Острие

— Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Маленький мальчик распахнул глазёнки и вздёрнул носик, уверенно глядя в камеру.

— Космонавтом!

«Космонавтом…»

Эрих Кастанеда сразу вспомнил это круглощёкое лицо, хотя парень успел подрасти с той злополучной телепередачи. Помнил его имя: Закари Глейдан. Только вот космонавтом ему уже не стать. И вообще… не стать никем. Разве что трупом. Звонкий голосок мальчика эхом звучал в мозгу учёного, когда он проверял, как закреплены ремни иммобилизации на обманчиво-хрупком и стройном теле ребёнка. Когда взвешивал на лабораторных весах порцию вещества, что запустит в этом маленьком теле бурный, неуправляемый процесс… Процесс, обуздать который так и не удалось за четыре долгих года. Держаться. Держаться. Дышать. Работать. Убить в себе… человечность. Со стороны казалось, он давно уже её убил. А может, просто привык притворяться? И теперь это воспоминание о передаче, как лакмусовая бумажка, проявило всё ещё запертые в глубине души чувства. Но горящие предвкушением красноватые глазки маньяка снова наблюдали из-за стекла за работой гениального раба. Не спрячешься.

Возможно ли в принципе обуздать элькса-реакцию? Кастанеда не знал. До сих пор не знал. Жила ли в его сердце хоть малейшая надежда на успешный результат эксперимента? Практически никакой. А в этом конкретном эксперименте – никакой вовсе. Они с ассистентами пробовали убирать непрерывно выделяющийся в чудовищных количествах металл, который неизменно убивал объект эксперимента, с помощью разного рода гемосорбционных колонок. Первые из этих конструкций оказались недостаточно эффективны. Потом – слишком эффективны. Кое-что изменилось: причина смерти. Если прежде смерть наступала в результате механического повреждения жизненно важных структур организма отложениями металла, то в последних экспериментах всё указывало на энергетическое истощение. По всей видимости, хотя механизм металлосекреции в элькса-изменённом организме оставался неизвестен науке, данный процесс требовал от него высоких энергетических затрат. Искусственное откачивание металла заставляло организм объекта производить его всё больше и больше… в итоге он попросту не справлялся. Сердце останавливалось, хотя и не было повреждено. Мозг умирал. Кастанеда пытался держать металлофазу объекта на уровне, не слишком низком, но и не столь высоком, чтобы вызвать критические повреждения. Бесполезно. Та же картина, хотя и несколько позже. Нельзя откачивать металл…

Сколько жертв уже потребовал этот чудовищный эксперимент? Эрих перестал считать. Пятнадцать? Двадцать? Больше?.. Один дьявол знает, как генералу удавалось скрывать концы в воду с таким количеством пропавших детей. Вероятно, в ход шли самые грязные способы.

И вот теперь… третья причина смерти.

— Асистолия, профессор, – голос ассистента по ту сторону ткани пространства. – Будем реанимировать?

Эрих извлёк инструмент из тела объекта, бросил его в лоток и, сняв перчатки, отстранённо махнул рукой. Он долго искал на мониторе наблюдения, что всё-таки случилось, и наконец вынес вердикт. Маленький Зак погиб не от металлоконденсации. Не от энергетического истощения. Он погиб от шока. А если бы его не похитили, если бы не ввели ему эльксаген… возможно, он мог бы стать космонавтом.

Спустившись на самый нижний этаж военной базы, Эрих шёл по полутёмным коридорам, освещённым красноватым светом неоновых ламп, вдоль стальных решёток, сгорбившись и сунув руки в карман. Прислонился к каменной стене у одной из пустых камер, запрокинув голову. Его трясло, и ноги слабо справлялись со своей основной задачей. Хотя он вроде и убил в себе человечность за долгие годы служения генералу, похоже было, что он лишь загнал её вглубь. Возможно ли вообще привыкнуть к зверствам, или это такая же бредовая идея, как сделать киборга из умирающего на столе ребёнка?

