Остров

Парламентёр приходит на рассвете – важные дела следует начинать с утра. Оговаривался только день встречи, не время.

Один. Он шагает в ранней тишине по пустому растрескавшемуся шоссе. «Летающий глаз» видит его болид, что брошен пустым на обочине в тени зеленых крон посадки – двери так и остались открытыми – у самой пограничной линии, за которой начинается карантинная зона. Два километра пешком.

Вчера Председатель сам приехал ко мне домой.

– Гайя хочет с тобой поговорить.

– Со мной?

– Да, Руслан. Да, дорогой друг. Мы переспрашивали – это не ошибка.

– И что ей нужно лично от меня?

– Без подробностей. Какое-то предложение. Очень нам интересное – на этом был особый акцент.

– Надо же, какая интрига. Не помню, чтобы Она переходила на персоналии.

Председатель похлопал меня по плечу (похоже, мысленно посмеиваясь):

– Самое время задуматься о былых делишках. У тебя целая ночь впереди: поразмыслишь, что к чему, может, вспомнишь, где успел наследить.

– Да я ума не приложу…

Парламентер, определенно, сейчас в глубоком оффлайне. Не знаю, что чувствует элемент, оторванный от сиськи Пансоциума, особенно, когда "дисконнект" происходит не резко. Тех из них, кто, придя без приглашения, попадали в «периметр Фарадея», трясло изрядно – потеря большинства когнитивных надстроек и все такое... Получается не совсем овощ, но жалобно скулит и задевает все углы на пути.

Мужского пола. Короткие светлые волосы, плотное сложение. Джинсы, легкая коричневая куртка поверх белой футболки без рисунка. Этот тип здесь впервые – гайины посланники порой меняются (обычно, едва успеваешь к кому-то привыкнуть). Вероятно, ротация нужна для того, чтобы мы не научились водить кого-то из «автономных элементов» за нос.

Несколько раз я участвовал в переговорах с «той стороной». Может, Гайе просто понравилось вести со мной дела?

– Хорошее утро сегодня, – говорит «элемент», останавливаясь в метре передо мной.

Да, приятная прохлада, чистое синее небо, легкий шелест листьев в сквере. Часа через два, когда солнце уверенно поползёт к зениту, на улице станет невыносимо. Я не протягиваю ему руки, он мне – тоже. Я ещё, пожалуй, заставил бы его окунуть руки в банку с изопропиловым спиртом, но протокол того пока не требует.

В ответ, открываю перед ним калитку, изобразив приглашающий жест.

– Прошу.

Мы в условно нейтральной зоне – на пограничной полосе. Вернее, это наша территория, но сюда всё же пускают представителей «той стороны». Местечковый Пханмунджом[2]. Здесь все атрибуты той самой ДМЗ: забор с колючей проволокой, длинные серые домики для переговоров, сквер, КПП – один вход, один выход. К нескольким мачтам привязаны протянутые к земле верёвки, на которые нанизаны болтающиеся на ветру разноцветные тряпки: флаги с тех времён, когда государства существовали как таковые. Не без абсурда, естественно: есть даже баннеры тех стран, которые исчезли с карты более века назад: Таганьика, Сиам, Австро-Венгрия; есть чуть меньше – СССР, Евросоюз…. Выглядит это как вывешенное над улицей бельё проститутки. И как, со стороны, это ответствует нашему положению вселенских изгоев?

За коробками строений разделительной полосы искрятся в утреннем солнце здания бывшего делового центра, высотки спальников и беспорядочная россыпь хибар частной застройки на окраинах. Вроде, издали выглядит все прилично. Мирная размеренная жизнь, если убрать забор. Не так давно у города было название. Сейчас оно не имеет никакого значения. Есть номер кадастра в каталоге Консолидированных Наций, им пользуются чаще – сколько б мы ни бежали от цифровой уравниловки, перемены нас полегоньку заглатывают. Причём, иногда такой вот, как этот, периметр охватывает целые агломерации. А если некоторые общины, например, предпочитают кочевой образ жизни, так любая бюрократия превращается в фарс. Посему, сочинение топонимов - привилегия, сохранившаяся за противоположной стороной.

– С чем пожаловали сегодня? – Мне нужно провести с ним разговор в правильное русло, найти «точки соприкосновения». Так будет легче общаться в дальнейшем.

– Как обычно, – говорит элемент, вертя головой по сторонам. – Сделка.

Мы проходим через КПП охраны. Коридор с ультрафиолетовыми лампами на стенах и слоем пропитанной антисептиком стружки в приямке и на полу. Все, чтобы добить интегральный «планктон», оставшийся на одежде, обуви и в волосах парламентёра – то, что не сгорело в «микроволновке» периметра. Естественно, во внутренности ему никто не полезет, но, по определению, концентрация клейтронных паразитов в теле снижена до минимума еще до того, как его отключили от Гайи. Запах хлорки не удушлив, но неприятно лезет в нос.

Сделка. Порой Гайя приходит с неплохими подарками. В основном, это фармацевтика, программный продукт, топливные элементы. Генетические образцы отвергаются не глядя. Естественно, все дары проверяются с чувством обостренной паранойи, но троянских коней на моей памяти не было ни одного. Пока она играет честно. При желании, Гайе незачем будет ходить вокруг да около – очевидных и быстрых инструментов решения вопросов у нее в достатке. Она медлит с окончательным вердиктом по делу о нашей судьбе. Следовательно, нам еще есть о чем договариваться. Пока мы для чего-то нужны. Как только станет ясно, что переговорный ресурс исчерпан, Гайя нас неизбежно раздавит, или поглотит, что суть одно и то же. Разница лишь в том, случится это рано или все-таки поздно.

Длинный стол разделяет помещение корпуса вдоль, во всю длину. Линия меж двух культур, двух социумов, двух видов – ярлыков на эту дихотомию можно наклеить сколько угодно. Никто еще не додумался нарисовать черту на самом столе (или может, мысль возникает у всех и каждого, но реализацию инициативы руководство всякий раз успевает пресечь). Я и парламентёр теперь по разные стороны – мне приходится обойти кругом почти все помещение, чтобы не перепрыгивать через стол.

Кроме нас двоих здесь больше никого. Разумеется, все прослушивается, записывается, обнюхивается, сканеры отслеживают вредоносный код, а охрана за дверью готова вмешаться при малейшем неверном движении. Иллюзия приватности – такая же дань вежливости, как и весь этот комплекс.

– Как вас величать?

– Это имеет значение? – Каждый из "новеньких" задает такой глупый вопрос, прекрасно зная о порядке. Должно быть, сквозная гайина издёвка - покрутить переговорщику голову в самом начале (больше ничем такое поведение не объяснить).

– Нам же придется как-то обращаться друг к другу в дальнейшем. Полагаю, это не единственная наша встреча. – Я стараюсь держать вежливый тон. У этих гайянских ложноножек тоже полно собственных тараканов в голове – несмотря на схожее поведение, личности отнюдь не одинаковы меж собой. Приходится быть дипломатом. Поначалу меня раздражали некоторые их выкрутасы. Дальше – привык. Научился проявлять сдержанность. Представляюсь: – Мое имя Руслан.

– Тогда, пожалуй, начнём с буквы «А», – говорит "элемент". – Пусть будет Альберт. Устроит?

– Более чем...

Он кладёт руки на стол. Тыльные стороны его ладоней темнеют – на коже проступает тонкое серебристое мехенди – фрактальные узоры находятся в непрерывном движении. Как капля чернил в стакане воды (или ленивое шевеление глистов во вспоротых рыбьих кишках – кому как нравится). Машинки Шора – интегральные наноустройства, растворенные в жидкостях его организма. Это интерфейс подключения к Среде, розетка соединения с Матерью-Гайей. Вся эта клейтроника сгущается, почуяв лежащий лист смарт-бумаги, и жадно тянется теперь к ближайшему источнику данных.

– Утихомирьте своих паразитов, – киваю я на его пальцы. – Иначе я просто вас пристрелю на месте, а потом заставлю своих людей сжечь тело.

Вряд ли он воспринимает реплику как серьезную угрозу (тем более, я не вооружен). Только поджимает губы. Кожа светлеет, пусть и не до конца (узор истончается до едва видимых паутинок и почти застывает) – похоже, максимум, что он может с этим поделать.

Для пущей надёжности, я провожу пальцем по красной полоске внизу листа – стираю полностью все утилиты, превращая зашитые в интерактивную ткань алгоритмы в сплошные нули. А потом комкаю листок и бросаю в «мусорное ведро» со слоем геля – органического растворителя – на дне.

– Вот теперь, давайте договариваться.

– Хорошо. – Он кивает, и вместе с этим жестом исчезает его развязно-высокомерная манера. Класть ноги на стол он, пожалуй, передумал. Должно быть, до него доходит, что хозяин здесь, всё же, не он. Альберт выпрямляет спину. – Вначале, выслушайте предложение, а затем, мы перейдём к тому, что нужно от вас.

– Идёт. – Мне нравится, что он не собирается ходить кругами.

– Мы готовы увеличить квоту, – говорит он, – для первой партии переселенцев. На пятьдесят процентов сверх того, что оговорено ранее. В обмен на Ваше содействие. Естественно, вы понимаете, что сие для вас значит.

– Определенно. Не скажу, что в восторге от этой программы.

Он слегка кривится и небрежно смахивает мою реплику, повисшую в воздухе.

– Не будем обсуждать популярность сей инициативы. В вашем случае, это вопрос выживания, ни больше, ни меньше. Каким бы ни было отношение, реальность такова, какая она есть. Теперь о том, что мы хотим взамен.

– Весь внимание, – подсказываю я, когда пауза, коей он явно хочет подчеркнуть значимость последующего монолога, излишне затягивается.

– Речь пойдет о проекте, в котором участвовала ваша жена. – Он придирчиво разглядывает свои ухоженные ногти.

Вот оно что.

– Смотря о каком из них. Лариса много в чем участвовала.

– О самом последнем.

– Я мало что об этом знаю. В последний год ее жизни мы мало общались.

Альберт некоторое время молчит, дожидаясь от меня продолжения. Наконец, когда его терпение иссякает, он отвечает за меня сам:

– Сигнал из космоса. Ваша жена входила в научную группу Пансоциума, которая работала над изучением этого сигнала. Неудачная попытка Первого Контакта. Во всем принято винить полученный вместе с сигналом код. Персонал, который находился на плавучей платформе вместе с вашей женой, считается погибшим. Есть мнение, что танзанийская лихорадка 2092-го года была прямым следствием этого события.

– Все, что я знаю – лишь слухи.

– Уверен, вам известно больше.

Я не вижу смысла с ним спорить дальше.

– Это дела пятнадцатилетней давности, – говорю я. – Вы решили сдуть пыль с архивных папок? Почему именно сейчас?

– Есть основания полагать, что некоторые сотрудники по-прежнему живы.

– Вообще-то, неудачная шутка.

– Мне все-таки нужен интерфейс. – Он вертит головой в поисках чего-то, обладающего вычислительными функциями. – Чтобы вам стало понятней.

– Хорошо, сейчас.

Я выглядываю в дверь и передаю просьбу парню из охраны. Через минуту он возвращается с новым «умным» листком.

– Вот. – Я пододвигаю к нему листок. – Только не надо больше фокусов.

Альберт касается смарт-бумаги кончиками пальцев. Та же бурная реакция «планктона» на его коже. По листку пляшут окна со спутниковыми снимками. Альберт останавливается на паре из них. Немного прокручивает движок масштаба.

Я вижу заснятую с орбиты платформу. Где-то километр в поперечнике. Вокруг только темная вода – там, определенно, глубоко. Я угадываю на снимке серые квадратики построек, какие-то технические устройства, антенны связи, дорожки, пару одноместных машинок, припаркованных у администрации, перевернутую шлюпку, которую утащили под россыпь ветвей в некоем подобии парка. Явная атмосфера запустения – платформа выглядит давно брошенной.

Просто информация. Какой-то поток из единиц и нулей наворотил дел, на какие способна не всякая биологическая эпидемия.

– Как только сотрудники начали демонстрировать неадекватное поведение, и стало понятно, что это вторжение, Гайя отсекла соединение группы от основных баз макрокортекса. Платформу на удаленном управлении переместили южнее пятидесятой широты, где она находится по сию пору. Там создана карантинная зона радиусом в двести километров. Все пятнадцать лет эту границу никто не пересекал. Наблюдение за объектом велось только с орбиты.

– То есть, Гайя отрезала опухоль и засунула ее в холодильник, – пытаюсь я рассуждать понятными мне самому словами.

– Верно. Все пятнадцать лет карантинная зона не демонстрировала каких-то значимых метаморфоз. Плюс-минус погрешность от природных воздействий: погода, инсоляция и тому подобное.

– Угу.

– А вот это мы наблюдаем сейчас. – Он меняет картинку. – Вот. Платформа «Электра». Снимок датирован вчерашним числом. Все перемены произошли в течение недели.

Я замечаю, как у меня медленно отвисает челюсть. Весь плавучий остров на картинке теперь цветет буйным цветом. Растительность покрыла ее целиком. Там, где было ровно, образовались бугристые наросты, дорожки скрылись. В видимом с первого взгляда хаосе спустя какое-то время я различаю ровные полоски, завитки, пересечения. Похоже на знаки. Первое, что приходит в голову, это те «таинственные круги на полях». Лодка и машинки теперь притулились в другом углу искусственного острова. Аккуратно в ряд.

– Это точно не монтаж?

– Неужто я пришел просто, чтобы вас развлечь?

Я отодвигаю от себя лист, будто он заражен спорами сибирской язвы.

– Различаете знаки?

– Ага, – подхватывает он. Выглядит при этом каким-то болезненно довольным. – Вам это тоже глаза режет?

– Честно сказать, – признаю, – да. Что это?

– Не знаю.

Киваю на лист:

– Могу я оставить это себе? – Брандмауэр уже успел исключить возможность копирования.

– Да.

– Теперь, объясните, почему вы решили, будто без меня не обойтись?

– Космического наблюдения явно недостаточно, чтобы адекватно оценить, что там происходит. Отправить элементы Гайи на место – неоправданный риск, поскольку опасность заражения (если там по сию пору орудует «лихорадка») всего Пансоциума велика. Посему, провести разведку на месте могут только «интроверты», не имеющие никаких ниточек связи с Гайей – ни протоколов соединения, ни кодов доступа. Та инопланетная штука слишком умна, и глупо нести ей всё это на тарелке. Следовательно, я обращаюсь за помощью к вам. Судя по всему, вопрос с платформой требует решения уже сейчас. Если там остались живые, будет необходима какая-то коммуникация. Ваше присутствие может как-то помочь ее наладить. Если ваша жена, конечно (опять же, в случае, если она жива), вас еще помнит. Насколько известно, вы прожили с ней достаточно, чтобы ваш образ сохранился в её памяти. Да и вам самому, неужели не интересна её судьба?

Я некоторое время перевариваю прозвучавшую мешанину слов. Конечно, этот тип пытается полегоньку подергивать тонкие струнки моей души.

– Понимаю, мероприятие для меня не будет легкой прогулкой.

– Да. Опасность существует. Но и приз, заметьте, недешев.

Анклав, определенно, будет в серьезном выигрыше. Да, только вот за эту награду лично мне придется сложить голову.

– Знаете, – говорю я, – по всем правилам дипломатии, мне надлежало бы выставить вас за забор.

