изо ртов шла пена.
— Баррикадируйте вход! — рявкнул Альбрехт, соскакивая на землю.
Людвиг и Йохан принялись стаскивать к пролому обломки скамей и старые телеги. Каждое движение отдавалось болью в измождённом теле адъютанта. Он посмотрел на свои руки чёрные от грязи и запёкшейся крови.
— Почему они преследуют именно нас? — спросил Людвиг, наваливаясь плечом на тяжелый брус. — В лесу была целая сотня. Там было больше мяса. Почему они шли за нами весь день?
Альбрехт, проверявший замок своего карабина, медленно поднял глаза на юношу.
— Ты еще не понял, парень? Дело не в мясе. Твари, что идут за нами, — это не просто голодные звери. Они — врачеватели этой земли. Загорье сейчас — это огромная гноящаяся рана. А мы... мы те, кто не даёт ей зажить.
— Ты слишком усложняешь, Альбрехт, — нервно перебил Йохан, зажигая факел. — Это просто волки-переростки. Мы их пристрелим, и дело с концом.
— Волки не умеют смеяться, Йохан, — отрезал старый рейтар. — А я слышал их смех, когда мы уезжали из той деревни. Ты пристрелил калеку, я порезал попа. Мы оставили за собой след из чистой, первородной ненависти. Для них этот запах — как маяк в море.
В этот момент снаружи, за стенами аббатства, воцарилась абсолютная тишина. Даже ветер перестал гудеть в проломах.
— Идут, — выдохнул Людвиг, выхватывая рапиру.
Первый удар пришёлся в заваленные ворота. Баррикада содрогнулась. Сверху, с остатков свода, посыпалась крошка. Затем раздался звук, от которого у Людвига зашевелились волосы на затылке. Это был скрежет когтей по камню — методичный, неторопливый.
— Они на стенах! — вскричал Йохан, вскидывая факел.
Сверху на них смотрели десятки жёлтых глаз. Существа не прыгали сразу. Они сидели на карнизах, словно горгульи, их длинные, узловатые тела были покрыты редкой, жёсткой шерстью. В свете факела Людвиг увидел одно из них совсем близко. У существа было почти человеческое лицо, но челюсти были вытянуты вперёд, а зубы росли в три ряда. На шее твари болтался обрывок кожаного ремешка — то, что когда-то было воротником или ладанкой.
— Боже милостивый... — прошептал Людвиг.
— Бог ушёл из этих мест вместе с первым обозом, — Альбрехт вскинул карабин и выстрелил.
Грохот в замкнутом пространстве был оглушительным. Тварь на стене дернулась, кувыркнулась и упала вниз, прямо к ногам Людвига. Она ещё была жива. Юноша занес рапиру, чтобы добить ее, но замер.
Тварь смотрела на него. В её глазах не было звериной ярости. Там была мука. Глубокая, вековая боль человека, запертого внутри монстра. Существо открыло пасть, и вместо воя из его горла вырвался хриплый, захлебывающийся звук, похожий на слово сжалься.
Людвиг замешкался. И этой секунды почти хватило. Тварь резко выбросила лапу, целясь в горло адъютанта.
Вспышка! Альбрехт наступил сапогом на голову монстра и вогнал кинжал ему в глаз.
— Не смотри им в глаза, малец! — прорычал он. — Это ловушка. Они вытягивают из тебя сомнения, как вши кровь. Убивай или умри!
Сверху посыпались остальные. Начался хаос. Йохан отстреливался из пистолей, пятясь к центру двора. Людвиг рубил направо и налево. Узкая и длинная рапира выкованная для дуэлей вязла в плотной шерсти, не причиняя тварям серьёзного вреда. Кровь существ была горячей и пахла гарью.
— К часовне! — скомандовал Альбрехт. — Там узкий вход! Будем держаться!
Они отступали, отбиваясь от наседающих теней. Людвиг видел, как одна из тварей вцепилась в плечо Альбрехта, прокусив кирасу, но рейтар даже не вскрикнул, просто пробил висок врага рукоятью шпаги.