Кастанеда старался не смотреть в зеркало: отражение его изменилось не в лучшую сторону. Но иногда это замечали окружающие. Шушукались в стороне. И даже спрашивали прямо: «Профессор, вы нездоровы? Вы, наверное, не высыпаетесь?» «Нет! Это моё обычное лицо!» Теперь.

В дальней стене пустующей темницы располагалась дверь…

— Таня… Ты меня слышишь?

Большое окно в стене зияло ещё более тёмным прямоугольником на фоне полумрака темницы. Эрих знал, что за каменной стеной никого нет, но всё равно обращался к возлюбленной, будто она могла услышать… не с обратной стороны двери, а с той, откуда не возвращаются.

— Выполнять проникающие процедуры тоже нельзя, – проговорил Эрих вслух, не стыдясь и не боясь случайных свидетелей. – Я пробовал специальный реагент, чтоб растворять отложения металла. Но его надо подавать локально, чтобы омыть неспецифические очаги. Пытался лигировать повреждённые сосуды… Болевой шок. Он не выдержал операции, Таня, ведь анестетики не действуют… Я так стараюсь! Но если бы хоть что-нибудь сработало! Хоть что-то… Этот маньяк всё ещё надеется сделать чёртовых боевых киборгов… из детей-пант! А я не знаю даже, как оставить их в живых… Они умирают… всегда… Эти ребята не виноваты, что родились с этим проклятым… потенциалом… Они просто… дети!

Учёный всхлипнул, достал из кармана мелок и заскрипел им по каменной стенке темницы, продолжая бессмысленный ряд из единиц и нулей. Когда-то эти цифры имели смысл. Имели значение. Теперь – это всего лишь способ расслабиться, сбросить нервное напряжение. Некоторые для этого курят. Другие грызут ногти. А Эрих привык скрипеть мелом по стене… Или палкой по земле водить, что подвернётся под руку.

В парке за корпусами Института, где когда-то учился и работал Эрих Кастанеда, в те незапамятные, кажущиеся сейчас мифом времена свободы и справедливости была организована занятная детская площадка. Влюблённые аспиранты обожали качаться там на огромных качелях с металлической лодочкой. Казалось, будто летучий корабль взмывает в небеса! Те времена ушли безвозвратно, но подсознание учёного всё ещё тосковало по ним. И возвращалось туда во снах.

Звонкий Танин смех, щебетание птиц в ветвях цветущих деревьев вокруг, смех детей… и их летучий корабль. Был ли во сне аромат яблонь? Прикосновение ветерка к телу? Или одни лишь картинки – Эрих не помнил. Не важно. Земля под качелями внезапно провалилась, точно под тоненькой коркой почвы вдруг оказалась бездонная чёрная пропасть. Корка не выдержала, облупилась, осыпалась, как иссохшаяся сброшенная кожа змеи… Эрих в ужасе схватился за металлические трубы, но тут сами качели начали разваливаться, будто их съедала с невероятной скоростью распространившаяся ржавчина. Лодочка разваливалась на фрагменты, которые падали вниз, в черноту…

— Таня!

Платье любимой мелькнуло, взмахнули беспомощно белокожие руки, волосы взметнулись кверху… Её не стало, а Эрих остался стоять на одной лишь перекладине, сохранившейся от лодочки. Ощущая абсолютную, сокрушительную беспомощность. Как и всегда по жизни.

Он видел лица детей, когда они проваливались в бездну. Видел каждое лицо, и помнил каждое. Хотя наяву казалось, что даже потерял им счёт. Первый из замученных ради эксперимента «Эльксарим» детей даже не был пантой – но и с ним Эрих встретился в этом кошмаре. Мальчик, который говорил о собаке… Девочка, что молчала и тихо плакала… Мальчик, что бился в истерике и угрожал… Тот, у которого была пушка Гаусса. У которого были странные провода под кожей. Девочка с выпавшими волосами. Мальчик с серебристым металлоконденсатом по всей поверхности тела. Мальчик, у которого вытекли глаза. И Зак, который мечтал стать космонавтом. Все они были здесь. Их лица искажались, превращаясь в обезображенные элькса-мутацией лица мертвецов. Серые, безжизненные, исчерченные прослойками светлого металла, что мерцал в пожирающей всё темноте. Искажённые ужасом и болью. С уродливыми серебристыми подтёками, залепившими глазки и носики… Они отправились следом за девушкой.

