Остров Монерон

История ведётся в настоящем времени, как будто всё происходит прямо сейчас, в изолированном мире под поверхностью острова. Остров Монерон – это крошечный клочок земли в Татарском проливе, разделяющем Евразию и Сахалин. Снаружи он выглядит заброшенным: скалы, покрытые мхом, дикие птицы, кружащие над волнами, и никаких признаков жизни. Но под землёй и под водой кипит другая реальность. С 1961 года здесь действует секретная экспедиция Советского Союза. Ей поручено нечто важное, нечто, что должно изменить мир. Они построили два огромных подземных комплекса – Альфа и Бета. Более пятнадцати тысяч человек живут здесь, не зная, что СССР распался в 1991 году. Они ждут сигнала от «Вождя», чтобы доложить о выполнении задачи. А задача – археологические раскопки. По легендам, здесь скрыты следы древней цивилизации, возможно, даже не человеческой. Но никто, кроме элиты экспедиции, не знает деталей.

Под поверхностью острова раскинулся целый город. Подземные фермы с искусственным светом выращивают пшеницу, овощи и даже фрукты. Циркуляционные системы очищают воздух, перерабатывают воду из океана. Есть школы, где дети учат историю Великой Отечественной войны и принципы марксизма-ленинизма. Детские сады, где малыши поют песни о Ленине. Больницы с передовым оборудованием – по меркам 1960-х. Жители верят, что они авангард социализма, изолированные для важной миссии. Туристы и корабли обходят остров стороной – официально он «опасен» из-за радиации или вулканической активности. На самом деле это маскировка.

Главный археолог, доктор Алексей Ковалёв, – человек с холодными глазами и стальной волей. Он знает больше, чем говорит. «Мы не можем позволить хаосу проникнуть сюда», – думает он. Его команда копает глубже, под водой, в подводных пещерах.

Остров Монерон. Подводная секция комплекса Бета. Глубина сорок два метра.

Вода здесь чёрная, густая, словно чернила. Свет прожекторов выхватывает из темноты только то, что нужно видеть: скалу, тросы, лица в масках. Доктор Алексей Викторович Ковалёв стоит на узкой платформе, приваренной к стенке пещеры. Гидрокостюм на нём старый, с выцветшей красной звездой на груди – тот самый, что выдали ещё в 1968-м. Он не моргает. Уже третий час смотрит в одну точку – на ровную каменную плиту, врезанную в базальт так плотно, будто её вырастила сама скала.

Команда молчит. Шесть человек, все в одинаковых костюмах, все знают правило: если главный археолог молчит – значит, найдено то, ради чего они здесь.

– Свет ниже, – говорит Ковалёв, голос глухой в наушниках.

Мощный фонарь ассистента Саши Григорьева скользит вниз и замирает. На плите – рельеф. Фигура в длинном одеянии, руки подняты к небу. Вокруг – сотни мелких силуэтов, стоящих плотным строем. Лица стёрты временем, но поза ясна: поклонение. Или ожидание приказа.

– Это не айну, – шепчет Ольга Марченко, старший археолог. – И не японское. Это нечто иное.

Ковалёв спускается по трапу. Вода доходит до пояса, потом до груди. Он проводит рукой по рельефу. Камень тёплый. На такой глубине это невозможно.

– Открываем.

Никто не спрашивает разрешения. Здесь нет связи с большой землёй уже шестьдесят пять лет. Нет радиопередач, нет газет, нет писем. Есть только Приказ № 1, вырезанный на стальной табличке в каждой каюте, в каждом классе, в каждой столовой:

«ВЫХОД В ЭФИР ЗАПРЕЩЁН ДО ДОСТИЖЕНИЯ ПОСТАВЛЕННОЙ ЗАДАЧИ. НАРУШЕНИЕ = ИЗМЕНА РОДИНЕ.»

Задача сформулирована туманно: «обеспечить автономное существование и завершить археологические исследования объекта «Монерон-Глубина». Доложить Вождю лично». Кто сейчас Вождь – никто не знает. Последний официальный портрет в красном уголке – Иосиф Виссарионович Сталин. Рядом – Никита Сергеевич Хрущев.