В часовне Альбрехт увидел маленькую дверь и бросился к ней, увлекая остальных за собой. Они ввалились в тесную крипту, и Альбрехт захлопнул тяжёлую дубовую дверь, обитую железом. С той стороны тут же начали скрестись и биться.
— Мы в ловушке, — Йохан опустился на пол, тяжело дыша. Его факел догорал. — Кони остались там. Нам конец. Мы никогда не доберемся до переправы.
— Заткнись, крыса, — Альбрехт зажал рану на плече. Его лицо было бледным, но глаза горели лихорадочным блеском. — До рассвета осталась пара часов до рассвета.
Людвиг огляделся. Крипта была заполнена старыми саркофагами. На крышке ближайшего к нему лежал каменный рыцарь с мечом в руках. В тусклом свете факела казалось, что изваяние осуждающе смотрит на пришельцев.
— Это всё из-за деревни, — вдруг сказал Людвиг. Его голос дрожал. — Вы слышали? Та тварь... она просила милосердия.
— Милосердия? — Альбрехт горько усмехнулся. — Она хотела дотянуться до твоей глотки. Твоя доброта чуть не стоила нам жизни. На этой войне выживает только тот, кто вытравил в себе человека.
— А если нет? — Людвиг поднялся, чувствуя, как внутри него закипает холодная ярость. — Посмотрите на нас! Мы заперлись в могиле, мы бросили своих людей, мы ограбили голодных. Мы стали такими же, как эти твари снаружи. Мы уже мертвы, Альбрехт! Мы просто ещё не перестали ходить.
— Зато мы дышим. Это единственное, что имеет значение.
— Нет. Вот это письмо стоит тысяч жизней. Но если мы доставим его, став монстрами, то какую страну мы спасём? Страну монстров?
Внезапно удары в дверь прекратились. Наступила жуткая, давящая тишина. Снаружи раздался голос. Это не был вой или рычание. Это был человеческий голос — пустой, глубокий, лишенный всяких эмоций.
— Откройте... — произнёс голос. — Вы принесли нам дар. Мы чувствуем запах вашей боли. Она такая... сладкая.
Людвиг похолодел. Он узнал этот голос. Это был голос капитана Глайда.
— Это невозможно... — прошептал Йохан, вжимаясь в стену. — Я видел, как ему снесли голову. Я видел!
— Откройте, адъютант, — продолжал голос за дверью. — Маршал ждет. Вы ведь хотите выполнить приказ? Мы поможем вам. Мы сделаем вас частью чего-то большего, чем эта война. Мы не знаем страха. Не знаем голода. Только вечный голод...
Альбрехт вскинул карабин, целясь в дверь.
— Это морок. Не слушайте его!
— Людвиг... — голос стал вкрадчивым, почти родственным. — Помнишь, что говорил дядя? Жестокость — это необходимость. Мы — те, кто делает, то что должно. Ты же понял это тогда, в деревне. Выходи... получи награду.
Людвиг смотрел на дверь, и ему казалось, что дерево начинает медленно превращаться в гнилую плоть. Идея о том, что жестокость всегда возвращается, обретала своё страшное воплощение. Твари не просто ели путников — они питались оступившимися. Каждое злодеяние, совершенное ради высшей цели или выживания, делало их преследователей сильнее, крупнее, человечнее в своём ужасе.
— Мы не выйдем, — твердо сказал Людвиг, обращаясь к двери. — И мы доставим депешу.
— Тогда мы подождём. У вас осталось мало времени. Рассвет не принесёт вам спасения. Рассвет только покажет, во что вы превратились.
Альбрехт тяжело опустился на саркофаг. Его рана на плече начала чернеть.
— Послушай меня, малец, — тихо сказал он, и в его голосе впервые прорезалась человеческая слабость. — Если я начну... меняться... не медли. Шпагу в сердце. Это будет твой единственный акт милосердия, который я приму.