«Я никогда больше не встречусь с Таней. Она сейчас на небесах. А мне уготован – ад».

Эрих просыпался от собственного крика. Падал с кровати на пол, захлёбывался рыданиями. Царапал ногтями линолеум на полу. Это было единственное время суток, когда он не мог упрятать своего безумия. Эти сны. Чудовищные сны. Только в них ещё остались живые чувства. Всё остальное время дня лицо Кастанеды больше походило на маску. Никто из ассистентов не видел, чтобы профессор плакал. Или улыбался. Или сердился. И каждый, должно быть, гадал, что у него в груди: камень или лёд. Они видели исследователя за работой. Для которого дети-панты были – объектами.

Когда он, собственно, успел стать профессором? Похоже, что это была такая попытка поощрения от генерала. Нелепая подачка, которой он пытался, что ли, порадовать его? Или прикрыть свою вину, дабы в собственных глазах обелиться – вот, какой я щедрый! Поощряю талантливого учёного. Тьфу… Выглядело насмешкой: Эриху не нужны были никакие звания. Ему давно уже не было нужно ничего. Вообще ничего. Он уже всё потерял.

— Я помогу, профессор! – прозвучало злополучное звание из уст ассистента, подвернувшегося под руку.

Нужно было перенести коробки с новым оборудованием для операционной, которые военные небрежно покидали в холле. У них достаточный уровень доступа на базе, могли бы и донести до места… Теперь вот приходится корячиться учёным.

— В вашем возрасте не стоит таскать тяжёлое, – заботливо проговорил ассистент.

«В возрасте?» – отозвалось в голове у Кастанеды. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы подсчитать собственные годы. «Какой возраст? Мне всего тридцать три…» Он даже усомнился, правильно ли посчитал, перепроверил ещё раз. А ведь десять лет уже прошло… В голове не укладывалась такая колоссальная цифра. Времени он больше не замечал. Вся жизнь слилась в единый массив, в котором из событий были только бесконечные, бессмысленные исследования…

— А вы когда-нибудь плавали здесь?

Как же здорово выглядел этот крепкий молодой военный, особенно когда разделся, оставшись в одних только плавках, поясной сумочке и кепарике посреди побережья. Эрих поглядел на его поджарую фигуру снизу вверх: в меру развитые мускулы, несмотря на худощавое в целом сложение, уверенная, развёрнутая осанка.

— А мы разве плавать сюда пришли? – переспросил исследователь осторожно.

— А разве нет? Я проведу вас в пещеру, и там вы сможете заняться исследованием, – разъяснил ему юноша, добродушно взглянув из-под густых, песочного оттенка бровей.

— По воде?..

— Ну что вы, не бойтесь!

Парень уже ступил на скользкие камни у подножия скалы и протянул профессору руку. Пришлось всё-таки разуться, засучить брюки и ввязаться в рискованную авантюру. Прохладная морская вода омывала босые ноги, солнце искрилось, играло в волнах, неповторимой свежести бриз подувал со стороны океана, и весёлость молодого военного как будто бы отражала настроение природы вокруг. Эрих чувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Он всегда недоумевал, как может природа аномальной зоны Гаттария быть такой прекрасной, такой… буйствующе живой? Ему казалось прежде, что «аномальная зона» означает гибельную местность, где всё умирает… Но Гаттария цвела. Хотя, определённо, отличалась от всех прочих мест на Земле. Это был непревзойдённой живописности курорт! И люди на полуострове наслаждались им… Они не заслужили соседства с военной базой генерала, не заслужили всех этих чудовищных пыток…

Наконец, пару раз искупавшись в волнах и испачкав солью одежду, учёный и военный добрались-таки до пещеры. Месторождение важнейшего для эксперимента «Эльксарим» минерала – эльксагена – находилось на океанском дне, и глубина залегания его составляла около сотни метров под толщей воды. Там его и добывали. Но не лишним было проверить, нет ли его отложений в прибрежной зоне, в частности, в нескольких омываемых морскою водой пещерах. Кастанеда мог бы доверить это задание подчинённым – но предпочёл выбраться и сам. Природа Гаттарии, несмотря на весь диссонанс ситуации, дарила ему покой. Возможность отвлечься от ужасов повседневности. Профессор закрепил на лбу обод с фонариком, и оба гостя углубились в темноту пещеры.