Они открывают плиту за три часа. Гидравлика, лазеры, тросы. Когда камень отходит, из щели вырывается сухой, металлический запах – как от старой крови.

Внутри – саркофаг из чёрного базальта. Без швов. На крышке – углубление в форме узкого кинжала. На постаменте – сам кинжал, материал неизвестен, переливается зелёным в свете фонарей. И нефритовая скрижаль, покрытая письменами, которые светятся, когда Ковалёв касается их пальцем.

Он читает вслух. Слова ложатся на язык сами, хотя никто из присутствующих никогда не слышал этого языка. Команда стоит неподвижно. Они знают: всё, что происходит сейчас, останется здесь навсегда. Никаких отчётов наверх. Никаких звонков. Только они и Задача.

– Такаширо, – говорит Ковалёв, закрывая глаза. – Советник императора Кэйтая. Тот, кого стёрли из хроник Нихон сёки. Тот, кто нашёл способ победить смерть.

Саша Григорьев делает шаг назад.

– Алексей Викторович… Может, сначала зафиксировать? Сфотографировать? Для протокола…

Ковалёв поворачивается. Глаза его пустые.

– Протокол для кого, Александр? Для Политбюро, которого, возможно, давно нет? Для страны, которая забыла о нас в шестидесятом? Мы здесь одни. Мы – последние носители великой идеи. И мы сами решим, что делать с находкой.

Он кладёт скрижаль в герметичный контейнер, берёт кинжал.

– Поднимаем наверх. И привезите тело. Свежий труп из морга сектора 14. Вчера был обвал – один погибший.

Никто не спрашивает зачем. Приказ есть приказ.

Ночь. Лаборатория археологической секции, уровень −8 комплекса Альфа.

Тело рабочего Виктора Семёнова лежит на стальном столе. Лицо спокойное, окоченение только начинается. Ковалёв один. Дверь заперта на внутренний код, который знает только он. На столе – скрижаль и кинжал. Он открывает контейнер. Нефрит светится ярче в темноте.

Он начинает читать.

Слова древние, гортанные. Они не переводятся, но смысл проникает прямо в мозг: обещание силы, обещание армии, которая никогда не устанет, никогда не предаст, никогда не умрёт. Он чувствует, как внутри него что-то щёлкает – как будто последняя связь с внешним миром рвётся окончательно.

Он поднимает кинжал.

– Во имя дела Ленина и Сталина, – произносит он тихо. – Во имя вечного социализма.

Клинок входит в грудь мертвеца точно в сердце.

Сначала тишина. Потом – хруст. Тело выгибается, хотя мышцы уже мертвы. Глаза открываются. Белые. Полностью белые.

Мертвец садится.

Ковалёв не отступает. В глазах его – не ужас. Торжество.

– Встань, товарищ.

Тварь сползает со стола. Ноги держат. Она идёт к Ковалёву – и останавливается в шаге. Ждёт.

– Ты первый, – шепчет Ковалёв. – А будут миллионы.

Он выводит зомби в коридор. Там двое доверенных охранников – те, кого он сам отбирал годами. Они смотрят, не веря.

– Это… работает?

– Работает. И теперь мы выполним Задачу по-настоящему.

Он кивает одному из охранников – лейтенанту Морозову. Тот подходит слишком близко. Зомби бросается. Укус в шею. Кровь на стене. Крик. Второй охранник стреляет, но пули только рвут плоть.

Через четыре минуты Морозов встаёт. Глаза белые. Их уже трое.

Ковалёв улыбается впервые за много лет.

– Распространяйте по всем уровням. Тихо. Без паники. Это наши новые товарищи. Они помогут нам дождаться сигнала от Вождя.

Сирены поднимают тревогу только через два часа – когда уже слишком поздно.

Иван Петров просыпается от воя в своей крошечной каюте на уровне −5. Он родился здесь, в бункере, тридцать лет назад. Никогда не видел неба. Знает о нём только по книгам и плакатам «Солнце над Кремлём». Он инженер систем вентиляции – знает каждый воздуховод, каждую шахту. И знает главное правило: радио молчит. Всегда молчит. С 1961 года.