Людвиг посмотрел на старого воина, на дрожащего в углу Йохана и на окровавленный свиток. В эту ночь, в подвале заброшенного монастыря, адъютант Людвиг фон Бергер окончательно перестал быть мальчиком, мечтающим о славе. Он стал солдатом, который знал цену каждого шага. И цена эта была — его собственная душа.

Бурский дозор
Рассвет не принёс очищения. Он лишь сменил чернильную тьму на грязное, серое марево. Туман стал настолько густым, что в десяти шагах очертания предметов расплывались, превращаясь в причудливых чудовищ.
Людвиг проснулся от собственного вскрика. Ему снился капитан Глайд — безголовый, но каким-то образом отдающий приказы жестами окровавленных рук.
— Тсс... — Йохан зажал ему рот ладонью. — Тише. Они ушли. На время.
Людвиг огляделся. Крипта была залита холодным светом, проникавшим через узкие отдушины. Альбрехт сидел у стены, прислонившись затылком к камню. Его лицо было бледным, как у покойника, а вокруг раны на плече проступили чёрные, вздувшиеся вены, похожие на корни мёртвого дерева.
— Нам нужно идти, — голос Альбрехта был сухим и ломким. — Пока солнце хоть немного разгоняет мразь.
Они вышли из аббатства. Двор был пуст, если не считать их лошадей. Двое коней лежали мёртвыми, их бока были разорваны, но кости остались целы. Третий конь — крепкий гнедой Людвига — чудом уцелел, забившись в дальний угол конюшни, хотя его глаза были мутными от ужаса.
— Один конь на троих, — констатировал Йохан, поправляя сумку. — Теперь мы точно легкая добыча.
Они двинулись пешком, ведя коня в поводу. Дорога вела через низины, заросшие высокой травой и редким кустарником. Воздух был неподвижен. Внезапно Альбрехт остановился и поднял руку:
— Ложись.
Людвиг и Йохан нырнули в высокую сухую траву. Спустя мгновение сквозь туман донеслось ритмичное цоканье копыт и приглушённая иностранная речь. Это были не хриплые выкрики монстров. Это был человеческий язык. Гортанный, певучий и спокойный.
Бурский дозор.
Сквозь марево проступили фигуры пяти всадников. Это были сипахи в кольчугах поверх которых были наброшены тёмные плащи и некогда белых, а сейчас грязно-серых чалмах. Они ехали неспешно, их кони — поджарые степные скакуны — подозрительно дергали ушами.
— Пятеро, — прошептал Йохан. — У нас мой пистоль, карабин Альбрехта и шпаги. Если нападём первыми — шансы есть. Дадим залп и в рукопашную. Сдюжем.
Людвиг смотрел на бурсцев. Одному из них на вид было не больше восемнадцати — почти ровесник адъютанта. Юноша что-то тихо рассказывал старшему товарищу, и тот негромко смеялся. В этот момент они не казались неверными псами или воинами антихриста, о которых кричали священники при императорском дворе. Это были просто солдаты на чужой, страшной земле.
— Нет, — прошептал Людвиг. — Давайте подождем, пока пройдут. Нам нельзя рисковать депешей.
— Нам нужны их кони, — отрезал Альбрехт. Он уже взводил курок. — Без лошадей мы не дойдем до переправы к полудню. А если не дойдём — мост не взорвут. Выбирай, Людвиг: жизнь этих пятерых или победа в войне.
Слова маршала снова эхом отозвались в голове: жестокость защищает тебя, пока ты держишь её на поводке.
— Стреляй, — тихо сказал Людвиг, ему очень хотелось зажмуриться. Но нельзя.
Грохнул выстрел. Старший бурсцев, тот, что смеялся, просто повалился набок, выбитый из седла тяжёлой пулей. Остальные всадники мгновенно развернулись, выхватывая сабли, но Йохан уже разрядил свой пистоль, попав коню под молодым турком в грудь. Животное рухнуло, придавив наездника.
— Империя и император! — крикнул Альбрехт, выхватывая шпагу и бросаясь вперёд, несмотря на раненое плечо.