– Если вы сказали это, чтобы выторговать еще чего-то сверху, то поверьте, выкручивать мне руки бесполезно. – Он спокоен, как удав. Вероятно, что готов к любому исходу разговора. – Вы прекрасно знаете, какими ресурсами располагает Гайя. Посему, ваше нежелание сотрудничать – лишь временное неудобство. Мы отыщем другие средства. На текущий момент все затраты Гайи на сию дипломатию – это двести килокалорий, которые я сжёг, чтобы пройти от дороги до вашего забора пешком. Вы – не единственный из возможных вариантов, а лишь один из многих. Не будет этого – возьмём другое. Но для вас мои обещания, это всё-таки, возможность продлить агонию вашей общины, а может, ее спасти. Будете настаивать, чтобы я проваливал – и этот шанс тотчас испарится.

Я стараюсь выглядеть невозмутимым:

– Будут ещё какие-то подробности?

Он встаёт на ноги:

– Думаю, на сегодня достаточно. Все, что вас заинтересует, мы постараемся донести. Естественно, в случае вашего согласия.

Я провожаю его до КПП. Непонятно зачем, вдруг спрашиваю:

– Вы помните себя до Гайи? Когда были… самим собой. Личностью. Человеком. Когда был дом, работа, родные и друзья?

– Помню.

– И, будучи сейчас лишь частью муравейника, чувствуете себя лучше?

Вот сейчас он пустится петь дифирамбы жизни в Пансоциуме, о том, какое это счастье быть единым целым с огромным мультиличностным организмом. Дескать, его прежняя жизнь была сера и убога, а по-настоящему зрячим он стал, только присоединившись к Ней. Что-то такое я слышал от Ларисы, до тех пор, пока она не бросила попытки склонить меня на «светлую сторону».

Но он, на удивление, краток:

– Да.

* * *

Ты хочешь пройти вдоль садов и коснуться белого мрамора Тадж-Махала? Остановиться у фонтанов Версаля или забраться на макушки Пирамид? Взойти на вершину Эвереста, или прыгнуть с моста над водопадом Виктория? Окунуться в каменную ванну Памуккале и выпить бокал Шато Монтроз, любуясь на Париж с верхней террасы «Ля Тур Д’Аржон»? А может, выйти в открытый космос или пройти по дну Моря Кризисов, когда на чёрном полотне неба светит половинка Земли? Прямо сейчас. Не в мечтах. Не глядя в монитор. Не через сенсоры телеуправляемого зонда. Не в виртуальной локации, сконструированной по кальке нескольких работающих стереокамер. А на самом деле. Бросить горсть хлебных крошек карпам кои, находясь в пяти тысячах километров от храма Гинкаку, и в то же время, в парке близ Киото, ощущая прохладный ветер на коже и вдыхая запах сосен? Нет ничего проще. Широкополосный доступ через Среду плюс индивид, связанный с тобой в гипертрофированно-интимный дуплекс, готовый за деньги чуть подвинуться внутри своих мозгов…. Будучи особью мужского пола, хочешь ли ты на время оказаться в теле и сознании женщины, и наоборот? Нет ничего проще…

Расширители сознания, облачные хранилища памяти – когда ресурсы единичного неокортекса оказываются недостаточными для решения текущих или долговременных задач. Конференции и переговоры – когда в режиме реального времени ты соединен со светлыми головами десятка советников и специалистов. Корпоративный социум, решающий проблемы в общей связке, дополненный мощностями искусственного интеллекта. Необходимо сделать сложный физический анализ – и твой собрат, щелкающий как орехи уравнения квантовых состояний, готов поделиться своими способностями.

Хочешь быть счастливым, когда в эту секунду счастлив твой единомышленник или целая их группа?

С этого началась Гайя?

Пожалуй.

Ты – это не только твоё тело. Ты – обширней, чем твоё собственное сознание. Твои границы не заключены в объеме единственной черепной коробки. У тебя нет границ. Ты везде. Ты всеобъемлющ. Ты – бессмертен, поскольку твой мозг теперь содержит лишь незначительную часть твоего «я», а личность, распределена в памяти миллионов таких же пользователей, ровно, как и они растворены в тебе.

Будь с нами. Это крепче и теснее родственных уз. Это сильнее, чем любовь.

Вначале коллективное сознание, подобно островам, охватывало группы людей, объединенных какой-то общей идеей: религиозные общины, участники неосоциальных экспериментов, сетевые сообщества. Кто-то был окрылён новыми возможностями, кто-то купился на эмоции. Совсем скоро, быть «подключённым» стало обязательным требованием для участников корпоративных сетей лишь из необходимости выдерживать конкуренцию.

Острова сливались, как капли ртути. Твоё «я» – это уже не только ты.

А дальше, Пансоциум из миллионов объединенных личностей осознал себя как целое. Количественный рост принес качественные изменения. И с тех пор индивидуальностям стало тесно в этом мире. Быть частью огромного организма стало выгоднее, чем находиться вне его. Все материальные, финансовые, интеллектуальные, творческие (и какие еще можно вообразить) ресурсы, принадлежавшие отдельным частям, неизбежно стали принадлежать Целому. Теперь оно стало несокрушимой силой. Тот, кто находился вне его, совершенно естественным путём, оказался выброшен за борт системы, семимильными шагами несущейся в светлое будущее. В итоге, те самые, оставшиеся в подавляющем меньшинстве, упёртые индивидуалисты, трясущиеся над сохранением собственного «я», оказались на грани выживания.

Что будешь делать ты, не имея требуемых навыков, модификаций или коммуникаций, чтобы просто заработать себе на жизнь? Если перестанешь понимать язык тех, кто тебя окружает? Решений всего два. Самое простое – присоединиться к большинству. Второе выбрали мы, и ответ, сколь оно оказалось верным, так и висит в воздухе над незаметно перевернувшимся миром.

Франшиза под названием Gia Corpus[3] зарегистрирована в 2084-м. К 2100-му году число ее участников достигло пятнадцати процентов населения Земли. В 2105-м Гайя поглотила уже девять десятых рожденных под «брендом» хомо сапиенс. Сейчас нас, людей, меньше ста миллионов, в сравнении с общей популяцией в четырнадцать миллиардов особей.

Никто никому не объявлял войну. Никто никого не сгонял в резервации. Гайя не устраивала полицейских акций, не преследовала инакомыслящих. Хватило лишь самого факта её существования, чтобы заставить нас подвинуться. Просто мир стал таким. Прогресс ненавязчиво и поступательно пришёл к тому, что самостоятельность и идентичность человеческого «я» стала стоить непомерно дорого.

Пришлось прятаться от Её воздействия, будто воздух на планете вдруг стал токсичным. Группы «одиночек» собирались в общины, занимали города, огораживали их колючей проволокой, возводили укрепления. Тех, кто стали «чужими», не пускали. Широкополосные завесы глушили любой трафик Среды, фильтровали частицы-переносчики, которыми насыщен воздух. Боязнь информационного заражения стала нашей паранойей. Мы похожи на крыс, из грязной помойки со страхом глядящих на «дивный новый мир». Выйдешь туда – и тебе тут же взломают мозги, набьют их счастьем, дадут еду и кров, примут с радостью в свои объятья, и ты уже никогда не будешь таким, как раньше. Взамен у тебя попросят всего лишь душу.

Клоунский зомби-апокалипсис за калиткой двора.

Мы ещё держимся за свое прошлое, за свои тела, за свой разум. У нас есть причины для этого. Но, вот, смысл нашего «сопротивления» с каждым новым днём теряет очертания. И оно всё более похоже на борьбу с ветряными мельницами.

* * *

«Небеса» – круглая башня из стекла и композитов, самое высокое здание бывшего делового района. Председателя я нахожу на одном из верхних этажей: ходит с инспекцией, в сопровождении реденькой свиты меж многоярусных грядок, усаженных какой-то зеленью. Поверх костюма накинут белый халат – выглядит, что твой агроном. К чему-то присматривается; многозначительно хмурясь, куда-то тыкает пальцем и с видом знатока раздаёт советы специалистам, едва поспевающим за его шагами.

Раньше здесь помещался бизнес-центр. Теперь, когда экономики не существует как таковой, здание отдали под сельхозугодия. Снесли перегородки, натащили строительных лесов, водрузив на них лотки с землей, протянули трубы для полива. Что-то посадили; видно, что растет. Удача, что я застал его здесь – у Председателя сегодня целая куча выездных мероприятий, так что в управе его не поймаешь.

– Как прошли переговоры? – Он отворачивается от одного из своих прихлебателей, будто тот не более чем его галлюцинация.

– Можно подумать, ты ничего не слышал. – Без халата я похож на черную ворону. На этаже влажно и душно.

– Ну, ладно, я посмотрел трансляцию, пока ехал в машине. От начала до конца. – Он громко хлопает в ладоши, обращаясь ко всем, кто находится в прямой видимости: – Прошу простить, но вынужден буду на время вас покинуть. Продолжайте пока без меня, я догоню. – Он отыскивает кого-то в группе, по-видимому, старшего. – Милейший, не найдется поблизости места, где можно переговорить с моим другом с глазу на глаз?

Сотрудник ведёт нас вдоль дорожки к двери где-то в конце зала. В здании светло – где солнечные лучи не падают прямо сквозь остекление, там свисают зарослями лиан веревки оптоволокна. Небольшое помещение, стены недавно покрашены в белый цвет. Стол, несколько стульев посередине, полки с каким-то барахлом – очевидно, служебная бытовка для персонала.

Я начинаю первым:

– Как дела, Константин?

Он вытягивает ноги, усевшись на стул. Распахивает халат и ослабляет воротник рубашки. На лбу из-за духоты блестят капельки пота.

– Да так, более-менее. Сетуют на избыток углекислого газа – не отрегулировали микроклимат. Культуры растут медленнее, чем хотели.

– Подсказал чего?

– Ага, – кивает он. – Стукнул кулаком по столу и потребовал скорее разобраться с ситуацией. Что я ещё могу тут поделать? Только корчить умную рожу и поменьше трепать языком, дабы не выглядеть полным дураком. Сколько лет назад всё перевернулось? Семь? Десять? А мы уже отброшены на целый век назад. Приходится заново штудировать Менделя с Вавиловым. Даже когда эта катавасия с Гайей завертелась, мы думали, будто ситуация не так безнадёжна. А оказывается, чем дальше, тем хуже. Я уже сомневаюсь, что мы долго протянем в этой изоляции.

– Сегодняшний парламентёр подразумевал что-то такое.

– Да, – соглашается Председатель. – Он предлагает дело. Увеличение квоты на пятьдесят процентов – очень хороший подарок.

– Консорциум Наций ведёт переговоры, не так ли?

– КН собирается прийти к некоему «мирному» соглашению. Пансоциум согласен освободить для нас изолированные острова. Новую Зеландию, Тасманию, еще какие-то территории. В общем, всё, что находится в относительном отдалении, в основном отсечённое водой от материков.

– Вроде как, дабы мы не болтались под ногами. И раскидают нас по разным уголкам географии, чтобы потом было труднее собраться вместе.

– Точно.

У жителей нашего анклава появится больше шансов первыми занять самые лакомые территории и получать больше поддержки на развитие. Больше шансов остаться в живых, с какой стороны не посмотри. Я не пускаюсь в рассуждения о моральной стороне вопроса. Разумеется, простые обыватели не в курсе, что такие договоренности существуют. Объяви о них во всеуслышание сейчас, и тебя в ту же минуту повесят на фонарном столбе, добавив на шею табличку с надписью «Предатель!». Но пройдет год или два, когда анклавы начнут сами собой загибаться, а заботой людей станет элементарное выживание, и риторика поменяется диаметрально. Крики типа «не отдадим врагу родимый Фатерлянд» и «никуда мы не уйдем – это наша земля» тут же затихнут, а все нынешние «понты» народ будет готов обменять на жратву[4]. Как бы то ни было, приходится смотреть вперёд и требуется заставить себя осознать, что те люди, с которыми сейчас стоишь за общее дело, в не столь далеком будущем превратятся в конкурентов в борьбе за место под солнцем. Так что, в первую голову необходимо будет заботиться о «своих» – о жителях города, чьё благополучие и жизни в твоих руках. О тех, кто тебе эти жизни доверил.

Председатель выглядит постаревшим. Видно, что с каждым днём ему становится тяжелее тянуть свою ношу. Впрочем, и я не молодею…

– А почему, например, не Австралию целиком? – Я смотрю за окно. Стеклянные высотки преображаются: лишаются надстроек, рекламных экранов, солнечных элементов – всё это просто растаскивается. Этажи занимают сквоттеры, формируя там свою экологию.

– «Дезинфекция» целого континента кажется Гайе излишне затратной. Переселение оттуда тех, кто там живёт – тоже. С островами проще.

– Она даже готова создать нам условия?

– В большей или меньшей степени. Не знаю, много ли толку от таких подарков…

– Чего так?

Председатель прыскает и смотрит на меня, как на пещерного человека, который не видит дальше своих охотничьих угодий:

– А ты посмотри лучше. – Он красноречиво обводит руками вокруг, подразумевая нечто из категории «всё это». – Как думаешь, зачем люди ковыряются в этой теплице? У нас, даже в границах анклава, достаточно свободной земли, чтобы выращивать достаточно для того, чтобы прокормить себя. Но, с каждым годом, урожай становится все хуже. Что это значит?

– Не знаю.

– Климат меняется.

– Не особо чувствую.

– Ты, пока – конечно, нет. А вот, картошка с огурцами чувствуют очень хорошо. И перестают расти. Гайя меняет климат, преобразует Землю под свои нужды. Становится теплее (Антарктида, кстати, теряет льды быстрее, чем когда либо). Вопрос в том, сможем ли мы жить в новых условиях, даже если переедем в другое место? Или, точнее, как долго продлится наша агония?

– В этом случае, труднее жить станет и «элементам». Биологически они – пока ещё люди.

– Пока – да. Но зачем единому организму зацикливаться именно на людях? Главное – мыслительные ресурсы. А в качестве «логических элементов» этого супермозга можно использовать что угодно. Даже бактерии можно организовать так, чтобы они участвовали в вычислительных процессах. Среда – наглядный тому показатель.

– Ну, во всяком случае, у нас появится хоть какое-то время. Мы что-то придумаем.

– Ага. Но у Неё гораздо больше возможностей придумать что-то лучше.

– По-твоему, мы обречены?

– Не «по-моему». Просто, так и есть.

Я бы с удовольствием послушал его в другое время. Поэтому, делаю попытку вернуться к оставленной только что теме:

– Есть какие-то подробности о грядущем Великом Переселении?

– Послушай, я тоже посвящен далеко не во все детали. Дела вершат большие ребята.

– Такие у нас еще остались?

– Меньше, чем того хотелось. Но кое с кем из них я все-таки знаком. И это полезно, как ни крути. Что ты сам об этом скажешь?

– О чём?

– О путешествии, которое предлагает этот как его…

– Альберт, – подсказываю я. – Что тут думать? Надо соглашаться. Собирать вещи и ехать.

– Так сразу? Этот тип рассказывал про остров, на котором орудует биозараза. Больше похоже на самоубийство. Думаешь, Гайе интересна судьба тех, кто туда попадёт? Это жертвы на заклание. Морские свинки. Я не могу заставить кого-то отправляться на верную смерть.

– Естественно, – говорю я. – Дело добровольное. Ничего особенного. Поеду, встречусь с бывшей женой, которая пятнадцать лет, вроде как, мертва.

– Почему ты не заведёшь семью? – Он протяжно вздыхает, почти ложась на спинку стула. – Пятнадцать лет – приличный отрезок, чтобы начать новую жизнь.

– Пожалуй, за то время я понял, что это могло быть самым бессмысленным шагом в моей жизни. Я не видел перспективы, чтобы запустить второй дубль.

– Зря ты так. У нас тут целый город людей, которые понимают, что завтрашнего дня у них нет. Но, при этом они не сдаются. Живут, растят детей, ищут смысл в этой жизни.

– Ты только что говорил о том, что нам осталось мало. Наверно, люди это, так или иначе, тоже осознают. Какой тогда может быть поиск смысла? Скорее, они изо всех сил пытаются создать только его иллюзию.