Он выскакивает в коридор. Люди бегут, кричат. Кто-то вопит: «Мертвецы ходят!» Иван хватает комбинезон, ботинки и бежит в школу – там Мария.

Коридоры уже в крови. Он видит первого – это дядя Коля из ремонта, всегда улыбался. Теперь половина лица оторвана, он жрёт кого-то у стены. Иван отшатывается и бежит дальше.

Школа. Мария Соколова собирает детей в актовый зал. Она учит их с пяти лет, знает каждого по имени. Когда сирены воют, она говорит спокойно:

– Это учения, дети. Спокойно, за мной.

Дверь вышибают. Вбегает Сергей Кузнецов – охранник, лицо в крови, автомат в руках.

– Мария, быстрее! В зал, баррикаду!

– Сергей Иванович, что происходит?

– Не знаю. Но они мертвы. И кусают. Укус – и ты один из них.

Он не успевает договорить. В коридор вваливается толпа. Бывшие коллеги, дети, уборщицы. Все с белыми глазами.

Сергей стреляет. Короткими. В голову.

– Бегите!

Мария хватает двоих малышей за руки и бежит. Остальные за ней. Они добираются до актового зала – там уже сотни людей, баррикадируют входы шкафами, партами, металлическими столами.

Иван врывается через запасной вход через десять минут. Видит Марию – она стоит в центре, бледная, но держится.

– Маша!

– Ваня!

Они обнимаются крепко, коротко. Сергей уже командует обороной: раздаёт оружие, ставит посты.

– Что это? – спрашивает Иван.

– Не знаю точно, – отвечает Сергей. – Но началось в лаборатории Ковалёва. Говорили, что он что-то нашёл.

– Радио? – шепчет Иван. – Надо выйти в эфир, попросить помощи…

Сергей смотрит на него тяжело.

– Ты забыл Приказ № 1, Ваня? Выход в эфир запрещён. До выполнения Задачи. А Задача не выполнена. И теперь… уже никогда не будет.

Они держат актовый зал четверо суток. Патроны кончаются. Еда кончается. Дети перестают плакать – просто сидят, прижавшись друг к другу. Взрослые шепчутся: это Ковалёв активировал древнее оружие. Это наказание за то, что мы забыты. Это конец.

На пятые сутки они решают прорваться к лаборатории Ковалёва. Там ответы. Там, возможно, способ всё это остановить.

Выходят впятером: Иван, Мария, Сергей, медик Лена и ещё один инженер – Петя. По пути – ад. Подземные фермы залиты кровью. Грибы вытоптаны. В детском саду тишина. Мария заглядывает – и закрывает дверь молча.

Остров Монерон. Лаборатория археологической секции, уровень −8 комплекса Альфа.

Дверь лаборатории вырвана с петель и висит косо, как сломанная челюсть. Воздух внутри густой – смесь озона от перегоревших ламп, металлического привкуса крови и чего-то гнилостного, что уже успело поселиться в лёгких. Пол усеян осколками стекла, обрывками бумаг, пустыми гильзами. В дальнем углу мигает единственная уцелевшая лампа, выхватывая из темноты силуэты: десятки мёртвых стоят неподвижно, плечом к плечу, как солдаты на плацу. Они не рычат, не тянут руки. Просто ждут.

В центре комнаты, в старом кожаном кресле, сидит доктор Алексей Викторович Ковалёв. Живой. Целый. На коленях у него – нефритовая скрижаль. Зелёное свечение льётся на его лицо, делая кожу восковой, глаза – бездонными провалами. В правой руке он держит кинжал – тот самый, древний, с рукоятью, которая кажется живой.

Иван, Мария и Сергей врываются последними. За их спиной – коридор, полный тел. Лена и Петя уже не встанут: один зомби вырвал Лене горло, другому – Петину кишку намотал на кулак, как верёвку.

Сергей поднимает автомат, но ствол дрожит – патронов осталось меньше магазина.

– Отзови их, – хрипит он. – Сейчас же.

Ковалёв медленно поднимает голову. Улыбается. Улыбка широкая, почти детская.