Завязалась короткая и яростная схватка. Турецкие воины были хороши в конной рубке, но неожиданная атака и отчаяние загнанных в угол рейтар сделали своё дело. Людвиг сам не заметил, как оказался в гуще боя. Рапира в его руке двигалась словно сама по себе. Когда бурсец замахнулся кривой саблей он стремительным выпадом вогнал клинок в горло противника.
Чужая кровь — горячая и солёная — брызнула ему на лицо.
Через минуту всё было кончено. Четверо бурсцев лежали мёртвыми. Пятый — тот самый юноша — пытался выбраться из-под убитой лошади. Его нога была сломана, а лицо искажено болью.
Альбрехт подошёл к нему, тяжело дыша. На его лице играла жуткая ухмылка:
— Хорошие лошадки. На них мы долетим до Рабы за час.
Юноша-бурсец смотрел на Людвига. В его глазах не было ненависти — только непонимание и мольба. Он что-то быстро заговорил на своём языке, протягивая руку.
— Он говорит, что у него дома мать, — перевёл Альбрехт, который за годы войн нахватался восточных слов. — И что он не хочет умирать в этой грязи.
— Оставьте его, — сказал Людвиг, вытирая рапиру об одежду убитого. — Он не боец. Мы забираем коней и уходим.
— Оставить? — Альбрехт обернулся. Чернота на его шее стала ещё заметнее, а глаза налились нездоровым жёлтым светом. — Если мы его оставим, его найдут свои. Или те, кто идёт за нами. Ты хочешь, чтобы он рассказал им, куда мы направились? Или ты хочешь, чтобы он мучился, пока его будут заживо жрать тени?
Альбрехт вытащил кинжал.
— Нет! — Людвиг преградил ему путь. — Это уже лишнее. Это не война, это бойня.
— Это милосердие, дурак! Посмотри вокруг!
Альбрехт указал на трупы бурсцев. Туман вокруг них начал странно вибрировать. Тени убитых словно не желали покидать тела, они растягивались, сгущались, превращаясь в ту самую серую хмарь, которая преследовала их ночью.
— Каждая смерть здесь питает их, — прохрипел Альбрехт. — Но быстрая смерть лучше, чем медленная агония. Чем больше боли, тем они сильнее. Если мы зарежем его быстро и без злобы — это будет дар.
Людвиг посмотрел на раненого. Тот, почувствовав перемену в атмосфере, затих. Он переводил взгляд с адъютанта на Альбрехта, и вдруг его лицо застыло от ужаса. Но он смотрел не на кинжал.
Он смотрел за спину Альбрехта.
Из тумана, бесшумно, как дым, начали выплывать фигуры. Но это были не волки. Это были те самые рейтары из сотни капитана Глайда. Их кирасы были разбиты, лица отсутствовали или были заменены звериными мордами, но они всё ещё сидели на своих мёртвых, ободранных лошадях. Впереди ехало нечто, на чем всё ещё болтался офицерский шарф.
— Бегом к коням! — закричал Йохан, первым вскакивая в седло турецкого скакуна.
Альбрехт не успел. Он замешкался, на мгновение схватившись за голову, словно борясь с приступом боли. В этот миг тот кто ещё вчера был капитаном Глайдом на полном скаку врезался в него.
Людвиг увидел, как Альбрехт взлетел в воздух. Но вместо того чтобы упасть, он словно зацепился за воздух. Твари окружили его плотным кольцом. Раздался не крик, а рык, переходящий в безумный хохот.
— Альбрехт! — Людвиг рванулся вперед, но Йохан схватил его за ворот колета и буквально затащил на коня:
— Ему уже не помочь! Посмотри на него!
Альбрехт стоял на ногах среди чудовищ. Его тело конвульсивно выгибалось. Чёрные вены на лице лопались, выпуская густую, дымящуюся субстанцию. Он больше не был человеком. Его ярость, его вера в то, что жестокость — это спасение, стали тем семенем, которое окончательно проросло.
Старый рейтар повернул голову к Людвигу. Его глаза теперь светились тем же жёлтым светом, что и у тварей в аббатстве. Он открыл рот, и голос, который был смесью человеческого хрипа и волчьего воя, произнёс:
— Скачи... адъютант... Доставь... свою... проклятую... бумагу...