– А разве то плохо, раз им больше ничего не светит? Ладно, это твоя жизнь. Тебе ею распоряжаться

Председатель немного кривит душой. Многие из «наших» всё ж, сдаются. Бросают эту жизнь и уходят к Гайе. Просто устав бороться.

– Ты полезен нам здесь. У нас мало специалистов по работе периметра. Не хотелось бы тебя отпускать.

– Если половина тех, кто живёт здесь, непременно сдохнут по причине, что я никуда, видите ли, не поеду, то какая во мне нужда?

***

Пятнадцатичасовой перелёт. Без посадок. Лайнер может находиться в воздухе хоть месяц. Индуктивные двигатели – одна лишь электротяга. Сеть орбитальных микроволновок поставляет энергию узким лучом прямо на квантово-точечную поверхность «летающего крыла». Внизу облака и океан от горизонта до горизонта. Сверху – Солнце, чью дугу по небу за время полета я проследил от востока до запада. Земли не будет до самой посадки – самолёт сядет на плавучем аэродроме у границ карантина.

В салоне, способном вместить десантный полк, нет никого, кроме меня и Альберта. Есть еще экипаж и стюард, но они скорее выглядят деталями самолёта, нежели кем-то живым.

Иногда я завожу разговор с Альбертом. В это время я сравниваю орбитальные снимки, сделанные в разных спектрах. Тёмное пятно – на первом из них. И яркая инфракрасная сигнатура – на втором.

– Что это за жизнь в космосе, которую вы нашли?

– Гайя сформировалась уже после этого события.

– Иными словами, это тебе бы у меня спросить? – Я успел перейти с ним на «ты». Впрочем, Альберт упрямо продолжает обращаться ко мне во втором лице.

– Слышали о программе DNAHab?

– Расширенная версия всех этих SETI, METI – декламирую я.

Программа поиска внеземных цивилизаций у ближайших звезд. Начиналась как проект консорциума из нескольких научных команд, а после Гайя, так сказать, скупила все акции этой франшизы. Видать, успеха добились.

– Скажем так, некоторые цели программы поиска жизни в космосе были выполнены. Ответный сигнал с 82-й Эридана, например. – (Меньше двадцати световых лет пути. Насчёт того, много это или мало, суждение несколько неоднозначно – до звёзд добрались только зонды. Физически, ни один человек, по сию пору, так и не покинул Солнечную систему). – Было три попытки наладить диалог. Все три провалились. Первая, разумеется – это эпидемия в Танзании, ровно как и трагедия с научной группой.

– А две другие?

– К 82-й добрался звездолёт «Экзосферы», той компании, которую затем приобрела Гайя. Операторы находились на Земле, работали с исследовательским оборудованием на удаленном доступе по квантово-нелокальной линии связи. Итог приблизительно такой же, как и с сигналом. Взлом, попытка вторжения.

– Вроде как, персонал превратился в зомби?

– Если вам так удобнее рассуждать, можете назвать, как хотите. По-правде, дело гораздо тоньше. Умный океан. Огромная такая масса планктона, объединённая в один мыслящий организм. Далеко не глупый. Может, даже гораздо сообразительней нас, если сумел проломить всю мыслимую защиту с той скоростью, с которой он это сделал. Взял под контроль оборудование исследовательских корпусов, программное обеспечение, базы данных, потом людей, а далее решил проникнуть в структуры Пансоциума.

– Чем это закончилось?

– Гайя пришла к решению уничтожить группу Контакта и всё, что с ней связано. Как информационную часть проекта, так и физически.

– Ясно. Стёрли всех и вся. Раз вы до жути боитесь вот этого, – я киваю на снимок, – так возьмите, и саданите по этой платформе ядерной бомбой. Хрен бы с ней, с вашей тайной, но безопасность себе гарантируете. Зачем рисковать? Например, меня дрожь берёт, когда я смотрю на ваши картинки.

– Мы всенепременно поступим так, как вы советуете, уважаемый. Но в первую очередь надо выяснить обстоятельства происходящего.

– У тебя есть соображения, почему платформа решила оживиться именно сейчас?

– Есть.

– А как насчёт и меня посвятить?

– Почему бы и нет? Эта внеземная жизнь – однозначная угроза. Несколько дней назад она должна была быть уничтожена.

– ?

– Курс автоматического корабля, летевшего к другой звезде, после инцидента был переложен на столкновение с планетой 82Эридана-f. Пустой корабль весит около сотни тонн, плюс еще двести тонн плутония в кассетах рабочей массы, которая не будет потрачена на торможение. На скорости 0,7 световой – прорва кинетической энергии. Без всяких взрывов её одной хватит, чтобы испарить океан и уничтожить в нем все признаки живой материи. То, что мы наблюдаем сейчас на платформе, которая болтается у берегов Антарктиды – прямое следствие этого события. Однако, неясен результат: попал ли снаряд в цель, или наши «братья по разуму» сумели этому волшебным образом воспрепятствовать. Прямое наблюдение станет возможным только через двадцать лет, когда свет доползет до Земли. Лучше будет узнать о результате сейчас.

– Так. А третья?

– Третьей считается миссия, возложенная на нас с вами.

Это он, вроде как, шутит? Правда, никакого веселья на его лице я не вижу.

– Вот как?

– Она квалифицирована как заведомо провальная.

– Интересная у твоей Гайи логика, смею сказать. И критерии оценки – тоже впечатляют.

Альберт пожимает плечами, будучи столь спокойным, будто речь идет о погоде где-нибудь в Люксембурге:

– Ни один прогноз не может иметь вероятность, равную ста процентам. Посему, минимальный шанс на успех, всё же, имеет право на существование.

– Принято, – сдаюсь я, понимая, что тянуть из него ещё какие-то подробности, бесполезно в принципе. Приходится возвращаться чуть назад. – То есть, важно знать, убит ли зайчик или смог убежать.

– Да.

– Зачем?

– За те двадцать лет он может принять какие-то меры для того, чтобы причинить ущерб уже нам. Нанести ответный удар, так сказать.

– А если он ничего не станет делать?

– Тому есть какие-то гарантии? В любом случае, необходимо избавиться от угрозы.

Я останавливаюсь:

– Смертный приговор? Так просто? Да он же чертовски далеко! Начались игры во Вселенского Судию?

Мои эмоции его ни капли не трогают:

– По прогнозу, через двести лет ареал Гайи преодолеет границу в 20 световых лет. То есть, всё, что попадает в этот радиус, окажется под Её контролем. Вот тогда та самая жизнь может начать защищаться. Космос циничен и жесток. Для нас это вопрос выживания.

– Эта твоя Мамочка что – всерьез строит такие планы?

Альберт не видит необходимости отвечать.

***

Самолет садится на плавучую ВПП длиной не меньше полутора километров. Здоровый такой аэродром, способный принять хоть сверхтяжелый транспортник. Солнце зашло. Чёрное небо. Чёрная вода. Россыпи огней в темноте будто висят в пустоте космического пространства. В самолёте нет иллюминаторов как таковых – панорама вынесена на виртуальный дисплей; многие из огоньков снабжены флажками с подписями (скорее, это снисхождение, сделанное лично для меня – полагаю, Альберту столь грубый интерфейс без надобности). Корабли радиолокационного дозора, научные суда, два крейсера новейших проектов, десантный корабль (по сути, большая плавучая база), корабли поддержки, танкер – это то, что я вижу в обозримой акватории. Пожалуй, крупных судов не меньше десятка, плюс к ним – целый ворох мелких корабликов и катеров. Большинство из них по-прежнему находятся на вооружении: армии не исчезли за ненадобностью, а может, только, реорганизованы. Пока есть люди, отказывающиеся становиться Гайей, армии никуда не денутся. Мы до сих пор считаемся одной из наибольших угроз, сколь бы наше положение не выглядело безнадёжным.

Маркер «Электры» на виртуальной модели отсутствует – либо она слишком далеко, либо положение решено от меня пока скрывать. Я думаю об острове. Думаю о Ларисе. Жива ли она? Как она теперь выглядит, если да? Сколь я не пытался обманывать себя, будто мне всё равно, что с ней – на самом деле я так и не смог её забыть. Вряд ли я сейчас находился здесь, не будь надежды. Гайя не промахнулась, закинув мне такую наживку. Даже не так удивительно, что меня нашли – у Неё в распоряжении все без исключения базы данных со сведениями о любом из жителей Земли – а то, что меня не пришлось долго уговаривать, так это элементарная психология. Я не поступил бы по-другому. Я – мотылёк, летящий к зажжённой лампочке, и повернуть обратно я не в силах, поскольку зашитая во мне программа не даст этого сделать. Лариса – это моя программа.

Вдвоем с Альбертом мы преодолеваем две сотни метров пустого аэродромного покрытия сквозь стену ледяного ветра. Айсберги не доплывают до здешних широт, но погода не упускает случая напомнить, что в этом полушарии сейчас зима. Осветительные прожекторы на мачтах глотают звездный свет. Я замечаю приземистые силуэты машин технической службы, вертолёт, устроившийся в центре «мишени», нарисованной светоотражающей краской.

– Как добираться до «Электры»? – спрашиваю я, стараясь поспеть за своим проводником. Мы в длинном светлом коридоре, ведущем наклонно вниз. Тихо, слегка пахнет машинным маслом и пластиком.

– На катере. К утру волнение обещает стать умеренным.

– Как думаешь, я справлюсь?

– Альтернативных задач у нас нет. Так что – да.

Мне бы его оптимизм. Мне почему-то кажется, будто сегодняшняя ночь – последняя в моей жизни. Конечно, никаких объективных оснований так считать, у меня нет: виной, скорее, атмосфера, какую Альберт навеял вокруг предстоящего путешествия. Не то, что сильно переживаю от этого но, как и любой живой организм, я не избавлен от шкурных инстинктов, в частности, боязни смерти.

***

Оперативный зал – помещение площадью, пожалуй, не меньше четверти футбольного поля. Четырёхметровой высоты плоский потолок из-за этого кажется слишком низким. Контрольное оборудование, голографические панели, щиты управления – все это размещено, похоже, без какого-либо порядка или системы: кучка здесь, гроздь там, ряд где-то справа. Здесь с десяток-другой человеческих фигур: «элементы» заняты какими-то, одним им понятными делами. Некоторые из них следят за поступающими сведениями, сидя в креслах около терминалов. Другие о чём-то беседуют друг с другом, причём на разговор это мало похоже: короткие отрывистые фразы перемежаются с тактильными прикосновениями, артикуляцией, схожей с дактилированной азбукой для глухонемых. Видно, что эта «речь» чрезвычайно оптимизирована – максимум информативности при минимальном количестве знаков. Минимум затрат при максимальном результате. Очевидно, что Гайя, разрабатывая коммуникативные знаки, стремилась устранить избыточность, присущую любому из человеческих языков. Каждый слог, каждый произнесенный звук, каждое самое незначительное движение несут в себе прорву информации. То же самое я наблюдаю на визуальных панелях: слов и букв в них самый минимум, и сведения, в основном, отображаются в виде графиков, схем, идеограмм. Всё, к чему тысячелетиями шла языковая эволюция, вся ее мелодичность и поэтика, оказались обрезанными за ненадобностью, подобно аппендиксу. Концентрированная функциональность муравейника. Глифы. Руны. Ничего лишнего. Пара-тройка «смайликов» взамен десятков строк.

В передней части зала в стеклянной банке диаметром метра три, наполненной доверху жидкостью, парит человеческая фигура. Совершенно обнаженный мужик лениво плавает в вязкой среде подобно лягушке в колбе с глицерином. На теле нет никакой растительности – гладкий череп, ни бровей, ни даже лобковых волос. Грудная клетка вздымается и опадает, прокачивая через легкие пересыщенный кислородом перфтороктан. Глаза широко раскрыты и реагируют на лишь ему видимые сигналы. Руки время от времени совершают плавные движения на манер восточного танца, иногда замирают, фиксируя замысловатые жесты.

Альберт замечает мой интерес.

– Сенсор, – поясняет он. – Полвина здешней флотилии под его контролем.

Очередная Гайина ложноножка. Правда, здесь куда ни плюнь – её фрагменты.

Я сажусь в кресло, на которое кивает мой парламентёр. В помещении душно, как в жаркий день перед дождём. Температура, пожалуй, не меньше тридцати. Мне приходится расстегнуть куртку, а следом и воротник рубашки.

Кожа существа в емкости (мне трудно называть его человеком) исчерчена замысловатыми серебристо-серыми рисунками, тем же ожившим мехенди из кубитов. Жидкость розового оттенка замутнена сероватой взвесью. Коллоидный раствор базового планктона; по сути, это вынесенная на периферию часть нервной системы, коры мозга оператора – модифицированные нейроны в электролите. Розовый оттенок – ни что иное, как гемоглобин.

О мыслительных способностях только этого, отдельно взятого, элемента я могу лишь гадать. Даже по Альберту видно, как тот тщательно выбирает слова, чтобы мне было понятнее. Не будет откровением, если, дабы я хоть что-то понял, он намеренно снижает коммуникативные понятия и категории до самого примитивного с его позиции уровня. Каким образом сверхразум разговаривает с человеком? Какая шкала сравнения? Думаю, разница существеннее, чем, например, между взрослым и пятилетним ребенком. Это даже не «раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять». Скорее, сравнительный формат диалога таков: «Хорошая собака. Умная собака… – Гав!».

Огромная пропасть, на формирование которой хватило неполных пятнадцати лет. Что будет дальше? Во что «эволюционирует» Гайя, не знает, пожалуй, даже она сама. Вряд ли всё останется как есть. Земную растительность, например, полным ходом интегрируют в единую энергосистему. Что мешает подключить биосферу к информационной сети? Пока Гайя, даже при наличии мыслительного ядра, всё-таки – совокупность частей. Личности людей по-прежнему сохраняют признаки дифференциации. Когда же это психическое пространство окончательно сгладит в себе шероховатости и станет одним неделимым Сверхразумом, исчезнет разница, как выглядит тот или иной элемент, и кем он являлся до интеграции. Станет совершенно неважно, работает ли частью системы мозг человека или, скажем, полярного медведя. Пожалуй, процесс синхронизации всего живого в общую систему, займет какое-то время, но вряд ли оно будет долгим. Пансоциум исчезнет, сплавившись вместе с остальной биосферой в один монолитный организм. Gia Corpus. Организм-Земля.

Впрочем, это не более чем досужие домыслы. Всё может пойти в совершенно неожиданном направлении. Критическая точка пройдена, за ней – целое дерево вероятностей. Сингулярность – неважно какая, технологическая, когнитивная, биологическая – уже наступила. Дальше этого момента профессия гадалки превращается в самый неблагодарный труд на свете.

Альберт остаётся на ногах. Он подходит к стеклянной цистерне и прикладывает ладонь к прозрачной стенке. Поверхность реагирует сразу – стекло в этом месте покрывается тёмными пятнами концентрирующегося «планктона», которые подергиваются рябью в обрамлении турбулентных завитков. Меньше секунды – Альберт одергивает руку и размашистым жестом, на манер феи с ее волшебной пыльцой, размазывает по воздуху насыщенную информацией эктоплазму.

Среда конденсируется в визуальные образы. Графики, спектральные линейки. Следом я слышу какофонию голосов – мужских, женских – пробивающуюся сквозь плотную стену «белого шума». Обрывки фраз, недосказанные диалоги. Смысл уловить трудно, но, похоже, искать его незачем. Альберт прокручивает запись с другой целью. Шум дробится на отдельные дорожки. Теперь я отличаю голоса один от другого.

… в другой стороне неба. Ориентируйся по Сигме Октанта…

… можешь представить, как выглядит птица, если у тебя нет глаз?..

