Остров душ

Город выл металлом и захлебывался в собственном ритме. Город не жил — он функционировал, как гигантский механизм, собранный из миллионов винтиков, каждый из которых вращался с точностью швейцарских часов и такой же бездушной безупречностью. Визг тормозов на перекрестке пяти углов вплетался в симфонию городского хаоса — стаккато каблуков по мокрому после ночного дождя асфальту, монотонный гул кондиционеров, сочащихся водой на головы прохожих, лязг решеток магазинов, хлопки дверей такси, бесконечный белый шум голосов, сливающихся в одно неразборчивое бормотание.

Муза.

Имя, которое родители дали ей в порыве романтизма, не подозревая, как жестоко оно будет диссонировать с миром квартальных отчётов и ключевых показателей эффективности. В школе её дразнили. В университете она представлялась просто «Му». На работе коллеги неловко запинались, произнося это слово, словно оно обжигало язык своей неуместной поэтичностью.

Утро понедельника пахло выхлопными газами, дешевым кофе из автоматов и тем особым запахом спешки — кислым, металлическим, пропитанным адреналином и невыспанностью.

Бетонные коробки небоскребов резали небо на геометрические фрагменты, превращая его в пазл, который никогда не сложится в цельную картину. Стеклянные фасады отражали друг друга в бесконечной игре зеркал, множа реальность до тошнотворного изобилия копий. Светофоры мигали с механической регулярностью, превращая человеческие потоки в послушные реки, которые текли туда, куда им указывали цветные огни.

В этом мире строгих дедлайнов, квартальных отчетов и карьерных траекторий, расписанных на годы вперед, Муза была странным изъяном — архитектурной ошибкой реальности, случайной кляксой на безупречном чертеже.

Она стояла в центре задыхающейся толпы у входа в метро, и мир пытался проглотить её — втянуть в свою утробу, переварить, превратить в ещё один винтик. Люди обтекали её со всех сторон, как вода обтекает камень в реке, не замечая, раздраженно толкая плечом, бросая косые взгляды на эту странную девушку, которая просто стояла посреди потока, закрыв глаза, словно медитировала или молилась.

Но Муза не молилась.

Внутри неё, за рёбрами, там, где у других людей билось сердце и курсировала кровь, расстилался безбрежный океан.

Стоило ей прикрыть свои пронзительно-синие глаза — те самые глаза, которые производители контактных линз считали бы невозможным оттенком, если бы не знали, что они натуральные — как яростный шум мегаполиса начинал отступать. Сначала медленно, нехотя, словно не веря, что она действительно может его игнорировать. Потом быстрее, трансформируясь, перетекая из какофонии в нечто другое — в монотонный, убаюкивающий шёпот пенных волн.

Визг тормозов становился криком чаек. Стук каблуков — мерным покачиванием прибоя. Гул кондиционеров — далёким рокотом шторма за горизонтом.

Там, в её личном пространстве, которое было реальнее этой толпы, реальнее асфальта под ногами, реальнее самого этого города — там солнце никогда не пряталось за смогом. Оно заходило медленно, величественно, превращая небо в палитру художника, опьяненного цветом: от нежного персикового до яростного пурпура, от золотого до того глубокого синего, которое граничит с фиолетовым. Лучи скользили по воде, превращая каждую волну в жидкое золото, и согревали ослепительно-белый песок — тот самый песок, который скрипел под босыми ногами чище любого снега, оставляя на коже едва заметную соляную корку.

По ночам звёзды рассыпались по небосводу с такой щедростью, с таким расточительством, что казалось — они подсвечивали скромность луны нарочно, превращая её кратеры в милые ямочки на лице застенчивой девушки. Млечный Путь тянулся через всё небо, как мост между мирами, и иногда Музе казалось, что если она встанет на цыпочки и протянет руку, то сможет дотронуться до него.

Это был её остров — место без социальных контрактов и должностных инструкций, без имён и ожиданий, без резюме и сопроводительных писем. Место, которого не было ни на одной карте мира, потому что оно существовало в измерении, куда не добрались картографы. Там не нужно было никем быть. Там можно было просто существовать — дышать, чувствовать песок между пальцами ног, слушать, как волны выдыхают свои древние истории на берег.

Она сделала глубокий вдох, и несколько прохожих, проходивших мимо в этот момент, вдруг замерли на мгновение — почувствовав мимолётный запах озона и йода, пробившийся сквозь смог выхлопных газов. Они оглянулись, недоуменно принюхиваясь, пытаясь понять, откуда в центре мегаполиса, за тысячу километров от ближайшего побережья, взялся этот невозможный аромат моря.

Её взгляд, отражавший небесную лазурь даже в этом сером, давящем утре, скользнул по лицам вокруг — по серым, усталым лицам людей, которые давно перестали надеяться на что-то большее, чем пятница и очередная зарплата. И на секунду показалось — нескольким из них, самым чувствительным, тем, кто ещё не до конца разучился верить в невозможное — что на тротуар с её пальцев упала настоящая морская соль. Крошечные белые кристаллы, которые тут же растворились на мокром асфальте, оставив едва заметные разводы.

