Освоение Верайна #6

Воздух на Верайне перестал пахнуть.

Я заметил это в момент пробуждения — если это можно было назвать сном. Скорее, проваливанием в тяжёлый, липкий ступор, где даже сны были бесцветными и беззвучными. Резкий, чистый вдох — и ничего.

Ни запаха старой пыли, вечного спутника каменных стен, который въелся в каждую трещину. Ни слабого, едва уловимого аромата сушёных трав, что Лиана в своём упрямом стремлении к нормальности развесила у потолка. Даже привычный, животный запах страха — потный, кислый — словно испарился. Растворился в густой, беззвучной пустоте, что давно стала нашей реальностью. Осталась только тишина. Не акустическая — обонятельная. Предвестник. Финал.

Я открыл глаза, медленно отрывая ладони от шершавого, холодного камня алтаря. Кожа на кончиках пальцев онемела, стала чужой, деревянной. Под коленями ныло, мышцы болели тупой, выкручивающей болью, словно я просидел в этой каменной позе не часы, а дни. Спина была одним сплошным узлом напряжения — каждый позвонок отзывался отдельным уколом, когда я попытался выпрямиться.

Передо мной, в сантиметре от сбитого из грубых, неотёсанных плит края, висела в воздухе семиконечная звезда. Артефакт деда. Его свет когда-то был тёплым, почти живым. Он наполнял комнату, отбрасывал на стены мягкие, дрожащие тени, давал незримое, но ощутимое тепло. С ним можно было спать, зная, что он где-то там, на страже. Теперь этот свет угасал. Не гас резко, с треском. Он тлел. Угасал по-воровски, подло. Мерцал неровно, с надрывом. Каждый всплеск света был короче предыдущего, каждый последующий провал в полумрак — глубже, протяжнее. Он больше не горел — он задыхался. И с каждым его прерывистым «вздохом» комната словно сжималась. Не физически — атмосферно. Давила на виски тупой тяжестью, выкачивая из лёгких остатки воздуха, делая каждый новый вдох тяжёлым и безрадостным.

Голова раскалывалась на части. За глазами стояла острая, выворачивающая наизнанку боль, знакомый спутник долгих погружений в хроно-поток. В ушах гудело, низкочастотный гул ниоткуда, который въедается в кости. Язык прилип к нёбу, сухой и шершавый. А во рту стоял тот самый, мерзкий привкус — смесь меди, статики и пепла. Привкус хроновидения, когда прошлое не хочет отпускать, цепляется за сознание холодными когтями, рвёт нейронные связи, оставляя после себя только лоскутные, нестройные образы. И это леденящее, физическое знание. Знание, которое сейчас оседало внизу живота холодной, тяжёлой гирей, вытесняя всё остальное.

«Месяц. Не больше.»

Фраза пронеслась в голове сама собой, чёткая и безэмоциональная. Это не было предположением. Не догадкой. Нет. Я это видел. В хроно-потоке, в том водовороте смешавшихся времён и вероятностей, куда я нырнул в отчаянии, искал хоть какую-то зацепку, хоть слабый луч. Там мелькнуло лицо деда. Но не то, каким я помнил его с Земли — морщинистое, уставшее, с добрыми и грустными глазами. Другое. Лицо сосредоточенного, почти одержимого мужчины в расцвете сил. Он стоял здесь, в этой самой комнате, но тогда стены не были испещрены глубокими трещинами, а с потолка не сыпалась мелкая каменная пыль. Его руки — сильные, с длинными, жилистыми пальцами — творили что-то над заготовкой будущего артефакта. Но глаза… глаза смотрели не на кристалл. Они смотрели сквозь него, сквозь стены, сквозь само время. В них не было спокойствия мастера, удовлетворённого работой. Была ярость. Безудержное, бессильное отчаяние. И страшная, леденящая душу решимость. Он не создавал вечную защиту. Не строил крепость. Он шил заплату. Грубую, временную, отчаянную. Я видел, как он выдёргивал нити. Не из материи, а из ещё не сотканного полотна будущего, из того, что должно было случиться через годы, десятилетия. Вплетал их в кристаллическую решётку артефакта. Артефакт питался временем, которого ещё не было. И теперь этот заём подходил к концу. Будущее, из которого он черпал силу, становилось настоящим, а затем — прошлым. Источник иссякал. Просто и безвозвратно.

Я поднялся с колен, с силой опираясь ладонями на холодный край алтаря. Суставы затрещали, в ногах забегали мурашки, сменившиеся острой, пронзительной болью возрождающегося кровотока. Пришлось на миг зажмуриться, переждать волну тошноты.

В доме стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь моим собственным тяжёлым, хрипловатым дыханием. Даже Аранион, обычно похожий на тихо потрескивающее в углу полено, сегодня не издавал ни звука. Он сжимался в своей угловой нише, концентрировался, копил каждую искру, каждую каплю тепла — ждал. Ждал конца или чуда. Сейчас они казались почти равнозначными понятиями.