Твари не тронули Альбрехта. Они приняли его. Теперь у них был новый вожак — тот, кто знал все слабости имперской армии, тот, кто посвятил убийствам всю свою жизнь.
Людвиг и Йохан неслись прочь, слыша за спиной топот призрачной кавалерии. Раненый бурсец остался лежать у дороги. Его крик — долгий, полный запредельного ужаса — преследовал их ещё несколько миль.
— Мы убили тех бурсцев, — задыхаясь от быстрого бега, крикнул Людвиг. — Это мы виноваты! Если бы пропустили их мимо...
— То сдохли бы от голода! Нет никакой вины. Есть только действие и результат. Альбрехт был прав в одном: на этой земле всё возвращается. Мы посеяли смерть — мы её и жнём.
Но Людвиг уже не слушал. Он прижимал к груди сумку с депешей. Теперь он понимал: депеша — это не спасение. Это цена. Цена, которую он платит чужими жизнями и собственной душой, чтобы маршал фон Трюдде мог добыл императору ещё одну победу.
Впереди показался блеск воды. Река Раба. И мост. Скоро его взорвут. И армия бурсцев будет идти вброд под имперские пули. Привычного врага осановят привычными способами. Все как всегда. Но Людвиг чувствовал, что за ними по пятам скачет не просто враг, а само воплощение их грехов, и у этого воплощения теперь было лицо его наставника.

Переправа через Рабу
Дождь превратил загорскую равнину в бездонный кисель. Кони вязли в грязи, их дыхание вырывалось из ноздрей густыми клубами пара. Людвиг фон Бергер больше не чувствовал пальцев ног, а его некогда роскошный колет превратился в тяжёлый, пропитанный водой саван.
Они ехали молча. От сотни осталось двое: старый пройдоха Йохан и молодой человек похоронивший в себе мальчика вместе с иллюзиями и мечтами.
Вблизи, сквозь серую хмарь, проступала тёмная лента реки. Раба вздулась от затяжных дождей, её воды бурлили, неся в себе обломки деревьев, трупы скота и — иногда — тела в мундирах, которые уже нельзя было опознать. Мост близ Стрижа был единственным шансом. Если он ещё стоял.
— Тише, — Йохан вдруг натянул поводья. — Слышишь?
Людвиг замер. Сначала он слышал только рев реки и стук собственного сердца. Но потом сквозь шум воды пробился другой звук. Скрежет. Словно огромный пес грыз кость, и этот звук усиливался эхом под сводами моста.
Они спешились и, ведя коней под уздцы, прокрались к высокому берегу.
Мост был цел, но заблокирован. Посреди настила стояла перевёрнутая крестьянская телега, вокруг которой в живописном беспорядке были разбросаны узлы, битая посуда и детские игрушки. И кровь. Она не смывалась дождём, она казалась темнее и гуще, чем обычно.
— Это не бурсцы, — прошептал Альбрехт, вынимая палаш. — бурсцы бы забрали лошадей и ценности. Здесь всё на месте. Кроме людей.
В этот момент из-за телеги вышло оно.
Это был человек. Точнее, он когда-то им был. На нем сохранились остатки кирасы и синего дублет одного из имперских полков — одного из тех, кто пропал из их сотни в первую ночь. Но лицо... нижняя челюсть была неестественно удлинена, кожа на щеках лопнула, обнажив гипертрофированные мышцы и жёлтые клыки. Глаза, налитые мертвенным золотом, смотрели на Людвига с мучительным узнаванием.
— Ганс? — выдохнул Людвиг, узнав в монстре молодого парня, который ещё недавно хвастался ему своей невестой в Линце.
Существо издало звук, средний между всхлипом и рычанием. Оно попыталось сделать шаг, но его задние ноги, теперь выгнутые назад, как у зверя, неуклюже скользнули по мокрым доскам.