… полный штиль при ясном небе – кромешный кошмар для моряка…

… и так далее. Я не в силах уловить значения какой-либо из этих фраз. Предложения начинаются с середины и обрываются на полуслове. Иногда звучат незнакомые фонемы – какой-то странный язык: никогда такого не слышал. Чувствую, как по телу, от пяток вверх до шеи, толпами пробегают мурашки. Ошибиться невозможно. Это голос Ларисы.

– Узнаёшь? – спрашивает Альберт. С некоторого момента он, все-таки, начал общаться со мной на «ты».

– Да.

Фонограмма не останавливается. Фразы, реплики, предложения, целые матрицы понятий. Порой голоса превращаются в странный скрежет, потом вновь возвращаются к привычным словам. Где-то в тексте я слышу фирменные Ларисины словечки.

– Запись?

– Нет, «Электра» сейчас в онлайне.

– Это имеет какой-то смысл?

– Никакого. – Альберт только подтверждает мои мысленные рассуждения.

– Эти звуки – инопланетный язык?

Он качает головой.

– Сущность, проживающая на 82-й, не знакома с речью, как таковой. Такой способ коммуникаций, согласись, не мог возникнуть в толще безмолвного планктона.

– Верно.

– Скорее, это что-то вроде нашего «бейсика». Язык, который эти ребята изобрели для внутреннего пользования. – Он кивает на пиктограммы и руны, какими пользуются элементы Гайи. – Но, расшифровать его не получается. Очень может быть, что это даже невозможно.

– Значит, Лариса… эти люди пытаются выйти на связь?

– Не обязательно. Это может быть эффект «призрака в Среде». Тень их былого существования. Среда запоминает много чего лишнего, потом информация сама по себе подвержена мутациям, и в итоге выходит что-то вроде этого. Фантомные голоса.

– Значит, неизвестно, жив ли кто-то с «Электры»?

– Нет.

– Зачем, тогда, мне это слышать?

Альберт пожимает плечами. Слишком человеческий жест.

– Чтобы понимал: ты неспроста здесь оказался.

– Вроде как, проникся, будто вы здесь не вешаете мне лапшу на уши?

– Точно.

Я перевожу взгляд за прозрачную перегородку. В кромешную ночь, разбавленную смазанными электрическими огнями.

– Я поплыву один?

– Нет. Вдвоем.

– Кто второй?

– Я.

– А как же опасность «заражения»?

– Как элемент, я буду полностью автономен, – говорит он.

– То есть, возвращать назад тебя не планируют?

– Скорее всего.

– И как ты к этому относишься?

– Невелика потеря. Как часть Целого я не исчезну. – Он оглядывает себя сверху вниз, разведя руками. – Это всего лишь тело. Раковина.

***

Мы прожили с Ларисой почти десять лет. И ни дня – в законном браке. Ни я, ни она, не относились серьезно к архаичному институту семьи, тем более, поставленному в рамки какого-то документа. Браки заключаются на Небесах. Пожалуй, для нас двоих это казалось достаточным условием. Ярлык «жена» приклеился просто по причине длительного сожительства, не более того.

Были ли мы счастливы? Да, непременно. Какое-то время… Самые первые годы прошли в полной гармонии, и какое-то время нам было просто наплевать на то, что интересы друг друга, ровно, как и взгляд на жизнь, по сути, диаметрально противоположны. Однако, впоследствии, именно этот фактор стал камнем преткновения в наших отношениях. Менять собственное видение жизни никто из нас не собирался, но попытки это сделать в отношении второй половины, делали оба.

Её увлеченность культом Гайи вначале походила на обычную модную блажь. Пройдет так же, как и началась. Но, дальше – больше. С каких-то пор я стал замечать, как идеи нарождающегося человеческого муравейника всё больше ее захватывали. Другие же общепринятые мелочи как будто перестали ее интересовать. Много чего из обычной жизни она просто не замечала подобно аутисту. Но как только речь цеплялась так или иначе темы Пансоциума, тема захватывала ее целиком и полностью.

Я помню длинные монологи Ларисы, рассказывающей о прелестях пансоциального рая. Больше всего это походило на фанатичную агитацию религиозного фанатика, или наркомана, вовсю красящего героиновый кайф. Чем дальше – тем чаще.

– Тебе надо это почувствовать, – говорила она мне. – Чтобы понять, о чем я. Сравнить и открыть глаза.

– Извини, дорогая, именно этого я и боюсь.

Я пытался с ней спорить. Верил, что смогу вытащить ее из этого тёмного омута даже тогда, когда до меня, наконец, дошло, насколько всё серьезно. Иногда я пытался её вразумить, чаще – вспыхивали скандалы.

Иногда, устав пробивать мою мировоззренческую броню, она просто уходила. Пропадала порой на месяцы. Тусовалась с «единомышленниками», днями не выходила из закрытых коммун Обители. Но, при этом, всегда возвращалась домой. Как будто какой-то участок ее души, сомневающийся в правильности выбора, иногда брал верх и остужал решимость окончательно порвать с прежней жизнью.

Последний год даже обозначился некоторой оттепелью в нашей идеологической войне. Лариса сбавила свой яростный напор в попытках склонить меня на сторону Пансоциума. Как будто стало все хорошо. Возможно, она просто решила поменять стратегию, действуя теперь с позиции «мягкой силы». Нам даже удалось вернуть некоторую часть прежней гармонии в отношениях. Мы чаще проводили время вместе: приятные вечера дома, прогулки вдвоем, совместные поездки, встречи после работы, цветы… Она называла это время «вторым медовым месяцем»: возможно, так и было. Порой, я даже забывал, что главенствующую роль в ее жизни занимает чёртов коллективный муравейник. Может, Лариса, наконец, нашла тот центр равновесия, когда разрываться между мной и Гайей не было необходимости (хотя бы непродолжительное время). Честно признаться, тогда я готов был даже смириться с этим новым положением – прийти к компромиссу, согласиться хотя бы на часть нашей прежней жизни.

– Давай заведем ребенка, – как-то сказала она.

Эту инициативу мы время от времени обсуждали друг с другом. И никогда – всерьез. Десять лет мы, как будто, откладывали дело в долгий ящик.

– Ты, правда, этого хочешь? – Я пытался притормозить опережающие друг друга мысли. Например, как мы при этом будем жить, как разделим обязанности, и самое главное, в какой среде будем воспитывать будущее чадо. Мне определенно не хотелось отдавать его в лапы Гайи, но планы Ларисы могли расходиться с моими на сто восемьдесят градусов. Такое решение грозило стать завязкой для нового конфликта, вероятно, самого большого из тех, что вспыхивали между нами. Но в этот момент я чувствовал себя на седьмом небе от счастья, и занимать голову гипотетической войной мне никак не хотелось.

– Да. Как ты на это смотришь?

– Пожалуй, я – за.

– Я выхватила контракт с «Экзосферой». Три месяца в Проекте.

– Что за проект?

– Внеземной сигнал. Они всерьёз полагают, что услышали, наконец, инопланетян. Научный центр расположен в нейтральных водах. По истечении срока, я пошлю куда подальше всех и вся, и мы займемся решением «демографического вопроса».

Она действительно могла так сделать. Можно сказать, это была ее природа – если она намечала цель, которую считала особенно важной – средства и издержки ее не останавливали. Значило ли это, что она пошла бы на то, чтобы порвать с Гайей? Ответа я так и не получил. Обратно из этой командировки Лариса не вернулась.

***

Альберт показал мне мою каюту. Небольшое функциональное помещение. Чем-то схоже с «пенальной» гостиницей – минимум пространства, плюс иллюзия того, что все удобства обеспечены. Забираюсь под одеяло с головой: меня слегка морозит, и температура воздуха здесь ни при чем. Это срабатывает иммунитет, плюс те противовирусные снадобья, которыми меня накачали перед отъездом по указке Председателя.

Эта защита кажется мне не очень надежной, если Гайя решит взломать мои мозги. Впрочем, она предпочтёт шарахаться от меня, будто черт от ладана. Без её штучек я полезнее.

Коммуникативное пространство Среды, состоит из логических наночастиц, обменивающихся сигналами подобно тому, как взаимодействуют нейроны в мозгу. Это тот самый «планктон», взвешенный в воздухе, растворенный в воде, оседающий на земле, траве, деревьях, выпадающий с дождем, проникающий в живые организмы и интегрирующий их во всеобщую инфосферу. Мириады этих «квантов» содержат базовые кубиты, которые объединившись в системы, способны обрести немалую вычислительную мощность, заменив собой логические кластеры, например, тех же суперкомпьютеров. Таким образом, Среда становится одновременно огромным накопителем памяти, интерфейсом, чувствительным элементом, способным фиксировать малейшие флуктуации в физическом мире. Любое мое движение или произнесенное слово (а может, даже и мысли) вполне может быть зафиксировано и отложено в безграничном объеме памяти, к которому можно обратиться и получить к нему доступ. Без проводов, без затрат генерируемого электричества, без громоздких накопителей данных, без сложной технической архитектуры и каких-либо периферийных устройств. Самые маленькие и, пожалуй, самые распространенные из этих «процессоров» сгенерированы на базе модификаций вирусов герпеса и ВИЧ-1, лишенных агрессивной ДНК. Они достаточно крупные, чтобы вместить в себе простейшие белковые схемы, способные «думать», и достаточно мелкие, чтобы проникнуть через любой барьер организма. Достаточно устойчивые, чтобы не погибнуть в воздухе и иметь возможность размножаться. Им ничего не стоит, например, просочиться в нервную систему человека, закрепится в ней, и начать построение более крупных структур вроде логических цепей, совместимых с нейронами. Заложенные в капсидах базовые протоколы синхронизируют взаимодействие. Так происходит обмен сигналами между носителем и Средой. Именно так все живое становится связанным в единую сеть.

Вот с этими «вирусами», возжелавшими подключиться к моему организму, в настоящий момент и сражается иммунитет, не нашедший ничего лучше, как ударить по незваным гостям высокой температурой. Концентрация «планктона» в воздухе помещений довольно плотная, а посему, похоже, ночью мне будет несладко. В итоге, несмотря на озноб, я выбираюсь из-под одеяла, накидываю на плечи куртку и иду на улицу. Темно, холодно, ветрено. Я дышу полной грудью, прогоняя почти стерильный воздух через легкие. Совершенно очевидно, что именно холод стал определяющим фактором, когда «Электру» решили переместить в эти широты. Здесь «планктон» не работает, следовательно, и инопланетная инфекция не имеет почвы для распространения. Да и сама она в таком климате вряд ли активна. Во всяком случае, так было до последних нескольких дней…

***

Океан холоден и чист, сколько хватает глаз. Вода успокоилась – волны не больше трех баллов, и даже наше небольшое судно держится достаточно устойчиво, что симптомов морской болезни я не чувствую совсем. Мы находимся в удачном регионе, судя по карте погоды. Сейчас зима, и айсберги редко заплывают ниже шестидесятой широты – вокруг только переливающаяся в утреннем свете ровная гладь от одного горизонта до другого. Я не рискую выглядывать на морозный воздух, сколь бы благодатной не выглядела картинка за стеклом кабины: при скорости катера больше семидесяти километров в час – не самое удачное решение.

Внутри «плавсредства» просторно, контрольная панель снабжена самым простым интерфейсом, который не особо и нужен, поскольку автоматика доведет судно до самой «Электры» и самостоятельно выберет удобное место, чтобы причалить к острову. Альберт занимает кресло впереди, сидя ко мне спиной. Он определенно, «отключен» – выглядит немного замороженным, смотрит в одну точку прямо по курсу и почти не разговаривает. Я не донимаю его расспросами о том, каково ему сейчас в «автономном режиме». Вижу, что не смертельно, но и особого восторга он не демонстрирует.

В рубке достаточно тепло, но осознание того, что снаружи, мягко говоря, не жарко, заставляет меня поеживаться в дутой куртке с хамелеоновым покрытием, которую мне любезно презентовали вместе с еще кое-какой экипировкой гайины ребятишки с аэродрома. Статичная атмосфера так и клонит в сон.

– Сколько осталось? – нарушаю я окружающую «почти тишину». Звуков и в самом деле немного: двигатель работает бесшумно, в кабине слышна только редкая возня со скрипом одежды и шелест упаковки белкового печенья, которое мой попутчик по одному раз в две минуты флегматично отправляет в рот. Альбертова пушка – короткоствольная винтовка с интеллектуальным наведением и магазином на двенадцать патронов с «умными» пулями – покоится в своем зажиме слева от консоли. Меня никто не сподобился снабдить оружием. Конечно, мы не собираемся брать остров штурмом, или устраивать некую пародию на военную операцию. Но все же, осознавать, что моя безопасность целиком и полностью зависит от сноровки Альберта, не совсем приятно. Начать с того, что я с ним едва знаком…

– Меньше ста километров, – отзывается он.

Я выдергиваю винтовку из зажима и направляю ствол в спину Альберту, одним движением снимаю с предохранителя и досылаю патрон в патронник.

Альберт встает с кресла и медленно оборачивается – ствол теперь направлен ему в грудь.

– Зачем это? – спрашивает он.

– Я требую разъяснений.

Похоже, мой кульбит ни капли его не трогает. Он спокоен, как и секунду назад. Пакет остается в его руке.

– Они тебе, и правда, нужны?

– Угу.

– Можно было обойтись и без оружия.

– И тогда ты продолжишь пускать мне пыль в глаза.

– Пристрелишь меня – станет легче? – Он выглядит по-прежнему спокойным, но заметная пульсация сонной артерии все же выдает повышенную дозу адреналина в крови. Сейчас, в автономном режиме, он в большей степени человек, нежели элемент, и ему не чужд присущий любому живому существу инстинкт самосохранения. Гайя до сих пор не рискует ампутировать у своих «детей» базовые реакции, поскольку осознает важность выживания каждого из своих фрагментов по отдельности.

– Мне – не знаю. Тебе-то уж точно нет.

– Хорошо. Что ты хочешь узнать?

– Не поверю никогда в то, что Гайя по-прежнему не понимает, что к чему. За пятнадцать лет этот островок можно изучить вдоль и поперек, или, по меньшей мере, прийти к каким-то выводам, имея наблюдательные данные. Видишь ли, меня заботит эта недосказанность. Чувствую, что мне рассказали далеко не всё. Что известно о Ларисе?

Альберт изображает кривую улыбку.

– А она у тебя – хваткая особа.

– Я это заметил.

– После танзанийского инцидента, именно ей удалось уговорить тогдашнее правление не уничтожать «Электру». Она выторговала свою жизнь и жизни тех, кто был с ней рядом. Имела место некоторая сделка. Она убедила руководство в важности продолжения исследований. Попросила дождаться результата.

– И какими он был?

– Никаким.

– Как это?

– Все погибли. Причины выяснять не стали. Статус карантина был принят исключительным. Высадку экспертной группы не разрешили. Остров отогнали ближе к Антарктике.

– Откуда уверенность, что все мертвы?

– На спутниковых снимках видно, как члены научной группы роют друг другу могилы. Они умирали один за другим. Транспортировка «Электры» заняла почти четыре месяца. Остров перестал подавать признаки жизни еще до того, как оказался у границ Южного океана. До места доплыла только мертвая скорлупа.

Альберт, не отрывая взгляд от ствола, осторожно возвращается в кресло.

– Так, что значат эти голоса?

– Я, по правде, не знаю, хоть режь. Декаду назад «Электра» начала оживать. Появилось инфракрасная эмиссия. Дальше – больше. Начали всходить растения, потом спутники заметили перемещение нагретых объектов. Может, это люди, может, просто животные. Какая-то деятельность – возможно, на острове что-то строят. На четвертые сутки поверхность, занятая растительностью, стала обретать интересную фактуру. Появились какие-то знаки, явно имеющие осмысленную структуру – что-то вроде тех кругов на полях. Нет никаких сомнений, что это информация – некий текст, или знаки… может, QR-код.