Кропотливое обследование сводов показало: месторождений эльксагена нет.

— Ничего? – снова переспросил военный.

— Ничего.

Он почесал гладко выбритый подбородок, рассматривая неровности стен в свете одинокого проникающего сверху луча. Слова реверберировали здесь сложным эхом.

— А это правда, что он… живой? – вдруг поинтересовался юноша.

Эрих поднял глаза.

— Эльксаген? Не совсем. Это отмершие колонии металлообразующего микроба. Водоросли, если точнее. Мы предполагаем, что в зоне могут возникнуть и другие подобные мутанты. Другие микроорганизмы.

— Это так… потрясающе, – прозвучал тихий шёпот.

В глазах молодого солдата заискрился восторг, и Эрих почувствовал в животе спазм. Этот взгляд… напомнил ему маниакальную одержимость в глазах генерала.

— Лейтенант… извините, я всё время забываю, – попытался обратиться он к парню.

— Лихтенберг, – снова улыбнулся военный. – Вы можете называть меня просто Юнг.

— Лейтенант Лихтенберг, вы в курсе насчёт того… в чём состоит основная направленность нашей, гаттарийской базы? – осторожно спросил тогда Эрих.

— Эксперимент «Эльксарим»? Конечно! – бодро ответил лейтенант. – Создание «органического» киборга из детей-мутантов.

— И вас это… действительно увлекает? Другие, я знаю, просто боятся генерала и его власти. Но вы как будто… А ведь вы кажетесь добрым человеком… Юнг.

Вместо ответа военный тронул Кастанеду за плечо и приложил палец к губам. Эрих и сам уже слышал эхо приближающегося топота ног.

— Мы не одни.

Как назло, рядом не оказалось никаких углов, за которыми можно было спрятаться – а топот был уже слишком близко, чтобы отступить. Из-за поворота появились огни фонарей, и возник…

— Эрих?!

Молодой учитель в очках и спортивном купальном костюме остановился и, заведя руку за спину, остановил группу детей за собой.

— Что ты здесь забыл, убийца?! Это наше место.

Эрих не знал, что сказать. Он сгорбился ещё больше, опустил голову и просто развернулся, приготовившись уходить. Но вдруг кто-то схватил его за руку. Учёный обернулся и встретил искажённый скорбью взгляд учителя.

— Не возвращайся туда, брат!

Это было так неожиданно, что у Эриха глаза на лоб полезли.

— Рихард, отпусти, я пойду.

— Не надо, умоляю тебя! Приходи лучше к нам, ты увидишь, эти ребята такие славные! Их тренировать одно удовольствие, ты тоже сможешь помочь…

— Ты разве не называл меня только что убийцей?

— Это прошлое... Пойми меня, брат, ты вовсе не обязан продолжать этот ужас. Ты можешь остановиться!

Но Эрих отвернулся и не поднимал больше глаз.

— Нет, – сухо отрезал он. – Не могу. По мне геенна огненная плачет. Всё, что мне осталось в этом мире, это эксперимент «Эльксарим».

— Пойдёмте, профессор Кастанеда, – Лихтенберг отстранил младшего брата, окинув испепеляющим взглядом, и проводил обречённо согнувшегося учёного к выходу из грота.

— Ты не обязан подчиняться! Мы сможем тебя защитить! – неслось им вослед раскатистое эхо. — Ну как хочешь, вали! Будь ты проклят… Ты добровольно подписался на это!

Солнце снаружи клонилось к закату. Изумительно насыщенные алый, малиновый, розовый, оранжевый цвета расчертили полосами небо над аномальным полуостровом. Эрих Кастанеда сидел прямо на камнях, так что ступни его окатывало то и дело набегающей волной прибоя, и мечтал о том, чтобы сгореть на этом небесном костре.