— Это не Ганс. — голос Йохана был сух. — Это то, что бывает, когда земля нажирается человечины до рвоты. Война порождает чудовищ, но иногда она просто вытаскивает их из нас наружу.
С обеих сторон моста, из тумана и камышей, начали подниматься фигуры. Их было много. Целая стая. Одни были почти зверями, другие всё ещё носили одежду, сжимая в когтистых тяжёлые шпаги.
— Они не дают нам пройти, — понял Людвиг. — Они не просто охотятся. Они охраняют переправу.
— Они ждут, когда мы станем такими же. Сталь или шерсть. Третьего не дано. Либо ты умираешь человеком, либо живешь вечно в этой грязи.
Стая начала сжимать кольцо. Вожак двинулся вперёд. Он шёл на двух ногах, медленно и уверенно, волоча за собой тяжёлый двуручный меч, покрытый зазубринами. На его шее всё так же тускло поблескивал медный крест.
— Ты... — прохрипел вожак, глядя на Людвига. — Чистый... Маленький граф... Хочешь... домой?
Людвиг почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он выхватил пистоль, но его рука дрожала.
— Отдай... письмо... — существо протянуло лапу, на которой когти были длиннее кинжалов. — Нам... нужна... война. Больше... крови... больше... братьев...
В этот момент Людвиг понял истинный ужас происходящего. Эти существа не были врагами империи или султана. Они были детьми этой войны. Каждая сожжённая деревня, каждый вспоротый живот, каждая несправедливость, совершенная имперцами или бурсцами, питали эту силу. Они хотели, чтобы депеша не дошла? Нет. Они хотели, чтобы война продолжалась вечно, превращая всё Загорье в один бесконечный, залитый кровью лес.
— Йохан, — тихо сказал Людвиг. — Если я не дойду...
— Заткнись. Слушай меня. Когда я заору — скачи. Не оглядывайся. Даже если услышишь, как я молю о смерти — не оглядывайся. Доставь эту проклятую бумагу. Скажи ему, что мы воюем не с теми.
— Но их слишком много!
— А вот это уже не имеет никакого значения. Считают врагов те кто ещё надеются выжить.
Йохан выхватил пистоль и бросился вперёд, прямо в центр стаи.
Грохнули выстрелы. Йохан врезался в ряды монстров, его шпага описывал кровавые дуги. Он дрался с яростью человека, которому нечего терять, кроме своей души.
Людвиг замер на секунду, глядя, как рыжебородый вожак прыгнул на Йохана, и они оба покатились по настилу моста в клубе пыли и шерсти.
Людвиг вонзил шпоры в бока своего коня. Животное, обезумев от запаха хищников, рвануло с места. Он пролетел мимо свалки тел, перепрыгнул через опрокинутую телегу. Людвиг чувствовал, как когти царапают его сапог, слышал, как за спиной раздаётся хруст костей и страшный, нечеловеческий крик Йохан, который внезапно оборвался... и сменился жутким, гортанным хохотом.
Людвиг не обернулся. Он летел через мост, в темноту, в неизвестность, прижимая к груди кожаную сумку с приказом. Руку обожгло болью, дико закричал конь. Людвиг увидел огромную чёрно-рыжую тварь пытавшуюся остановить его. Каким-то чудом адъютанту удалось вогнтать рапиру ей в глотку. Путь был свободен. Людвиг пришпорил коня и они понеслись прочь.
Позади, над рекой, разнёсся протяжный вой. К нему присоединился второй, третий... И один из них, самый высокий и чистый, показался Людвигу до боли знакомым. Это был голос человека, который только что сбросил свою последнюю человеческую кожу.
Людвиг выскочил на другой берег. До лагеря Оверлини оставалось десять миль. Три по полю и семь миль через лесу, который теперь принадлежал не людям.

Рассвет
Лагерь графа Оверлини просыпался под бой барабанов. Это был звук цивилизации — чёткий, ритмичный, непреклонный. Здесь пахло кислым вином, дёгтем и свежевыпеченным хлебом. Порядок, дисциплина и вера в могущество империи должны были вытеснить ночной кошмар, но для Людвига фон Бергера этот мир больше не был настоящим.