– Гайя его расшифровала?

– Не стала. На применение алгоритмов распознавания для этого объекта наложен запрет. Перцептивный фильтр, так сказать. Спутниковое наблюдение прекращено.

– Снова опасность заражения?

– Точно. Эти рисунки вполне могут содержать способный к репликации вирусный код.

– В общем, – подвожу я черту, – Гайя предпочла зажмуриться и не читать книгу с заклинаниями, через которые может вселиться Дьявол.

– Во всех случаях контакта с 82-й Эридана, имело место вторжение саморазвивающихся программ. И всегда итогом были немалые проблемы. Такая вот мистика. В какой-то из дней появились голоса в эфире. Такая же тарабарщина на фоне белого шума, какую ты слышал на платформе. Были, естественно, и осознанные реплики, но особого значения они, по большей части не имеют. А потом к Ней обратилась твоя жена, и заявила, что есть предмет, о котором следует договориться. Назначила встречу и поставила акцент, что в ней обязательно должен участвовать ты.

Я вновь чувствую, как по спине ползут мурашки. Похоже, это ощущение превращается для меня в хроническое заболевание.

– Ты говорил только что, будто на «Электре» все мертвы.

Он кивает:

– Так и было.

– И что всё это значит?

– Хотелось бы знать.

– И Гайя согласилась выполнить это условие?

– Да. Как и некоторые другие. Но, насчёт себя не переживай – это было проще всего. Понимаешь, весь Пансоциум до смерти напуган тем, что происходит на острове, и исполнит любой каприз, который эта штука выдаст.

– И в чём предмет диалога?

– В чём-то большом.

Я медленно опускаю ствол, потом вообще, разряжаю патронник и выдёргиваю магазин.

Альберт протягивает мне печеньку, которую так и не выпустил из пальцев:

–Хочешь?

***

«Электра» выползает из-за горизонта обширным невысоким наростом на океанской глади. Геометрия надстроек похожа на призрачный город, цветом ничем не отличающимся от тяжелого облачного слоя, низко нависающего над водой. Чем ближе мы подходим к ней, тем больше все мне напоминает Бёклинов «Остров Мертвых». Волн почти нет, и огромная платформа отражается в воде как в зеркале, а тишина только усиливает это представление.

Плавучий остров – этакий увесистый продукт биоинженерии. Основа выращена из колоний животного мезопланктона, у которого в начале жизненного цикла выдрали из ДНК все теломеры, укоротив жизнь на границе полового созревания. Родиться, вырасти по заданной программе, единственный раз дать идентичное себе потомство, и тут же умереть. По сути, это плавучий риф, собранный из скорлупы несчетных триллионов мелких рачков. Углерод, кальций и минимум побочных включений. Структура включает в себя множество воздушных пузырьков, каналов, полостей, чтобы сооружение смогло держаться на плаву. И вот теперь это произведение дрейфует по линиям течений подобно огромному такому куску вулканической пемзы. С каждой минутой срезанные неровные края, возвышающиеся над водой на полтора десятка метров, все больше напоминают обрыв из ракушечника.

Катер подходит к причалу (ага, самое место, где нас не ждут). Я и Альберт несколько первых минут возимся со всем этим швартовым такелажем. Потом, навьючившись рюкзаками, набитыми самым необходимым барахлом, поднимаемся по оборудованной лестнице наверх. Винтовка болтается у меня на плече – власть переменилась, и я тут главный (хе-хе). Вокруг тишина, как в склепе. Полный штиль, воздух не кажется холодным. На левом запястье цветное табло показывает нулевую температуру.

Наверху мы проходим через пустующие постройки порта – административные домики, ремонтную мастерскую с выбитыми окнами, мостовым краном, застывшим над покрытыми пылью и ржавчиной станками, с перевернутыми стульями и замершими тележками. Свисающие вниз стропы слегка покачиваются в безмолвной тишине. Альберт на ходу, без слов, протягивает мне гарнитуру устройства связи (радиостанция установлена на катере). Я просто беру ее и нахлобучиваю на голову, так же молча. Похоже, слова нам не нужны. Я невольно экстраполирую эту свою мысленную заметку куда-то дальше. Например, сколько пройдет времени до того дня, когда на земле человеческая речь исчезнет за простой ненадобностью? Вряд ли много.

От «портовой площади» начинается дорога, тянущаяся абсолютно прямой полосой до противоположного края острова, и как бы делит его пополам. По левую сторону сразу за причалами разбита вертолетная площадка, после которой идет проспект из рядов складских ангаров и технических построек. За ними – административный комплекс со сквером перед главным фасадом, спаренные геодезики научных корпусов. Дальше – спортивная площадка: стадион за забором из сетки, бассейн (сейчас, естественно, пустой). Следующая за ними улица составлена из домиков с наклонными крышами – жилые блоки для персонала. Что там вдали, я не особо могу разобрать за строениями. В память гарнитуры залита подробная схема «Электры», но пока обращаться к ней, нет особой надобности – мне пока достаточно того, что вижу.

Правая кромка острова забрана вогнутым полумесяцем стены, чья верхушка наклонена в сторону океана. В наивысшей точке она доходит до пятидесяти метров в высоту – чем-то напоминает здоровую трибуну стадиона. Поверхность занята гектарами чувствительных антенн и хлорофилльных энергопанелей. Начинка «солнечных батарей» по большей части мертвая – выцветший серый и потеки черного; но глазу заметны и проплешины зелени. Не берусь утверждать, то ли это биота, выжившая с прошлых времен, или же прорастающая вновь. Несмотря на то, что конструкции изрядно потрепаны годами непогоды и перепадов температур, сооружение выглядит грандиозно. Между дорогой и стеной много чего понастроено: в технических сооружениях я угадываю эстакады снабжения, опреснительные бассейны, аккумулирующие установки, криогенные хранилища.

– Надо где-то закрепиться, – говорит Альберт, оглядывая безмолвный простор. – Скоро стемнеет. Дни сейчас короткие.

Мы выбираем строение на небольшом возвышении недалеко от причала. Лагерь лучше устраивать там, откуда сможем быстро эвакуироваться. Впрочем, этот пункт мне кажется все сомнительнее – остров выглядит слишком пустым. Вряд ли мы кого-то здесь найдем, пусть даже Альберт и рассказал мне о якобы выходившей на связь Ларисе. Скорее всего, она лишь фантом, эхо того времени, когда сотрудники «Электры» были живы.

– Городок с привидениями, – занятый этими мыслями говорю я вслух.

– Что?

– К чёрту, не обращай внимания.

Мы располагаемся в самом большом помещении строения. Внутри сыро, обшивка стен обветшала, где-то покрылась зелено-голубым мхом. Альберт из баллончика распыляет по стенам «фон-неймановскую пыль». Ультрафиолетовый фонарик запускает алгоритмы репликации, и прямо на глазах программируемая материя начинает пениться и разрастаться, пожирая пластик и композиты. Чертова наносинтетика ведет себя резво, обволакивая встречающиеся на пути поверхности. От стен веет теплом, в воздухе отчетливо пахнет цианидами. Спустя какое-то время мы получим утепленное жилище с обогревом.

– Может, лучше выйти на улицу?

– Пожалуй, – отзывается мой спутник. Он задерживается, чтобы толстым карандашом с биолюминесцентной краской начертить на стенах несколько линий. Вдобавок у нас будет освещение. Большинство поклажи мы оставляем внутри.

Я недоверчиво киваю на вещи:

– Не сожрет?

– Нет. Эта хрень чего-то, да соображает.

Мне не остается ничего, кроме как верить ему на слово.

– Долго мы здесь пробудем?

– Пока не получим результат. – Он пожимает плечами.

– А если не получим?

– Не должны же мы уйти с пустыми руками.

– Думаешь, мы здесь кого-то встретим?

– За этим мы сюда и приплыли. – Единственное, что он не делает, так это не смотрит на меня как на полоумного. Это вроде какой-то формы солипсизма, или я чего-то не «догоняю»? Другая логика в его голове, очевидно, просто не укладывается, и в этот момент я остро ощущаю существующую между нами разницу. Это «существо» действительно мыслит совсем по-иному и, пожалуй, меня даже не понимает.

Все дела – завтра. Бродить по неизведанной территории впотьмах, по меньшей мере, глупо.

До темноты, пока «серая слизь» распространяется по помещению, мы с Альбертом занимаемся обустройством периметра вокруг хибары. Здесь всё примитивно до слёз: несколько вбитых в почву кусков строительной арматуры, ограждение из проволоки и привязанные к ней «кричалки» на случай, если кто-то вздумает подойти слишком близко. Внутри выпущенная на свободу «серая слизь» из баллончика уже успела закончить свои дела: поверхности, за исключением окна, теперь покрыты ровным слоем затвердевшей пасты, излучающей равномерное тепло. В жилище теперь около плюс двадцати градусов, и кажется, что стало вполне уютно.

Я устраиваюсь на походном коврике в обнимку с винтовкой, накрывшись курткой. Поначалу прислушиваюсь к шевелению своего попутчика, не собирается ли он с обиды загнать мне нож промеж лопаток. Но, в итоге, засыпаю под монотонный шум ветра и голоса ночных призраков.

***

Девять ноль-ноль по серединному времени. Рассвет. Утро короткого десятичасового дня.

Ночь прошла без инцидентов. Периметр остается нетронутым. Погода пока жалует.

Просыпаемся. Завтракаем, поедая белковый рацион из пластиковых банок, пьем чай. Почти не разговариваем, хотя, признаюсь, я рассчитывал на то, чтобы коллективным участием сообразить какой-то план действий. Ничего. Альберт не генерирует никаких идей, и я вослед, держу умозаключения при себе любимом.

– Пора, пожалуй, заняться делом. – Я выбрасываю опустевшую банку в пакет для мусора, поднимаюсь на ноги и вешаю оружие на плечо. У меня нет желания оставаться здесь надолго. Здешняя тишина вовсе не добавляет мне спокойствия.

Мое предложение разделиться Альберт воспринимает без особой радости. Не самое правильное решение, даже на тот случай, если здесь никого нет. Риск куда-то неосторожно наступить и провалиться, например, или быть похороненным под обвалившимся ветхим потолком, вполне реален. Быстро помочь друг другу, в случае чего, мы не сможем. Альберт, похоже, понимает мою мотивацию, согласившись. По-быстрому прочесать территорию острова, ничего не найти и убраться еще до полудня. Я сворачиваю в административный квартал. Альберт уходит к тепличным комплексам и лабораторному блоку – примерно на полкилометра дальше.

Становится заметно теплее по мере того, как я продвигаюсь вглубь острова. Сквозь трещины в дорожном покрытии пробиваются редкие ростки травы, по обочине то там, то здесь встречаются замшелые участки, а где-то впереди на серых скорченных ветках отдельно растущих кустов проступают участки зелени. Орбитальные снимки демонстрируют эту утлую жизнь как буйство зеленых красок. Похоже, вся эта ботаника начала оживать не так давно – не более чем пару-тройку дней назад. Довольно необычно, учитывая, что в зимний период здесь преобладают отрицательные температуры – да что там, иногда проходящий край фронта частенько опускает их ниже минус двадцати со всеми вытекающими прелестями вроде ураганов и жуткой метели. Где-то по окраинам «Электры» ещё остаются пятна не растаявшего снега. Но не дальше того – вся остальная поверхность открыта, и кажется, что здесь начинается весна. Что может служить источником внутреннего тепла, наверно находящимся где-то в здешних «недрах», я ума не приложу, учитывая, что вода в океане близка к точке замерзания, а посему может только охлаждать остров. Этот вопрос меня, конечно же интересует, но не настолько, чтобы я кинулся искать спрятанный под поверхностью работающий ядерный реактор.

Под подошвами похрустывает галька из рассыпающейся тротуарной плитки, когда я выхожу на площадь перед двухэтажным зданием администрации. Очень нужный предмет архитектуры – население острова, если верить техническим спецификациям, может насчитывать до пятисот человек, поэтому, без управы совсем никак. Пустые окна зияют мраком, особо зловещим на фоне низкого серого неба. Я сворачиваю на гражданскую улицу, иду вдоль рядов некогда жилых домиков, столь же пустых, как и все здесь. Перед фасадами ­– тёмные прямоугольники, разбитые под газончики, за оградами с облезшей краской. Будто из этого места какая-то сила высосала живую душу, оставив лишь равномерно серую скорлупу. Засохшая муха в брошенной паутине. Блок 39 – эта цифра отчетливо всплывает из памяти… пятнадцать лет спустя. Я ясно как день помню наш разговор по видеосвязи. Лариса, прохаживаясь с камерой, демонстрировала мне свое жилище. Толкаю дверь, вхожу в лабиринт комнат. Отвердевшая мебель, деформированная обшивка стен, рассеянный свет, рассыпающиеся в труху от прикосновения шторы над запыленным окном. Я ищу вещи, как-то свидетельствующие о жизни Ларисы в этом месте. На полке нахожу статуэтку расправившей крылья цапли – стеклянная фигурка с штрихами зеленой и красной эмали. Эта вещица стояла у нас в доме, и Лариса взяла её с собой как символ домашнего очага – этот жест, помню, зажёг во мне надежду на то, что наши отношения вновь вернутся на прежние рельсы, а разлад на почве Гайи – временное явление. Рядом, на той же полке в беспорядке рассыпаны бумажные записные книжки – карандашные наброски, заметки от руки ее почерком на страницах. Устаревшая смарт-таблица: запустить ее не получается, но в других условиях, возможно, удастся прочесть код. Я собираю эти артефакты и с осторожностью укладываю их в рюкзак, чтобы забрать с собой.

В блоке я не вижу смысла задерживаться дольше, и отправляюсь к другой точке своего паломничества – пустырю перед лабораторными куполами. С десяток могил устроены в неровный ряд, земля давно просела и о том, что здесь расположено кладбище, указывают только вбитые столбики с табличками. Очевидно, времени на обустройство поминальной архитектуры у «местных» просто не было – смерть настигала людей одного за другим. Ухаживать за памятниками, естественно, было уже некому. Мне страшно думать, что они чувствовали в последние минуты. И боюсь предполагать, что тогда чувствовала Лариса. Что это было? Эпидемия? А вдруг, резня? Никаких портретов, надгробных плит и тому подобного. Лишь выведенные от руки краской имена и даты смерти.

Я застываю на месте и просто смотрю на похоронный столб. Не знаю, что было бы со мной, окажись я здесь полтора десятилетия назад. Время выхолостило во мне все эмоции – сейчас я не чувствую ничего кроме пустоты и оцепенения. Просьба этих людей о пощаде, понимаю я, была ни чем иным, как стремлением выжить. Они не хотели умирать – ничем другим те переговоры с Центром мотивированы не были. «Свои» их все же пощадили. У этой же инопланетной заразы, похоже, взгляд на ситуацию оказался иным. Даты на табличках не сильно разнятся – все произошло быстро.

У меня нет цветов, чтобы положить на могилу. У основания памятного столбика я оставляю стеклянную цаплю.

***

Альберт не отвечает на запросы. Зашитый в гарнитуру поисковик не содержит никаких меток о его местоположении. Я шагаю в направлении, в котором он ушёл. Отсутствие связи настораживает: коммутатор на катере работает, следовательно, Альберт намеренно отключил связь, и с ним либо что случилось, либо он решил от меня скрыться. Оба варианта одинаково плохи.