– Отозвать? Зачем? Они выполняют Задачу лучше, чем мы все вместе взятые. Посмотрите.

Он слегка поворачивает рукой. Мертвецы в комнате синхронно поворачивают головы в ту же сторону. Как марионетки.

Мария делает шаг вперёд. Её левая рука висит плетью – глубокая рана от когтей одного из мертвецов. Кровь пропитала рукав, капает на пол.

– Ты сошёл с ума, Алексей Викторович. Это не армия. Это чума.

Ковалёв качает головой.

– Чума? Нет, Мария. Это очищение. Мир снаружи прогнил. Капитализм, предательство, хаос. Мы сохранили чистоту. Шестьдесят с лишним лет в вакууме – и сохранили. А теперь мы подарим эту чистоту всем. Вечный порядок. Вечное повиновение. Никаких больше споров, никаких выборов, никакой лжи. Только дисциплина.

Иван смотрит на зомби. Среди них он узнаёт лица: тётя Клава из столовой, сосед по каюте дядя Миша, даже десятилетняя девочка из класса Марии – теперь с вырванным глазом и белой плёнкой на зрачке.

– Ты хочешь выпустить это… наверх? – голос Ивана срывается.

– Конечно, – отвечает Ковалёв спокойно. – Как только будет достаточно. Уже почти. Пятнадцать тысяч – хороший старт. Экспоненциальный рост, понимаете? Через неделю – миллионы. Через месяц – весь Дальний Восток. Через год… весь мир станет единым, вечным, послушным коллективом. Без голода идей, без усталости, без предательства. Идеальный социализм.

Сергей делает шаг в сторону.

– Последний раз спрашиваю. Отзови.

Ковалёв поднимает кинжал.

– Не могу. И не хочу. Но могу предложить вам выбор. Присоединиться. Добровольно. Или… – он кивает на зомби, – силой.

Тишина. Только капли крови Марии – кап-кап-кап.

Сергей стреляет первым. Короткая очередь в грудь Ковалёву. Пули входят, выходят фонтанчиками крови, но он не падает. Скрижаль светится ярче. Зомби двигаются – медленно, но неотвратимо.

Иван бросается вперёд, хватает с пола обломок металлической трубы. Мария – огнетушитель.

Бой превращается в мясорубку.

Сергей палит до щелчков затвора, потом идёт врукопашную – прикладом по головам, ботинком в колени. Один зомби вцепляется ему в горло зубами, Сергей отрывает его, вместе с куском собственной плоти. Кровь хлещет из артерии.

Мария бьёт огнетушителем по лицам, по рукам, по черепам. Пеной заливает глаза мертвецам. Один хватает её за ногу, валит. Она кричит – коротко, резко – и всаживает сопло огнетушителя в рот твари, давит на рычаг. Голова взрывается белой пеной и чёрной кровью.

Иван пробирается к Ковалёву. Тот сидит, не вставая, кровь течёт по груди, но держит скрижаль крепко.

– Ты не понимаешь, – шепчет Ковалёв, когда Иван оказывается рядом. – Это спасение.

Иван вырывает кинжал из его руки. Металл горячий, будто живой.

– Спасение? – Иван смотрит на Марию – она уже на коленях, два зомби рвут её за руки. На Сергея – тот борется с тремя, но силы уходят вместе с кровью.

– Это конец.

Он вонзает кинжал в грудь Ковалёва – глубоко, до рукояти.

Ковалёв вздыхает. Глаза стекленеют. Скрижаль тускнеет, но не гаснет полностью. Зомби замирают на секунду – как будто потеряли сигнал. Потом продолжают. Контроля больше нет. Они просто голодны.

Ковалёв падает вперёд, лицом в лужу собственной крови.

Иван выдергивает кинжал, но поздно. Сергей уже на земле – горло разорвано до позвоночника. Глаза открыты, смотрят в потолок. Мария ещё жива – ползёт к Ивану, оставляя кровавый след. Губы шевелятся.

– Беги… к радио… скажи им… не приходить…

Один зомби вцепляется ей в спину. Она кричит в последний раз.

Иван бежит.