Когда он въехал в расположение авангарда, часовые не сразу признали в нем офицера. Конь под ним рухнул замертво прямо у первой линии палаток, едва Людвиг коснулся земли.
Он шел через лагерь, пошатываясь, как пьяный. Солдаты расступались, глядя на его лохмотья, на пустые глаза и на пальцы, которые судорожно впились в кожаную сумку. На его лице запеклась чужая кровь — темная, почти черная.
— Депеша... — хрипел он, когда его перехватили адъютанты графа. — От маршала... Лично в руки.
Его привели в шатер Оверлини. Граф, человек с лицом философа и разумом математика, сидел над картами. Он взглянул на Людвига, и в его задумчивом взгляде на мгновение промелькнуло нечто похожее на жалость.
— Ваши спутники расположились в лагере? — тихо спросил граф.
— Я один, ваша светлость, — Людвиг положил сумку на стол. Его рука дрожала так сильно, что он едва не опрокинул чернильницу.
Оверлини вскрыл пакет, быстро пробежал глазами строки.
— Благодарю. Вы выполнили свой долг. Завтра мы дадим бой бурсцам на берегах Рабы. Ваше донесение — основа будущей победы. Император узнает о вашем героизме.
Граф кивнул слуге, чтобы тот налил Людвигу вина, и снова погрузился в расчет будующей баталии. Для него война была шахматной партией.
Людвиг взял кубок, но не смог сделать ни глотка. Он смотрел на карту, на аккуратные значки полков, и видел не их. Он видел туман. Он видел монастырский двор, залитый кровью, и Ганса, чьи кости выгибались под кожей. Он слышал смех рыжебородого существа.
— Ваша Светлость... — голос Людвига сорвался. — Там, в лесах... Это не бурсцы. И не мы.
Оверлини поднял голову. В его глазах отражалось пламя свечи.
— Я знаю о слухах, фон Бергер. Крестьяне всегда видят чертей, когда их хаты горят. Война — это болезнь разума. Отдохните. Завтра вы увидите, нас ждёт тяжелей бой, а умирать за миг до победы немного печально.
Людвиг вышел из шатра. Солнце наконец пробилось сквозь тучи, освещая долину. Тысячи солдат строились в каре, блестели кирасы, развевались чёрные знамёна с золотыми орлами. Это была мощь великой империи.
Он подошел к лохани с водой, чтобы смыть грязь. Он опустил руки в ледяную воду и долго смотрел на свое отражение.
Из зеркальной глади на него смотрел старик. В семнадцать лет у Людвига были белые, как снег, пряди в волосах. Но не это заставило его замереть.
Он почувствовал зуд. Странный, невыносимый зуд под кожей предплечий. Там, где вчера его коснулись когтями на мосту.
Людвиг задрал рукав. Рана затянулась неестественно быстро. На месте глубоких борозд кожа стала грубой, серой, и из пор пробивались жесткие, похожие на конский волос, рыжие щетинки.
Он поднял глаза и посмотрел на горизонт, туда, где за рекой чернели вековые леса Загорья. Оттуда, из самой чащи, донёсся едва слышный звук. Для обычного человека это был просто порыв ветра. Но Людвиг услышал зов. Торжествующий, голодный вой Альбрехта.
Людвиг посмотрел на свои руки. Его пальцы удлинились, ногти стали тёмными и твёрдыми, как рог.
Завтра начнётся великая битва. Тысячи людей сойдутся в смертельной схватке. Будет много боли. Будет много ярости. Будет много крови.
Людвиг фон Бергер, адъютант и герой, медленно опустил рукав. Он больше не боялся завтрашнего дня. Он ждал его. Ведь война — это не только смерть. Война — это колыбель для тех, кто готов сменить сталь на клыки, а кирасы на шерсть.
Он почувствовал, как во рту стало тесно от растущих зубов, что отныне были острее стали и впервые за долгое время улыбнулся.
Над Рабой вставало кровавое солнце новой эпохи.