Муза улыбнулась — той улыбкой, которая была слишком мягкой для этого города, слишком открытой, незащищённой. Она почти добралась туда. Почти почувствовала тепло прибоя на щиколотках, почти услышала, как ветер играет с пальмовыми листьями...

Но в этот момент, когда она почти почувствовала тепло прибоя на щиколотках, когда граница между мирами истончилась до состояния рисовой бумаги, это случилось снова.

Где-то в самой глубине её внутреннего моря — там, где солнечные лучи перестают пробивать толщу воды, где начинается владение вечной ночи и неведомых существ — шевельнулось нечто древнее и чужое.

Это не был шторм. Шторм был бы понятен, объясним. Шторм приходит и уходит, оставляя после себя новый песок на берегу и выброшенные волнами ракушки.

Это было ледяное течение.

Тонкая, как лезвие, колючая струя абсолютного холода, которая внезапно прорезала парную лазурь её океана. Температура воды падала мгновенно, локально — словно кто-то открыл невидимый шлюз в арктические глубины. Музе стало трудно дышать. Её пальцы, сжимающие ремень сумки, побелели.

Она не понимала природы этого явления — не могла дать ему имя, не могла рационализировать. Но она чувствовала, как эта невидимая лента льда обвивается вокруг сердца, как удав вокруг жертвы, заставляя тёплую, ласковую воду её океана темнеть.

Темнеть от краёв к центру, расползаясь чернильными щупальцами.

Муза резко открыла глаза и вздрогнула так сильно, что женщина рядом отшатнулась, решив, что девушка больна или под воздействием чего-то запрещенного.

— Опять, — прошептала Муза, и голос её дрожал. — Опять воды тёмные.

В тёплой идиллии её внутреннего мира поселился страх — холодный, как бездна, и такой же необъяснимый. Что-то там, внизу, под белым песком и ласковой пеной, под слоем света и тепла, ждало своего часа. Что-то терпеливое и неумолимое, как геологические процессы. Что-то, что не имело ничего общего с покоем.

Что-то, что знало её имя, хотя она не знала его.

В последние недели эти приступы случались всё чаще. Сначала раз в месяц — она могла списать на стресс, усталость, смену погоды. Потом раз в неделю. Теперь — почти каждый день. Темнота подбиралась ближе, холод становился невыносимее. И самое страшное — Муза начинала различать в этой тьме очертания. Неясные, размытые, но определённо *чьи-то*.

Словно на дне её океана кто-то медленно открывал глаза.

Она открыла свои глаза — настоящие, не метафорические. Город снова стал осязаемым, вернулся во всей своей серой, давящей конкретности. Небоскребы, толпа, светофор, переключившийся на красный, автобус, объезжающий яму на дороге.

Но теперь на губах у неё остался привкус не соли — а надвигающейся грозы. Металлический, горький вкус озона и чего-то ещё. Чего-то тревожного.

Чего-то неизбежного.

Муза посмотрела на свои руки — они мелко дрожали. Достала телефон из кармана, проверяя время. Опаздывала на работу на двадцать минут, но это уже не имело значения. Что значили двадцать минут по сравнению с тем, что происходило внутри?

Она сделала шаг вперёд, позволяя толпе подхватить себя и понести к эскалатору метро. Спустилась вниз, в искусственно освещённую утробу подземки, где пахло металлом, электричеством и тысячами человеческих жизней, спрессованных в тесное пространство вагонов.

Села у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу.

За окном мелькала тьма туннеля, изредка прерываемая вспышками станций. И в этой тьме Муза видела отражение своего лица — бледное, с синими глазами, которые казались слишком яркими, неестественными.Словно кусочек того самого океана застрял в её глазницах. Словно она сама была островом — затерянным в море этого чужого, холодного города, где никто не умел читать карты её внутренних вод.

Поезд мчался вперёд, качаясь на поворотах, и где-то глубоко внутри Муза чувствовала, как холодное течение становится сильнее.

Что-то приближалось.Что-то просыпалось. И она не знала, готова ли встретить это лицом к лицу. Поезд остановился на её станции. Двери открылись с шипением сжатого воздуха. Муза вышла на платформу и пошла к выходу, вверх по эскалатору, навстречу дневному свету, который был слишком серым, чтобы называться светом.Навстречу очередному дню в городе, который выл металлом и захлебывался в собственном ритме. Навстречу жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что.Несмотря на океаны внутри. Несмотря на монстров в глубине. Несмотря на острова, которые существовали только в воображении женщины с пшеничными кудрями и слишком синими глазами. Женщины, которая была странным изъяном в архитектуре реальности. Блюз-рок в мире электронной музыки. Гитарное соло посреди корпоративного гимна.