Остров Края.

(От лица Аэсомона Фалэйна)

Мне двенадцать. Возраст, когда мир должен пахнуть свежескошенной травой, сладостью украденных с рынка фруктов и пылью дорог, ведущих куда угодно. Мой мир пахнет дешевым кофе, вечной сыростью нашей лачуги на краю рыбацкой деревни и… отсутствием. Отсутствием мамы. Ее место заняла тишина, которая иногда гудит в ушах громче шторма.

Но отец… отец был моим солнцем. Кавабан Фалэйн. Невысокий, крепкий, с морщинками у глаз, которые появлялись не от старости, а от смеха. Вечный шутник, способный разрядить любую ссору на рынке справедливым словом и заразительным хохотом. Он был моей скалой. Моей вселенной. Мы бедствовали? Да. Одежда была поношенной, еда – простой, часто скудной. Но в нашей хижине всегда находилось место для шутки, для рассказа о великих героях прошлого, для тихого вечера у очага, где он учил меня обращаться с отцовским клинком – длинным, прямым, с рукоятью, обмотанной потертой кожей. «Честь, Аэсамон, – говорил он, его янтарные глаза, такие же, как у меня, сверкали в огне. – И справедливость. Это все, что у нас есть. И этого достаточно».

Достаточно… пока не пришел слух. Шепот, превратившийся в гул, а потом – в оглушительный приказ. Остров Края. Мифическое место где-то за гранью штормовых морей. Волшебная Жемчужина. Одно желание. Любое. И Сёгун Норден – этот жирный, самодовольный мудак, чья жадность была видна за верст, – жаждал ее. Он собрал отряд. Сильнейших, как говорили. И пообещал несметные богатства, высокий пост, вечную милость тому, кто доставит Жемчужину.

Я помню вечер, когда отец вернулся домой непривычно тихим. Запах моря и соли с него не сходил никогда, но в тот день к нему примешалось что-то тяжелое. Предчувствие.

«Аэсамон, – сказал он, поставив на стол пустую кружку. Голос без привычной веселой нотки. – Это шанс. Единственный». Он посмотрел на наши голые стены, на дырявую крышу. «Если я… когда я вернусь с Жемчужиной, Сёгун сделает меня своей правой рукой. Мы заживём. Ты будешь учиться. У нас будет дом. Настоящий».

Сердце у меня сжалось. Остров Края звучал как сказка. Страшная сказка. «Но отец… говорят, туда никто не возвращался…»

Он улыбнулся, но улыбка не добралась до глаз. «Потому что не было меня, сынок. Я вернусь. Ради тебя. Клянусь». Он обнял меня, и я почувствовал силу его рук, запах кофе и моря, который всегда был его запахом. Я хотел верить. Отчаянно.

Он не вернулся.

Никто не вернулся из той экспедиции. Ни единой лодки. Ни одного обломка. Только ледяное молчание моря и торжествующая ухмылка Сёгуна Нордена, объявившего отцовский отряд «недостойными неудачниками». На следующий год Норден отправил новых. Самых отчаянных, самых жадных. И снова… ничего. Только море, поглотившее надежды. Год за годом. Остров Края стал проклятым словом, могилой для смельчаков и глупцов. А я… я становился старше. Сильнее. Тренировался с отцовским клинком до изнеможения, пока янтарные глаза не слипались от усталости. Ненависть к Нордену, к его бессмысленной жадности, грызла меня изнутри. Он посылал людей на смерть, как скот на бойню.

А потом… случилось это. Года через четыре после исчезновения отца. Весна. Море выбросило на берег лодку. Не разбитую штормом. Целую. Будто ее аккуратно поставили на песок. В ней сидел человек. Вернее, то, что от него осталось. Тело было иссушено, почти мумифицировано, облачено в истлевшие лохмотья формы солдата Сёгуната. Но это было не самое страшное.

Из глазниц, изо рта, из груди, сквозь ткань рубахи, буйным, невероятным, кощунственным цветом росли цветы. Нежные, лепестки цвета лунного света и запекшейся крови. Они вились по костям рук, оплетали шею, пробивались сквозь череп. Красота неземная, дурманящая сладким, тяжелым ароматом, смешанным со сладковатой вонью тления. Эта красота была ужаснее любого разложения. Это было послание. Насмешка. Проклятие самого острова.

Люди столпились в ужасе. Кто-то крестился, кто-то рвал на себе волосы. Я стоял как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от этого цветущего мертвеца. Мое сердце бешено колотилось, но не от страха. От ярости. Бессильной, всепоглощающей ярости. Это мог быть он. Отец. Один из многих. Превращенный в удобрение для кошмарных цветов Острова Края.

В тот момент, глядя на это мерзостное сочетание смерти и неземной красоты, слушая шепот ужаса и плач женщин вокруг, я понял. Понял навсегда.

Норден не остановится. Он будет посылать и посылать людей на смерть, пока не добудет Жемчужину или пока не кончатся души в его владениях. Этот жестокий мир, где правит жадность и безнаказанность, будет пожирать невинных.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Клинок отца, уже почти мой по размеру, тяжело лежал за спиной. Янтарные глаза, унаследованные от отца, горели холодным огнем.

Я защищу их! Слова родились не в голове, а в самой глубине души, выжженные болью и ненавистью. Я не допущу, чтобы еще чьи-то отцы, сыновья, матери становились удобрением для проклятого острова или игрушками в руках жирного тирана. Я найду способ. Я остановлю это. Я защищу всех, кого смогу. Клянусь.

Клятва была высечена на сердце не детской мечтой, а сталью отчаяния и гнева. Детство закончилось. На пепелище надежд родился Аэсамон Фалэйн. Шиноби. И его путь только начинался. Путь к Острову Края. Путь к мести. Путь к защите.