Я миную научное крыло острова, прохожу мимо треугольных каркасов пустующих гидропонных теплиц, мимо покосившейся изгороди, за которой в кучу, вокруг единственного старого трактора, свалена ветшающая сельскохозяйственная техника. На пятачке около той ограды я вижу Альберта. Он сидит подобрав под себя ноги. Напротив, в метре от него, в аналогичной позе расположился высокий худой мужик, закутанный в темно-серый балахон. Лицо у него вытянутое, голова выбрита наголо (аж блестит), как у монаха-кришнаита. Он увлеченно рисует химическим карандашом прямо на бетоне, что-то объясняя Альберту при этом скороговоркой. С такого расстояния я не могу определить его возраст, ровно как и разобрать его речь.

Меня поражает сам факт присутствия этого человека. До этого момента всё, что я узнавал о «жителях» острова, не могло сойти за неоспоримое доказательство того, будто кто-то сумел выжить здесь в течение пятнадцати лет. Голос Ларисы вполне мог быть обманом, компиляцией из старых аудиозаписей. Могилы – тому подтверждение. Возможно, именно он их и копал для своих погибших коллег. С другой стороны, я могу ошибаться – не исключено, что этот человек, просто жертва кораблекрушения и оказался на острове не так давно, спасшись с затонувшего судна. Такой сценарий сдается мне более вероятным, чем все остальные.

Я иду в их сторону. Замечаю, что в наблюдаемой мной картине не всё так. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, в чем дело. Альберт за всё время ни разу не шевельнулся, созерцая изображённые на бетоне вензеля. Будто превратился в каменное изваяние. Я иду быстрее. Мужчина, заметив меня, вдруг резко вскакивает на ноги, спешно прячет карандаш в перекинутое через плечо нечто, напоминающее медицинскую сумку времен Первой Мировой войны, и быстрым шагом, иногда переходящим на бег, старается скрыться за ближайшими постройками.

– Эй! – Я снимаю с плеча винтовку. – Стой!

«Монах» оглядывается на секунду, но так и не замедляет шага. Альберт так и не двигается с места. Я останавливаюсь и присаживаюсь перед ним:

– Альберт? Все нормально.

Голова его поднимается, но взгляд направлен куда-то сквозь меня. Погруженный в нирвану, будто аутист, он не замечает моего присутствия.

– Кто этот тип?

Никакой реакции. Похоже, до него сейчас не достучаться.

– Никуда не уходи, – говорю я, похоже, самому себе. Встаю и бегу туда, куда ушел долговязый. Если на этот раз он не остановится, я обязательно его подстрелю. Правда, его я уже не вижу.

На моем пути встречается пара коробчатых строений. Я заглядываю в каждое из них. Первое полно переплетений труб, массивных насосов с ржавыми двигателями; с лотков под потолком свисают оборванные провода. Во втором ничего нет за исключением металлической лестницы, ведущей вниз – должно быть, на инженерные уровни под поверхностью. Спускаюсь в темноту, держась обеими руками за перила, осторожно ступаю по ступеням, с риском провалиться, в случае, если металл слишком прогнил. Я разламываю ксеноновую «пробирку» из спасательного комплекта, но свет теряется в огромном пространстве, не достигнув стен – видна только лестница и подвесные площадки далеко впереди. Влажно, душно и тепло, почти жарко. Пахнет сыростью. Из звуков до слуха доносится только отдаленный плеск – должно быть, на дне целое озеро. Я не найду здесь Лысого, даже если потрачу оставшееся до заката время. Понимая, что никакого толку не будет, я всё ж надвигаю щиток гарнитуры и перевожу его в ИК-режим. В глаза ударяет красно-белый свет, исходящий буквально отовсюду – тепловое излучение слишком интенсивно, и масштабов внутренней полости осознать так и не получается. Внизу зияет чернота водной поверхности – до неё с виду метров двадцать, но с тем же успехом, могут оказаться, все пятьдесят или сто.

Я нахожу путь, ведущий еще ниже. Спускаюсь к «озеру», которое выглядит для меня чёрным провалом с проблесками на гребешках ряби, которой подернута поверхность воды. Стены светят все ярче: термодатчик показывает температуру человеческого тела, чёрт возьми. Я подхожу ближе и вглядываюсь в световое полотно, на котором обозначаются пульсирующие нити и прожилки. Это больше похоже… на кровеносные сосуды. Мириады разветвляющихся деревьев, покрывающих ржавеющий металл. От пола до потолка.

Сквозь всё моё тело прокатывается волна холода. Пожалуй, оказавшись здесь, даже самый заядлый любитель фильмов ужасов, всенепременно наложил бы в штаны. Я почти не сомневаюсь, что по этим канальцам течёт настоящая кровь. Иду дальше вдоль «берега». Чувствую себя персонажем всё того же дешёвого ужастика, который, будучи перепуганным насмерть, упрямо лезет на чердак, чтобы посмотреть, что же там такое шевелится. Слышу, как сверху капает вода.

Впереди из стены выступает нарост. Под тонкой мембраной заметно движение, будто кто-то забрался под одеяло. Тонкая плёнка, усеянная сеткой кровеносных сосудов, похожа на плаценту, тем более что под ней шевелится эмбрион… Размером с взрослого человека внутри вакуоли с амниотической жидкостью. Колени подогнуты и касаются безволосого черепа. Глаза существа плотно закрыты. Руки рефлекторно слегка подергиваются. Такое ощущение, будто он спит беспокойным сном. Эмбрион слегка покачивается, а затем переворачивается с бока на спину. Быстро и легко.

Это меня добивает. Я смотрел как-то старый фильм «Чужие»… Я поворачиваюсь, чтобы уйти (или, верней, бежать отсюда прочь сломя голову) и тут же, почти нос к носу к носу сталкиваюсь с женщиной. Не знаю, почему я так решил. Лица не разобрать – лишь яркое пятно с темными областями на месте носа и скул. Я ожидал всего, только не чего-то подобного. Скорее рефлекс: я отшатываюсь и бегу прочь вдоль кромки воды, поскальзываясь и пару раз едва не падаю. Впереди и сверху уже маячит спасительный прямоугольник света. Я несусь вверх по лестнице, чуть не уронив винтовку, рискуя споткнуться и сломать себе шею. Оборачиваюсь на секунду, но женщина уже растворяется в ярком тепловом свечении подземелья. Срываю с себя гарнитуру и вижу вокруг только темноту…

***

Я поднимаюсь к дневному свету, чувствуя стук своего сердца, колотящегося со скоростью, граничащей с инфарктом. С трудом восстанавливаю дыхание и вываливаюсь из насосной, а потом, оглядываясь, спешу прочь. Обратно меня даже под дулом пулемета не загнать. Сам я ни на секунду не задумался о том, чтобы применить оружие.

Нужно возвращаться. Альберт, очень вероятно, нуждается в помощи. Во всяком случае, я убеждаю себя, будто причина не идти дальше, именно в этом.

Альберт так и не сдвинулся с места. На лбу блестит испарина. Рисунки на бетоне – плотное полотно из мелких деталей, которые даже мне кажутся не просто каракулями, а чем-то предельно выверенным, точным и имеющим некий смысл. Графическая шифровка, тот самый QR-код, как пить дать. Что вот только там, чёрт возьми, такое, загнавшее «элемента» в такой ступор? Может, и мне на эту дрянь смотреть вредно? Я присаживаюсь, закидываю его руку себе на плечо, и выпрямляюсь уже вместе с ним.

– Идём, – говорю я. – Слышишь меня?

Он не отвечает (да я, собственно, этого и не жду), но находит силы, чтобы переставлять ноги. Уже что-то. Он довольно увесистый – взвалив его себе на спину, я далеко бы не ушёл. Я тащу его до нашего временного жилища. Я усаживаю Альберта, приваливаю его спиной к стенке, раскладываю и надуваю лежак, а потом устраиваю на него «пациента». Лицо у него бледное, диагностический пластырь отмечает падение давления. Температура тоже снизилась. Опасаясь, что он впадет в кому, я колю Альберту дофамин из пакета экстренной помощи, получше закутываю в куртку и надеваю ему кислородную маску. Спустя какое-то время, его кожа приобретает оттенок, присущий живому человеку. Забираю маску, но, на всякий случай, кладу ее рядом. Привинчиваю к баллончику трубку и даю выпить несколько глотков воды. Достаточно ли этих мер? Я ума не приложу, что делать, если ему станет хуже.

– Фу ты, ну и напугал меня, друг любезный.

Альберт открывает глаза и тянет ко мне руку.

– Уходи, – говорит он негромко. – Садись в катер и уплывай. Задача выполнена. Мне не помочь – я уже мертвец.

– Да уж, хрен там. Кем бы ты ни был, по вашим понятиям, для меня ты выглядишь живым человеком. Даже не думай, будто я тебя здесь брошу.

Я не понимаю, что вообще здесь происходит. Что это за тип в балахоне, и чего он такого сотворил с Альбертом? Но у последнего требовать разъяснений сейчас, пожалуй, бесполезно. Его слова больше похожи на бред. Лучше пока обеспечить ему покой.

Вообще, нам двоим действительно, правильнее всего погрузиться в катер и свалить отсюда. Но то видение в техническом подземелье никак меня не отпускает.

Я ненадолго…

***

Я уже сомневаюсь, что увиденное мной в подземелье имеет какое-то отношение к реальности. Всё больше похоже на горячечный кошмар. Вокруг меня техногенная равнина, укрытая иссиня-зеленым мхом.

…Она сидит на потрескавшихся ступенях 39-го жилого блока, подобрав колени к груди и обхватив их обеими руками. Ждёт меня. Никакой другой причины тому, что она здесь, быть не может.

Много раз, после танзанийского инцидента, я пытался восстановить в памяти черты Ларисы, придать штрихи, присущие ей живой, но всякий раз что-то ускользало, получалось нечетким. Даже имея у себя сотни её фотографий, я не мог чётко представить ее лицо. Будто образ непременно был неделимой совокупностью физической оболочки и души, и с потерей одной части, вторая никак не могла компенсировать утраченную половину. Но сейчас все будто кристаллизуется в одно целое, когда мои глаза видят её.

Серый полевой костюм на ней слегка потерт, брюки заправлены в высокие ботинки на шнуровке. Лариса совсем не изменилась с тех пор, как я видел её в последний раз. За исключением, разве что волос на голове – вместо привычной русой шевелюры лишь короткий ёжик, будто её обрили наголо всего дня три назад.

Лариса встает на ноги, когда я останавливаюсь перед ней. Её ладонь касается моего лица, кончики пальцев едва заметно скользят по моим глазам, носу, губам, будто тактильные ощущения должны подтвердить мою реальность.

– Сколько же времени прошло, – слышу я шепот.

Рука теплая. Шетина, отросшая на моих щеках, скребется по коже её ладони. В глазах поблескивают слезы.

***

– Кто ты? – спрашиваю я.

– Имеешь в виду, правда ли то, что ты видишь?

– Да.

– Это я.

Я сижу рядом с ней на улице, перед дверями в ее бывшее жилище. Апокалипсическая картина – два человека посреди равнины, где начинается странная весна под низким монохромным небом.

– Ты изменился.

– Успела заметить так быстро? – Наша встреча отсчитывает пятую минуту от своего начала.

– Для этого не требуется много времени.

– Постарел?

– Не без этого. Жизнь тебя потрепала. – Она и не думает кривить душой. Никогда так не делала.

– Знала бы ты, что переменилось в мире за эти пятнадцать лет.

– Я – знаю.

– Почему ты не вернулась домой?

– Много было дел. Это правда.

– А та могила с твоим именем?

– Она настоящая.

– Тогда, я ничего не понимаю.

– Тело – только оболочка для души. Смерти нет.

Чёрт возьми, время так и не излечило её. Пятнадцать лет назад она насытила меня подобными бреднями до тошноты. Не думал, что она вызовет во мне раздражение столь быстро.

– Послушай, – говорю я. – В моей привычке верить тому, что вижу. Ты о своей долбанной Гайе? Если да, то пару последних дней я ем из одной тарелки с адептом муравейника. Будь добра, не лей мне в уши эту метафизику.

Лариса качает головой:

– У меня нет с Гайей ничего общего с тех пор.

Ладно. Кроме вот этого я от нее ничего нового не добьюсь, пожалуй, если не сменю тему.

– Ты ведь меня позвала сюда? Пансоциум перевернул Землю наизнанку, чтобы вытащить меня из норы. Зачем?

– Это твоя миссия…

– Лариса, перестань, – резко говорю я. Тут же спохватываюсь, смутившись: я не видел её пятнадцать лет. Одно это обстоятельство должно заставить меня простить многое. – Что случилось здесь, на «Электре»? Почему погиб весь персонал? И как ты осталась жива? Как только я попал на этот остров, всё выглядит как бредовый сон. Я не понимаю ничего.

– Ты уверен, что хочешь все прояснить?

– Я так понимаю, ты притащила меня не для того, чтобы просто полюбоваться.

Она встает на ноги и протягивает мне руку:

– Идём.

Лариса ведет меня обратно к двери в подземелье. Здесь всё близко.

Тот эмбрион, приклеенный к стене, стоит у меня перед глазами. Чёрт возьми, у него был такой вид, что он готов был как раз сейчас «вылупиться».

– Послушай, – говорю, – если это надолго, то у меня на руках еще человек, который нуждается в помощи…

Лариса уже спускается в темноту. Я следую за ней, ориентируясь по звуку шагов и стараясь не промахнуться руками мимо перил. Подключать гарнитуру без толку – сплошное пятно света не прибавит ничего. В темноте, по крайней мере, слух станет острее.

– Что случилось пятнадцать лет назад? – слышу я голос Ларисы. – Мы, действительно, получили ответ на космическое послание. Да, это мыслящий океан. Все слухи о нем – скорее, правда. Огромная такая, загадочная штука. Невероятно умная. Представь себе густой бульон, организм заполняющий океан, который покрывает планету в пять раз больше Земли. Состоящий из одноклеточных элементов, способных к вычислениям и коммуникации, подобно нейронам. Разум ёмкостью в триллионы мозгов, который развивался в течение трехсот миллионов лет. Одно лишь короткое сообщение от него взломало все наши хитроумные системы защиты. Простой, казалось бы, сигнал, не имеющий обратной связи, вычислил все алгоритмы защиты и вскрыл инфосферу «Электры» будто простенькую школьную задачку. И принялся внедряться во все доступные программируемые объекты, что были на острове. Мы поняли все только тогда, когда он начал разбирать нас на части.

– Начал убивать вас одного за другим?

Мы спускаемся вниз к самой поверхности внутреннего озера. Слушая плеск, отражающийся от высокого свода, я вспоминаю, как мы с Ларисой, обнявшись сидели на песке у берега моря. Вокруг была только ночь – сплошная чернота, лишь полоска призрачного света на горизонте, воды не видно и где, собственно, находится море, можно было понять только на слух. Тишина, безветрие, точки звёзд в невообразимой вышине, и вкрадчивый шелест волн. Ушедшее время. Это было начало наших отношений, когда жизнь состояла из концентрата любви и нежности, и казалось, что это навсегда.

– Смерть – неведомая ему категория. Это скорее воздействие, чем намеренное уничтожение. Он изучал нас, фиксируя пространственное положение каждого атома. Что-то вроде картирования. Тщательно и скрупулезно заносил данные о каждой молекуле в собственный реестр, чтобы потом возвратить нас к жизни такими же, какими мы были.

– То есть, он перевел живые тела в код, – подсказываю я, – а потом запустил модели в виртуальной среде внутри своей памяти.

– Очень грубое сравнение. – Я почти чувствую, как она кривится. – Но, для начала сойдет. Всё по-настоящему. Немного позже ты поймёшь.

– То есть, танзанийская эпидемия, сама по себе, была попыткой Контакта?

– Ни больше, ни меньше.