Он бежит по коридорам, где уже нет живых. Только мертвецы. Тысячи. Они не спешат – знают, что жертва одна, и никуда не денется.

Он прячется в вентиляции неделю. Или две. Время теряется. Ест сырые грибы из ферм. Пьёт воду из протечек. Слушает, как бункер умирает окончательно. Последние крики давно смолкли. Остался только шорох тысяч ног.

Остров Монерон. Радиорубка, верхний уровень комплекса Альфа.

Дверь заперта изнутри – Иван подпирает её шкафом, но знает: это ненадолго. За стеной – шорох тысяч ног, как дождь по ржавому металлу. Пол скрипит под ними. Они уже здесь, под дверью, царапают, ждут. Иван садится за пульт, руки в корке засохшей крови – своей, Марии, Сергея, Ковалёва. Генераторы ещё работают, лампы мигают тускло, как умирающая звезда.

Он включает питание. Старый передатчик гудит, оживая после шестидесяти пяти лет молчания. Экран покрыт пылью – он стирает её рукавом, видит отражение своего лица: впалые щёки, глаза, как у тех, кого он только что убивал.

Берёт микрофон. Голос выходит хриплым, надтреснутым, без надежды.

– Это остров Монерон… Приём… Кто-нибудь на связи… Здесь катастрофа… Экспедиция 1961 года… Задача провалена… Все мертвы… Пятнадцать тысяч человек… Теперь они нежить… Бессмертные… Голодные… Они роют выходы на поверхность… Скоро вырвутся… Не присылайте никого… Повторяю, не присылайте… Это конец… Для всего мира… Уничтожьте остров… Сбросьте бомбу… Не подпускайте близко…

Он повторяет сообщение трижды, механически, как мантру. Потом отпускает кнопку. Тишина. Только гул генераторов и царапанье за дверью. Минуты тянутся, как годы. Он думает о 1961-м: тогда всё началось.

Остров Монерон – Секретная операция, известная только Хрущёву – первому секретарю, Вождю. Никто другой не знал. Документы спрятаны в личных архивах, уничтожены при перестройке, потеряны в хаосе 1991-го. СССР рухнул, а с ним – память. Нынешняя Россия, с её президентами и олигархами, ничего не ведает об этом подземном аде. Для них Монерон – просто забытый заповедник, опасный для туристов, но не больше.

Треск в динамике. Иван вздрагивает. Голос с той стороны – молодой, официальный, с акцентом современного радиооператора, не из эпохи холодной войны. Голос человека, который сидит в тёплой комнате где-то в Москве или Владивостоке, в 2026 году, и думает, что это розыгрыш или сбой.

– ...Приём... Это Росморфлот, база в Невельске... Монерон? Повторите позывные... Вы шутите? Остров необитаем с советских времён... Там заповедник, никаких экспедиций... Если это не шутка, укажите координаты... Мы... эээ... проверим сигнал. Отправим патрульный катер для разведки. Ждите, если вы там реально. Конец связи.

Иван не отвечает. Он опускает микрофон. Голос из эфира – как приговор. Они не знают. Не верят. Но любопытство, протокол, рутинная проверка – это запустит цепь. Катер приплывёт. Экипаж высадится. Зомби ждут. Один укус – и зараза на борту. Потом – в порт. В город. Поезда, самолёты, границы. Экспонента. Через неделю – Сахалин. Через месяц – Россия. Через год – весь мир. Без границ, без пощады. Никто не готов. Никто не знает о скрижали, лежащей в крови Ковалёва, целой, ждущей новых рук. О кинжале, который мог бы остановить, но теперь потерян в хаосе.

Он смотрит в иллюминатор. Снаружи – серый рассвет над Татарским проливом. Море стального цвета, небо в свинцовых тучах, без единого проблеска солнца. На горизонте – ничего. Пока. Но скоро появятся огни. Катер. Потом – больше.

Царапанье за дверью усиливается. Дверь прогибается.

Иван не сопротивляется. Просто сидит, уставившись в серость. Мир кончится не взрывом, не войной. Кончится тихо, серо, мрачно – от забытой тайны, вырвавшейся из-под земли.

Конец неизбежен. Безысходный. Как вечный дождь над островом.