— А вы, – обратился к нему Юнг Лихтенберг, вызвав транспорт по рации, – что думаете об эксперименте «Эльксарим»?

— Это чистое безумие, – проговорил Эрих. – Зверские убийства. Жестокость. Да к тому же лишённая всякого смысла… Это всё равно невозможно…

— Тогда что вы думаете… об эволюции жизни на Земле?

Внезапная провокация заставила Эриха растеряться, поднять глаза и взглянуть в лицо лейтенанту.

— Вы знаете, сколько глобальных вымираний было в истории жизни? Что это? Зверские убийства? Жестокость? – продолжил говорить Юнг, направив испытующий взгляд в небо перед собой. – И ведь за каждым таким вымиранием следовал настоящий взрыв разнообразия новых существ, каких не бывало прежде!

В руке его возник вдруг мелок и принялся прорисовывать белую линию на большом плоском камне. Линия сперва вела ровно, а потом обвалилась вниз острым пиком, после чего снова резко устремилась наверх.

— Представьте, что это график, к примеру… численности видов. Вот здесь, – Юнг указал на пик, направленный книзу, – произошло вымирание. А потом новый расцвет. Как бы вы назвали эту точку?

— Ну… Минимум, – тихо ответил Эрих.

— Хорошо, минимум.

Юнг повторил и вдруг перевернул камень.

— А теперь… Допустим, пусть это график количества смертей. Вымираний. Всё больше боли, страданий, смертей… и вот, теперь это максимум! Острие.

Он вынул из поясной сумки складной нож и продемонстрировал учёному его лезвие. Коснулся его осторожно пальцем. Отблеск заката сверкнул на заточенной стали.

— Вы ведь слышали о загадке возникновения жизни, профессор? Если предположить, что жизнь на Земле зародилась в результате череды случайностей, и попытаться рассчитать вероятность такого события, то окажется… что это невозможно! Представьте себе сами: все эти нестабильные биомолекулы должны оказаться вместе, чтобы сформировать живую клетку. И даже не в масштабе геологических эпох, а прямо в моменте! На острие. Это на самом деле невероятное событие. Но я верю, что жизни необходимо вмешательство… разума. Какая-то высшая воля, интеллект… Чей-то дизайн нужен был жизни не только в момент зарождения, но и каждый раз, чтобы преодолеть острие.

Он обернулся, и Эрих вновь поймал на себе тот же маниакальный взгляд. Но теперь он уловил отличие: взгляд Лихтенберга был невинен. Прозрачен и чист, как утренняя роса. Это был взгляд наивного юнца.

— Не кажется ли вам, профессор Кастанеда, – проговорил этот юнец, – что мы сейчас находимся как раз… на острие? И вся эта боль, все страдания нужны для того, чтобы… перейти рубеж в новую жизнь?

«Разум… – отозвалось в голове исследователя, оставив отпечаток. – Дизайн».

— Лейтенант Лихтенберг… – сказал он, наконец. – Почему вы военный, а не учёный? С такими интересами…

Улыбка на лице Юнга расплылась ещё шире, и нос его, с аристократической немецкой горбинкой, горделиво задрался, а рука демонстративно махнула ножом.

— Учёными должны становиться избранные. А я лучше стану мечом, который защитит настоящих гениев, таких, как вы. И господин генерал.

Эриха передёрнуло, когда в проникновенной речи Юнга вдруг всплыло его звание. «Ох, лейтенант… Как же вы заблуждаетесь. Нельзя оправдывать убийства и насилие помощью природе. Должно быть, вы ещё слишком молоды, чтобы понять это. А уж генерал – точно не тот, кого следует защищать». Ему даже стало жаль этого юного идеалиста. Но кое-что из сказанных им слов по-прежнему свербило в мозгу. Волновало. Как будто догадка вертелась совсем рядом… Но потребовалось время, чтобы вытащить её на свет, как засевшую внутри митохондрии скрытую мутацию. «Интеллект. Дизайн».

Близился очередной эксперимент. Как и обычно, у Эриха не было никаких дельных мыслей по поводу метода его проведения, и он вдруг решился… на кое-что принципиально новое. Провокационная, кажущаяся нелепой идея.