Теперь я стою у самой кромки воды. Глаза постепенно привыкают к темноте. Я уже могу понять размеры подземелья, различаю силуэт Ларисы рядом. Поверхность озера и неровные стены вокруг испускают слабое свечение в видимом спектре. Оно едва заметно, занимая границу между чем-то существенным и иллюзией: сморгнёшь, и появятся сомнения, не показалось ли. Я расстёгиваю молнию куртки – мне становится жарко.

– Выходит, всё здесь – вроде системы, захваченной инопланетной вирусной «программой», – рассуждаю я. – А ты – воссозданная ею модель. Копия той Ларисы, которую программа убила пятнадцать лет назад?

– Я – это я. В широком смысле, я не умирала. Океан просто забрал меня к себе.

– Переселение души?

– Можешь называть так, если удобно.

– Давно ты такая… «живая»?

– В смысле, здесь? Примерно неделю.

Перед глазами так и маячит тот «эмбрион». Сколько осталось до того, как он вылупится на свет? Поверить не могу, что Лариса (эта Лариса) появилась из той жуткой пародии на женскую матку.

Я присаживаюсь, глядя в чёрную воду. Пожалуй, минут через пять мозг, подверженный сенсорной депривации, начнёт воображать призраков. Протягиваю руку, но не касаюсь воды – пальцы замирают в сантиметре от неё.

– Ты говоришь, что обратной связи нет. Каким образом ты можешь находиться одновременно и там и здесь? Эта вода тоже «заражена»?

– Это его частица. Одно целое с организмом. Как и я. Послушай, здесь нет никакого обмана. Никакой метафизики. Океан «знает», что происходит с его частями здесь.

– Вроде квантовой суперпозиции? – Вот, я уже вижу свое отражение. – То есть, сигнал из космоса был воздействием. Одна частица из парной системы «знает» о состоянии другой независимо от расстояния, так?

– Скорее, «связь» лучше сравнить с работой человеческого мозга. Больше похоже на интуицию, или на предвидение, – говорит Лариса.

Я, кажется, начинаю понимать, о чём она. Человек не видит мир таким, каков он есть, в силу ограничений зрительного нерва. Поток информации, хлынувший в мозг без такой "фильтрации" убьёт его. Восемьдесят процентов сенсорной информации о реальности мозг просто «дорисовывает», основываясь на накопленном опыте и собственных предрассудках. Плюс использует экстраполяцию текущей ситуации, чтобы адекватно на нее реагировать. По сути, он заранее «прорисовывает» то, что произойдёт в следующую долю секунды. Это называется предиктивным кодированием. Отсюда расцветает эффект «дежа вю», из этого же места «растут ноги» у интуиции. Океан, на самом деле, не видит, что происходит с его фрагментом здесь, на земле. Но, обладая огромной вычислительной ёмкостью, он способен с высокой точностью это рассчитать. Предсказательное кодирование, возведённое в какую угодно степень. Настолько, что исчезает разница между тем, что он «предвидел», и тем, что происходит по-настоящему. И то, и другое – реальность. Можно об этом спорить с философской точки зрения, но физика и математика покажут абсолютное соответствие. Знак равенства.

Природа не изобретает тысячи путей, если имеется один, наиболее удобный. Везде и всюду она применяет одни и те же проверенные и надёжные способы – те, которые встретят наименьшее сопротивление. Мозг человека, или сверхорганизм-океан функционируют на одних и тех же принципах. «Планктон», который использует Гайя, как основную среду-переносчик взаимодействия, работает гораздо медленнее, чем свет или другой электромагнитный сигнал. Этот недостаток компенсируется изрядным объёмом этой самой Среды. Вычисления в системе с параллельной архитектурой происходят гораздо быстрее, чем передается информация сама по себе. В итоге, как таковая, она используется в качестве алгоритма сравнения, для подтверждения произведенных расчетов. Во вселенной нет «другой» физики. И, похоже, «другой» биологии – тоже не существует.

Эти соображения меня даже захватывают. На какое-то время я, по правде, забываю, где нахожусь.

– Со мной сейчас разговариваешь ты, или эта твоя планета?

Ее голос звучит мягко:

– Конечно же, я. Океан не способен рассуждать. Он не знает языка.

– Похоже, что так. – Я поднимаюсь на ноги. Винтовка остается лежать на полу. Лариса совсем близко. Я чувствую её тепло, слышу ее дыхание и сердцебиение. Она живая. Настоящая. – Ты – это ты, – говорю я ей. – Не иначе.

Она прижимает обе ладони к моему лицу и слегка влечет к себе. Осторожно, едва касаясь, целует меня в губы.

– Конечно, – шепчет она в ответ. – И это лишь малая часть, что тебе предстоит понять.

Я слегка отстраняюсь:

– Что это существо делает здесь? Что ему нужно?

– То же самое, что и любому живому существу.

Она не пускается в разъяснения, и мне приходится продолжить:

– Безопасность? Еда? Размножение? Какие еще потребности?

– Познание. Развитие. У него есть собственные стремления.

– Каким же образом…

Я не договариваю. Лариса делает полшага назад, а потом обеими руками с силой толкает меня в грудь.

Я падаю в воду, по сути, в теплый компот. Внутренней энергии у этого «живого бульона» порядком. Барахтаюсь, пока ноги не достают дна, а затем, пытаюсь встать.

– Что ты, чёрт возьми, делаешь?!

Выплевывая всё, чего нахлебался (однако ж, происходящее довольно неожиданно), я бреду к берегу, когда из темноты возникает фигура и бросается за мной в воду. Не кто иной, как тот лысый «кришнаит». Он хватает меня за ворот куртки и тянет вниз, под воду. Выворачиваюсь, но лишь на секунду, до того, как он обхватывает меня за шею и топит еще глубже. Он чертовски силен, и я ничего не могу сделать, чтобы ослабить хватку. Лариса, чертова сука! Она заговаривала мне зубы, чтобы этот тип мог незаметно подойти ближе. У меня получается оттолкнуться ногами от дна и высунуть голову над поверхностью, чтобы вдохнуть воздуха. Но вместо этого я делаю изрядный глоток воды. Вкус соли и металла. Часть попадает в легкие. Дыхательный рефлекс играет со мной злую шутку – спазмоподобный вдох, и мои легкие наполняются водой доверху.

Я пытаюсь сопротивляться, но с каждым мгновением кислорода в крови становится все меньше. «Монах» держит меня мертвой хваткой. На короткую секунду ко мне возвращаются силы, но их не хватает, чтобы вырваться. Тело превращается в вялую куклу, перестает слушаться. Звон в ушах перетекает куда-то в область затылка. И темнота вокруг становится еще темнее…

***

Я чувствую, как кровь струится по венам: вкрадчиво скребется, ищет оптимальные пути внутри сложной системы дорог и каналов. Стук сердца – как управляющий сигнал: живи, пока ты есть. Шорохи вокруг, негромкие голоса, боящиеся спугнуть установившееся равновесие. Потом – шлепки по щекам, которые должны вывести меня на поверхность реальности, от которой я, на самом деле, хочу ускользнуть. Я знаю, что так делать нельзя, но у тех, кто находится «снаружи», похоже, нет другого выхода.

– Проснись, – слышу я. – Открой глаза.

Что вам нужно, черт вас возьми?

Сквозь тонкую щель меж веками, вместе с неясным светом, я вижу лица. Зачем они здесь? Оставьте меня в покое.

– Просыпайся ж, твою мать!

Нет. Мне лучше здесь. Кто вы?

Следующий шлепок столь силён, что способен отправить меня обратно в нокаут. С мёртвыми так не поступают.

Пошли вы…

Но получается только невнятный хрип.

– Живой, – слышу я.

– Ну и что с этого?

– Придёт в себя.

– Надеюсь…

Открываю глаза полностью. Надо мной маячит лицо «монаха». Вот уж кого не хочется видеть рано поутру.

– Вроде проснулся.

– Может, дать ему отдохнуть?

– Не надо. Иначе снова уснёт.

Нет, этот фонарик прямо в зрачок – совсем не к месту.

У меня хватает сил, чтобы смахнуть рукой…

Чьи-то пальцы поправляют иглу на сгибе локтя.

– Руслан, ты слышишь меня? – Это Лариса.

– Ага.

– Сколько пальцев?

– Иди ты…

***

– Я умер?

– На какое-то время – да. Нужен был достаточно мощный стимул, чтобы запустить процесс в клетках…

Какой еще, к чёрту, процесс? Лариса сажает меня, подпирая спину к стенке. Подбивает спальник, устраивает свёрнутый свитер мне под голову. Я в нашем с Альбертом «жилище». Мои вещи сохнут, разбросанные по полу. Меня успели кое-как переодеть в сухую одежду из рюкзака. Альберт лежит рядом, не знаю, в сознании ли? Он, так же, как и я, весь опутан трубками, пакет реанимации из набора первой помощи подвешен на куске проволоки. В окно проникает тусклый свет – наверно, уже смеркается.

Лариса одна. «Монах» куда-то пропал.

– Сука, – говорю я ей. Язык теперь согласен подчиняться импульсам речевого центра.

Она понимающе кивает.

– Какого хрена?

– Хочешь воды?

***

Меня оставляют в покое. Рядом тяжело дышит Альберт. Выглядит не очень. Похоже, без пакета реанимации он – не жилец. Я осторожно толкаю его локтем, он открывает глаза, кривится и хрипит:

– Я же говорил, чтобы ты поскорее сваливал.

– Дурака свалял, – говорю я.

***

– Вставай, – слышу я голос Ларисы, едва она заходит в помещение.

– Что?

– Вставай, говорю!

За её спиной серой долговязой тенью маячит «кришнаит», но со мной она разбирается сама. Хватает меня за ворот куртки и, будто Страшилу из «Волшебника Изумрудного города», встряхивает и рывком ставит на ноги. У меня темнеет в глазах. Тошнит, но это проходит, когда начинаю усиленно и глубоко дышать.

Лариса волочёт меня к выходу. Замечает, что я кошусь на лежащего в другом углу Альберта.

– Забудь о нём. Он умрёт.

– Издеваешься?

– Слушай. – Она встряхивает меня снова. Вроде, помогает. – Времени не очень много. А мне надо успеть тебе кое-что объяснить.

Это, конечно, не мешало бы. Мы уже на улице. Свежий воздух приводит меня в чувство. Хочется отлить, что я и делаю, привалившись к углу здания. И ещё – неплохо бы поесть.

***

Лариса никогда не была легкомысленной особой, но её серьёзность сейчас меня пугает.

Мы идём к катеру: впереди маячат портовые постройки. Сгущаются сумерки, плотная облачность становится тяжелее, сливается с потемневшей до черноты поверхностью океана. Срывается снег. Отсюда за краем островного плато невооружённым взглядом видно, как волны становятся всё выше.

– Есть опасность конфликта в будущем, – говорит Лариса. Она одета заметно легче, чем я. С виду ей плевать на холод, но я все же, сперва повозившись с рюкзаком за спиной, снимаю с себя куртку и накидываю ей на плечи. Она кивает в знак благодарности, не прерывая монолога: – Вернее, он неизбежен, если не решить некоторые вопросы сейчас. Обе стороны уже показали, что способны и готовы на это. Результатом, естественно, будет полное уничтожение одного из видов. Думаю, очередные попытки нанести превентивный удар не заставят себя долго ждать.

– Ну, вроде как, Океан вывернулся из ситуации на первый раз, – подсказываю я. – И Гайя, если не ошибаюсь, также приняла меры защиты.

– Правильно. Поэтому, как раз пришло время нового Версальского договора.

– Та самая Сделка?

– Да. Обе стороны явно продемонстрировали себя как угрозу. Танзанийский инцидент, на самом деле был единственно возможным способом познания, которым располагает Океан. У него нет глаз и рук, чтобы видеть и осязать, и «прочувствовать» действительность здесь, на Земле, он мог лишь путём вторжения в информационную среду, или в биологические системы…

– Точнее, превратить кого-то в «зомби», чтобы видеть его глазами, – говорю я то, что она всячески избегает произносить вслух. Именно этого до дрожи боится Гайя. По сути, того же, что и люди, отказавшиеся стать Её частью: потерять свое «я». Мама моя! в ней по сию пору так много человеческого, и некоторые рудименты биологического прошлого ещё долго будут довлеть над ней.

– Думай, как хочешь.

– Ладно, и каков контекст?

– Поделить сферы влияния, плюс добиться взаимовыгодного сотрудничества.

– Он что-то готов предложить?

– Гайя находится в самом начале своего роста. В детском возрасте. Земля практически перешла под Её контроль, но работы здесь ещё хватает. Дальше – экспансия в Солнечную систему. Всё это будет связано с огромными затратами, и главным дефицитом станут вычислительные ресурсы, а никак не энергия – в космосе её прорва. Океан обладает информационным объёмом в миллионы раз превышающим тот, каким располагает Гайя сейчас, и способен обеспечить будущую потребность. Готов помочь. Это очень хорошее предложение.

– То есть, он готов предоставить вычислительный ресурс.

– Совершенно верно, – кивает Лариса. – Достаточно нескольких сотен нелокальных квантовых пар, которые будут работать без задержки во времени. Океан сможет обрабатывать и выдавать готовые решения, покрывая потребности Земли.

– А взамен?

– Взамен ему нужны вы. Люди из неприсоединившихся общин.

– В нас-то какая ценность?

– Океану тоже тесно в пределах одной планеты.

– Продолжай…

– Он хочет использовать вас как своих посланников, чтобы продвинуться в дальний космос. Он готов содействовать экспансии человечества. В обмен на то, что вы понесёте вместе с собой и посеете в космосе частицы его разума. Для него это будет развитием, которого он дожидался миллионы лет.

– Кажется, что мне льют в уши цитаты из фильмов про вампиров. Это каким, скажите на милость, образом? Сделать нас схожими с теми ребятишками, каких из людей сделала Гайя? Оседлать наши мозги и на них прокатиться по Галактике? В общем, новоявленные небожители, нас, людей, считают не более чем разменной монетой в своих играх.

– Для людей это не потеря своего «я». Скорее, договорной симбиоз, который сделает вас совершеннее. Наличие индивидуальности – также ценный ресурс, поскольку ситуации бывают разными и важность нестандартных решений природа не отменяла. Пансоциальная структура не всегда способна выйти за рамки имеющихся алгоритмов, и этот фактор может оказаться критическим.Пойми, иного пути нет. Все три стороны нуждаются в развитии. А также, в сотрудничестве. И это решение лучше всех остальных.

– Почему мы должны дать ему то, что отказываемся дать Гайе? Ага. Значит, мы, люди, подобно остальным, превращаемся в зомби – и всем от этого становится хорошо.

Похоже, Лариса слегка выходит из себя – её слова звучат чётко и резко с отчетливыми паузами:

– Нет. Это значит, что вы не загнетесь здесь и не сгинете в безвестии. Гайя (если примет условия «договора») окажет вам содействие – построит для вас космические корабли, на которых вы отправитесь к звёздам и создадите космическую цивилизацию, коей не будут страшны никакие катаклизмы. Человеческий вид не исчезнет, не сотрется в пыль, не истлеет в веках, а Океан станет вашим верным помощником. Не пора ли забыть о глупых моральных установках, когда речь идет о выживании? Преступно цепляться за предрассудки сейчас. Ни для Гайи, ни для Океана люди не являются фактором, спасающим их жизнь. Но в плоскости интересов вы можете оказаться для них полезны, а сами, при этом, можете извлечь наибольшую выгоду. Так зачем от неё отказываться? Предпочтете лелеять свое детское упрямство в противовес спасению и реальной возможности обрести достойное будущее?

Слишком длинная тирада. Я примирительно поднимаю руки на уровень груди:

– Разве никто из них не понимает, что мы в таком случае, спустя время, можем и сами оказаться им конкурентами?

– Конечно, они понимают. Но сейчас разыгрываются наиболее выгодные позиции. Это напоминает геополитику: взаимовыгодные решения неизбежно принимаются в угоду временного выигрыша, даже учитывая то, что сегодняшние союзники могут оказаться по разные стороны баррикад в некотором "дальнейшем". В каком-то смысле, это ещё одна причина, по которой выбрали вас. Как бы то ни было, Гайя не забудет собственных истоков: вы – её начало, и, оказавшись частью что одной, что другой системы, станете гарантией ненападения. Вы будете связующим мостом между видами. Пуповина, которую не станут резать ни одни, ни другие. Потому, кстати, Океан идёт на переговоры. Гораздо проще ему было бы налепить организмов с руками и ногами и отправить их в космос, никому не мороча голову.

– Можно подумать, Гайя возьмёт и проникнется этим родством? – Я стараюсь не улыбнуться. Честно говоря, мне самому смешна эта мысль. Чем Пансоциум занимается с особенным усердием, так это тем, что вытирает из себя всё, напоминающее пресловутую «человечность».

Лариса пожимает плечами:

– Пути господни неисповедимы. Пансоциум обличён в нынешнюю форму, поскольку она сейчас наиболее конкурентоспособна. Задачи сейчас стоят такие, что именно «единое сознательное» способно их выполнить. Поэтому бывшее человечество и приняло такую форму. Как только необходимость отпадет, сверхсоциум вполне может перейти в фазу обратной фрагментации и образованию конкурирующих индивидуальностей. Снова появятся личности, индивиды и тому подобное.

– То есть, ты допускаешь, что Гайя когда-то в неком гипотетическом будущем может рассыпаться на банды анархистов-интравертов.

– Не исключено. Конкуренция – суть творение природы. Почему бы ей не возвратиться, когда тому появится необходимость?

– Хорошо, – останавливаюсь я. Чувствую, мы отклонились от темы, а пристань совсем близко. Я боюсь, что конец этого отрезка пути прервет откровения Ларисы. – Что случилось с Альбертом?

– То, что ты видел.

– Я видел лишь, что он свалился после того, как посмотрел каракули твоего Лысого.

– То было послание. Код. Идеоглиф. Круги на полях.

– Ну, мне понятно, что это был QR…

– По сути, то же самое, что я рассказывала тебе. Только в более удобном для Гайи формате. Предложение. Контекст переговоров. Карта раздела сфер влияния и тому подобное. У твоего приятеля сработал иммунитет. Эта реакция заложена во все «элементы».

– То есть, он знал, что с ним такое произойдёт? Что он неизбежно подхватит информационную заразу, борясь с которой иммунитет его же и убьет?

– Скорее, догадывался. Отчёт о смерти элемента вместе с нашим посланием отправится к Гайе. Высшие её структуры не пропустят информацию в чистом виде – сработает защита, а через примитивные отделы она дойдёт, сохранится и будет принята.

– Это как зайти через спинной мозг?

– Почти.

Мы стоим у лестницы, ведущей вниз к пирсу. Я чувствую мелкую дрожь – мне просто холодно. Ветер продувает сквозь свитер.

– Ну, судя по тому, как всё начиналось, верить в честность такого предложения, по меньшей мере, неумно. Я имею в виду Танзанию и остальное…

– Танзания была лишь пробным… экспериментом. Океан тогда не знал других путей. Теперь – знает. Именно он пришел к идее договора. Значит, он учится находить другие пути. И находит их.

– Ладно. Ты предлагаешь поверить в это на слово. Ни доказательств «добрых намерений», ничего… Слушай, Лариса, то, чем мы с тобой занимаемся сейчас – не более, чем досужая болтовня.

– Доказательства, – немного рассеянно роняет она. – Совсем скоро ты поймёшь, что тебе не нужны будут доказательства.

– Можешь выражаться яснее? Я не совсем понимаю твои иносказания.

– Океан в тебе.

Я раскрываю было рот с намерением выдать очередную колкость, но слова застревают в горле. Мне требуется некоторое время, чтобы вновь обрести дар речи.

– Эта штука во мне ковырялась?

– Иначе, ты не разговаривал бы сейчас со мной. Твоя «временная смерть» дала запуститься некоторым особым процессам в организме. Все это – биохимия. Одним реакциям мешал иммунитет, другие запустились после активации обменных процессов, сопутствующих ответу на смерть. Перерождение.

Я вспоминаю свои ощущения перед самым «пробуждением». Никогда раньше мои чувства не работали столь обостренно. Неужто ль это характерные симптомы?

Твою ж мать…

Эта штука проникла в меня. Попала в кровь через лёгкие, когда я «вдохнул» воду, через желудок, через ссадины и царапины.

– Просто запоминай, что я говорю. А потом – надо лишь немного подождать.

– И это твой дар бесценный? А не надо было сперва спросить, нужно ли это мне?

– Зная тебя, лучше не спрашивать.

– Почему именно я? Зачем надо было выкручивать руки Гайе? Я так понимаю, не так легко было найти меня и привезти сюда.

– А кому на этом свете я могу доверять больше, чем тебе?

И снова язвительная реплика застревает у меня в горле. Ее смягчившийся голос заставляет меня сложить оружие.

– Так, ты – это, все-таки, ты?

– Я – это я. Не сомневайся. – Она протягивает руку и ворошит мне волосы. Такой вот теплый и родной жест. Секунда, которую я готов растянуть до бесконечности. Забыть все наши разногласия, забыть, где нахожусь и, собственно, почему. Боже, как же мне хочется вернуть наше прошлое.

– Так что от меня требуется?

– Рассказать людям. И сделать всё возможное, чтобы случилось так, как надо. Другого будущего у вас просто нет.

– И, как ты представляешь, я это сделаю?

– Это уже дело твоего ума. Решай. Соображай. Не маленький ведь мальчик.

Вот как.

– Ты поплывешь со мной? – спрашиваю я.

– Нет. – Она на секунду отворачивается, глядя на антрацитовое полотно океана. – Выражаясь техническим языком, я умерла 15 лет назад. За пределами острова – не моя среда обитания. Так что, придется тебе плыть одному. Времени мало. Остров будет уничтожен – это, так сказать, не обсуждается.

– Зачем? Вы же, вроде как, собираетесь договориться.

– Не забывай, Гайя – это организм, и у него есть свои как сознательные, так и бессознательные реакции, как иммунитет, например. Взвешивать все за и против она не станет, поскольку за безопасность отвечают другие ее подсистемы. Иммунитет человека в ответ на вторжение в первую очередь поднимет температуру тела, не разбираясь в характере угрозы. Гайя сделает то же самое – швырнет ядерную бомбу на «Электру», чтобы максимально снизить опасность «заражения».

– Я думаю, путать одно с другим – не совсем правильно, ­– возражаю я. Мне кажется, Ларису понесло сейчас куда-то не в ту сторону. – Десять миллиардов человеческих мозгов, должно быть, достаточно, чтобы принимать здравые решения на нескольких направлениях сразу.

– Такая увесистая структура как Гайя не может быть одномерной. Система всегда делится на подсистемы, иначе она просто перестанет работать. Что случится с тобой, если пришлось бы сознательно управлять дыханием и всем прочим – сколько бы ты прожил?

– Думаю, до того, как заснул.

– Здесь то же самое. Есть подсистемы, принимающие решения одного уровня, есть – другого. Вопросы наивысшего порядка для обычного человека трудны для понимания, если вообще постижимы.

«Хорошая собака. – Гав».

Я собираюсь спросить, откуда у нее столь глубокие познания о том, как крутятся колесики у Пансоциума, но вспоминаю, что до некоторых пор Лариса находилась в его структуре.

– Вероятность сто процентов, что на аэродроме, например, в Аргентине, как раз сейчас разогревает турбины бомбардировщик, а корабли отодвигаются от границ «карантина». Уплывай прямо сейчас. Время дорого.

***

Не было долгих прощаний (только вернула еще немного сырую куртку: «тебе больше пригодится»), не было слёз, не было признаний. Только шёпот, когда Лариса на несколько коротких секунд прижалась ко мне, опустив голову на мое плечо:

– Я буду с тобой. Всегда.

Она не провожала меня не стояла на краю пирса, когда я усаживался в катер, не махала платком на прощанье и не смотрела долго вослед. Как-то так.

Когда спустилась ночь, горизонт вспыхнул ослепительно белым светом. Альберт почил в бозе, Гайя сбросила бомбу и превратила остров в редеющее облако инфляционной материи. Небо в момент взрыва будто пропиталось жестким свечением, которое нехотя таяло потом весь остаток ночи. Ударная волна прошла мимо, чтобы получасом позднее удариться о кромки Ларсена и Ронне[5]. Там, под килем, слишком глубоко: всё, что довелось ощутить мне, так это будто катер перевалил через невысокий бугор. Я бы вообще ничего не заметил, не сработай система оповещения.

Катер правит к заледеневшим берегам, носящим имена норвежских принцесс, чем-то, должно быть, заслуживших честь отметиться в учебниках географии. Как это ни удивительно, САНАЭ и Новолазаревская[6] по сию пору работают притом, что официальное человечество нынче в упадке. Слышал, в местных водах курсирует ледокол (прежнее понятие «не сезон» успело засохнуть и отпасть: климат становится всё мягче, чему Гайя старательно содействует). В общем, мне есть куда плыть, и есть надежда не сгинуть навеки в холодных снегах Антарктиды.

До самого рассвета ищу себе занятие. Меняю на себе трансдермы со снадобьем от морской болезни. Калибрую курс, изучаю карты по последним загрузкам со спутников. Электромагнитный импульс от взрыва временно вычистил эфир, а Среда в здешнем холоде нежизнеспособна, так что я, вроде как, глух и слеп. Заталкиваю протеиновый брикет в колонну автокухни, половину кулинарного произведения в образе шницеля с пюре съедаю, остальное отправляю в переработку. Пытаюсь строить планы на обозримое будущее: на мне как-никак великая миссия, и исполнением последней воли моей жены заниматься придется, сколь бы я не убеждал себя, будто вовсе не подхожу на роль проводника всея человечества в светлое грядущее. В голову не особо что приходит. Попытки как-то уложить по полкам всё то, что я пережил на «Электре», также заканчиваются нулевым результатом. Пожалуй, надлежит справиться с текущими задачами, а уж потом думать о Высоком. В итоге, усталость берет своё, и недавняя бессонница исчезает без следа: незаметно для самого себя, засыпаю, сидя в кресле.

***

Снова лихорадка. Похоже, она превращается для меня в хроническое явление. Температура тела зашкаливает за сорок, и сбивать её удается лишь ненамного. Укутавшись в одеяло, насквозь промокшее от пота, я корчусь на лежаке в углу рубки. Сквозь сны без смысла и сюжета, переходящие в тяжелый бред и обратно, я иногда вижу проникающий в кабину тусклый дневной свет, более походящий на сумерки. Погода снаружи, весьма очевидно, что отвратительная, и двадцатитонный катер швыряет по гребням волн будто сухой листок. Мне настолько плохо, что даже мысли о смерти суть вещь непостижимая для моей головы. Единственное, о чём я могу думать, так это о том, чтобы не допустить обезвоживания организма. На то, чтобы добираться периодически до бака с питьевой водой я трачу все силы, что остались. И ещё, чтобы когда-никогда протискиваться в нужник, дабы помочиться и заодно сблевать в очко гальюна едкую смесь из желчи и кислоты…

Похоже, та зараза с острова взялась за меня основательно. Теперь она не ограничивается поверхностными симптомами. Она разбирает меня по молекулам и атомам, будто выдирает из стены старые кирпичи и втискивает на их место новые. Я не могу себе представить, чем это закончится, если закончится вообще.

Тусклый день сменяется кромешной ночью с призраками. И так снова и снова…

***

В одно утро меня отпускает. Не знаю, сколько прошло времени до этого. Может, пара дней, может, целая неделя. Нужно будет свериться с календарём (вспомнить бы только, когда именно я на него смотрел в последний раз).

Я не превратился в зеленого рептилоида. У меня не выросли лишние руки или хвост, не появилось третьего глаза во лбу. В зеркале – изможденное осунувшееся лицо, состоящее из выпирающих костей с натянутой на них папиросной бумагой вместо кожи, и глубоко ввалившихся глаз в ореоле темных кругов. Картина не очень радужная, но всё ж, отражение напоминает человека. От макушки головы до кончиков пальцев ног тело болит, будто меня основательно отходили палками. Но эта боль теперь кажется освобождением.

Я понимаю, чем была моя недавняя смерть.

Доказательством серьезности намерений Океана. Доказательством того, что Лариса говорила правду.

Сны перестали быть сплошным бредом. Ведьма с горящими красными углями глаз в образе Ларисы, облаченной в бесформенный балахон, больше не преследует меня по серо-чёрному лесу в отсветах полной Луны. Проснувшись однажды, я осознаю, что никогда не буду таким, как прежде. Всё поменялось. Я вижу звёзды сквозь закрытые веки, слышу пиковый шум вспышек сверхновых и внимаю движению темной материи в толще галактического гало. Отрывистая дробь голосов пульсаров и эхо Большого Взрыва пронизывает моё тело. Я купаюсь в дожде реликтового нейтрино и молчу вместе с тишиной Великого Войда. Я листаю страницы летописи протяжённостью триста миллионов лет. Алгоритмам доступа и поиска в глубинных слоях еще предстоит обрести совершенство, но всё придет со временем. Мое «эго» растворено в соленых водах планетарного океана, я часть этой необъятной сущности, связанной бесконечностью коммуникативных каналов. У меня нет границ ни в пространстве, ни во времени. Я есть Океан. И вместе с тем, я здесь, в бросаемой по волнам лодке. Мне ещё предстоит свыкнуться этим новым «приобретением». Или, смириться…

Непогода отступила. Временно, конечно. Пробивающееся сквозь синие разрывы в облаках солнце блещет на кромках айсбергов. Их пока мало, но уже совсем скоро океан станет непроходимым для катера. Пока этого не случилось, надо успеть набраться сил. Приготовить чего-нибудь, помыться, навести вокруг порядок, да выспаться уже нормальным сном.

Голод – хороший знак, и я начинаю с ритуальных танцев перед автокухней.

***

Плыть получается еще двое суток. Дальше лёд становится непроходимым. Если упрямо продолжать продираться, катер неизбежно будет раздавлен намерзшей на океан корой льда или парой случайных айсбергов, идущих встречным курсом. Мне везёт: обе антарктические станции отозвались, с ближайшей обещают выслать снегоход. Сорок километров пути: всего ничего по городским кварталам, но смертельно опасно и бесконечно далеко – через ледяную пустыню в лютый мороз.

Катер стоит на брюхе, накренившись, будто выброшенный на берег кит.

Я теплее закутываюсь в одежду. Ступаю на лёд и шагаю туда, где белый простор сливается с горизонтом – в царство пронизывающих ветров и снега. За мной волочатся гружёные скудными пожитками сани, сделанные из оторванной крышки люка и привязанной к нему веревки. Гарнитура показывает четкий сигнал маяка, впрочем, теперь я способен обойтись и без такой помощи.

Похоже, я слышу голос Ларисы. Она, и правда, рядом. Или это просто ветер?

О дальнейших планах мне ещё предстоит подумать: время ещё будет. Я дойду. Обязательно. Результат, ведь – неотъемлемая часть цели.

Океан не даст мне пропасть. Он всегда заботится о своих детях.

[2] Пханмунджом – демилитаризованная зона (ДМЗ) на границе Северной и Южной Кореи.

[3]Gia Corpus (лат) – Организм-Земля

[4] © «Красная стрела», ТК «Пилот-ТВ», НТВ, 2004г.

[5] Названия шельфовых ледников в Антарктиде

[6] Антарктические научные станции