— В чём состоит цель эксперимента? – рассуждал Кастанеда перед подчинёнными, собравшимися на инструктаж. – Мы хотим создать киборга. Допустим, что организм панты выделяет металлы и откладывает их именно с этой целью: получить кибернетические детали. Мы уже видели множество различных зачатков таких деталей в телах погибших пант. Но полностью сформировать их они почему-то не могут. Так почему бы нам не сосредоточиться сразу на этой цели и не помочь организму объекта? Итак, что мы будем делать. Как только видим на мониторе формирующийся зачаток специфической конденсации, быстро моделируем что-то подобное и имплантируем подходящую деталь. Не произвольную, а именно такую, что подойдёт под индивидуальную конфигурацию объекта.

Он замолчал, и в аудитории воцарилась обескураженная тишина.

— Профессор, но разве все прошлые годы вы не пытались сделать прямо противоположное? – в недоумении переспросил ассистент. – Избавиться от излишков металла. А теперь говорите… имплантировать?

— У вас есть идеи получше? Чем мы будем заниматься завтра на эксперименте? – сухо переспросил Эрих. – Откачивание металла не работает.

***

— Металл падает, – раздался обескураженный голос следящего за жизненными показателями.

Эрих подошёл к операционному столу и взялся за деталь, которую полминуты назад просто прислонил к ноге мутирующего панты, предварительно сделав на его коже пару надрезов для верности. Попытался убрать деталь с тела объекта. Ещё раз попытался.

— Ну что? Почему вы её не уберёте?

— Не могу.

Профессор стоял, держа мальчика за ногу и глядя перед собой расширившимися глазами.

— Прижилась, – произнёс он наконец. – Она прижилась.

Такого не ожидал никто. Буквально каждый участник эксперимента, включая самого Кастанеду, был уверен, что идея – полная ерунда. Тем более назвать эту нехитрую процедуру «имплантированием»… просто смешно! Однако случилось невероятное. Не с первого раза, но организм панты принял внедрённый ассистентами имплантант. На экране мониторинга Шельера можно было наблюдать, как деталь постепенно прирастает к телу за счёт конденсации собственного металла организма. Детали вставали на место одна за другой. И с каждой, сегмент за сегментом, рушился заколдованный круг, в который был заточён Эрих на долгие десять лет. Деталь за деталью. Всё ниже металл в крови. Всё стабильнее жизненные функции. Динамика, предсказать которую не мог никто ещё вчера.

— Профессор, он потерял сознание.

— Мы что… закончили? – послышались откуда-то извне несмелые голоса ассистентов.

— Успех?..

— Успех?!

— УСПЕХ!!!

Эрих подошёл к кушетке, на которой недвижно лежало тело юного киборга. Сел на крутящийся стул. Обхватил голову руками и заплакал.

***

— Я хотел бы видеть лейтенанта… Опять забыл, как его зовут. Такой молодой немец с длинной фамилией…

Генерал взглянул на своего ведущего учёного и взял за руку мальчика, пришедшего с ним. Эрих всё не мог на него налюбоваться: совершенно чистое личико, никаких уродливо застывших подтёков: металл прекрасно перераспределился, и его даже не понадобилось откачивать. Оказалось достаточным лишь немного помочь организму, направив конденсацию в нужное место. Импланты киборга мерцали в свете софитов.

— Этот юнец Лихтенберг? – переспросил военачальник. – Его на днях перебазировали в другую часть. Такой энергичный был малый. И тебе понравился, да? Пошли, Орис.

«Жаль. Он так и не узнал, как мы преодолели… острие. Быть может, ещё увижу его в будущем?» – подумал Эрих. Пожалуй, это была первая надежда Эриха на будущее за последние десять лет. Он глядел вослед первому эльксариму на Земле, уходящему за руку с генералом. Ловил взглядом отблеск света на удлинённых лезвиях, что отходили от суставов ребёнка.

— Эй, Кастанеда! – генерал обернулся и кивнул ему головой. – Чего ворон считаем, марш на полигон.