Дверь в дальнем конце комнаты скрипнула — тихо, осторожно. На пороге возникла мама, Анна. Она держала в руках глиняную кружку, от которой слабо вился пар, но сама казалась высеченной из того же серого, безжизненного камня, что и стены. Лицо её, всегда такое мягкое и живое, теперь было измождённой маской. Тонкая кожа натянулась на скулах, тени под глазами были фиолетовыми, глубокими. Только руки, обхватившие кружку белыми от напряжения костяшками, не дрожали. Крепко, твёрдо.

— Миша? — её голос, всегда ласковый и певучий, теперь звучал приглушённо, словно его поглощала сама атмосфера, эта вездесущая «тишина». — Что… что увидел?

Я не стал приукрашивать. Не стал искать мягких слов, эвфемизмов. Они здесь, на Верайне, давно вышли из употребления. Бесполезная роскошь, как шёлк или духи. Здесь ценилась только сталь — в голосе, в взгляде, в фактах.

— Он гаснет, — сказал я просто, глядя прямо на неё, не отводя глаз. Пусть видит всё. Пусть знает. — Заряда почти не осталось. Месяц. Может, три недели. Если нам невероятно повезёт — меньше.

Она кивнула. Раз, потом ещё раз. Механически. Потом поднесла кружку к губам, сделала маленький, аккуратный глоток. Вода. Только вода. Из колодца, что ещё держался в самом сердце нашего крошечного оазиса, как последний пульсирующий сосуд. Уровень в нём падал с каждым днём.

— Отец на внешнем периметре, — сообщила мама тем же бесцветным, ровным тоном. — С Крайном. Проверяют укрепления у восточной стены. Там вчера… почва просела. Лиана… у той же стены. Пытается оживить ту полосу шиповника, что ещё держится. Говорит, если корни живы, может, удастся хоть какую-то преграду создать.

«Удастся». Ключевое, навязчивое слово нашего существования здесь. Удастся ли продержаться до утра. Удастся ли дождаться помощи. Удастся ли не сойти с ума от этого вечного, давящего на барабанные перепонки молчания за стенами. От ожидания, которое само по себе было пыткой.

Я выпрямился, оттолкнувшись от алтаря с таким усилием, что ноги на миг подкосились, и вышел в основное помещение. Оно служило нам всем сразу — столовой, гостиной, штабом, спальней. Узкое, вытянутое пространство с грубо сколоченным столом посередине и несколькими походными койками вдоль стен.

Возле того места, где когда-то было окно, а сейчас зиял аккуратно, но прочно заложенный камнем проём, стояла тёмная, нечёткими очертаниями напоминающая человека, фигура. Аранион. Сегодня он принял почти антропоморфную форму — груда углей, пепла и тлеющих головешек, сколоченная силой воли в подобие торса, рук, головы. На месте глаз тлели две неровные, багровые точки.

«Хрономаг, — прошипел он, не поворачиваясь. — Ты сунулся в самую сердцевину. В место разрыва. И она тебя коснулась. Что почувствовал?»

— Конец. Он иссякает. Не «ослабевает» или «тускнеет». Иссякает. Как вода в том колодце. Капля за каплей. И скоро будет сухо.

За прозрачным, едва видимым, мерцающим барьером купола копошилась «тишина». Её нельзя было разглядеть глазом, но ощущали все остальные чувства — кожей, нервами, каким-то древним, спинномозговым инстинктом. Её присутствие было физическим — давящим весом на плечи, холодком в основании позвоночника, лёгким, высокочастотным звоном в абсолютной тишине, от которого сводило скулы. Иногда в этой густой, маслянистой пустоте мелькали сгустки — тени теней, изломанные, нестабильные силуэты без лиц и постоянных форм. Хронофаги. Они не атаковали барьер яростно, не пытались его пробить. Они просто плыли в немой пустоте, изредка касаясь его границы ленивыми щупальцами. И от каждого такого прикосновения по коже бежали ледяные мурашки, а в груди сжималось что-то холодное и древнее. Прикосновение хронофага не оставляло ран, не вызывало боли. Оно просто стирало. Стирало материю, энергию, память, время. Бесшумно и бесповоротно.

«Он и был создан иссякающим, — Аранион медленно повернул свою «голову». Угли потрескались, осыпались мелкой чёрной пылью и тут же, будто подчиняясь невидимому магниту, собрались вновь. — Твой кровный предок не был глупцом или слепым оптимистом. Он видел масштаб катастрофы. Остановить то, что началось здесь, было не в силах ни одного мага, даже хрономага. Он мог лишь купить время. Отсрочить неизбежное. Для кого-то одного. Для очень немногих.»

— Для нас? — произнёс я.

«Возможно. Или для того, чтобы за отсроченное время кто-то другой, может быть, ты, отыскал настоящее решение. Ключ. А не пластырь, который лишь сдерживает.»

— Какое решение? — спросил я, чувствуя, как в сжатой, холодной груди загорается искра. — Как его подпитать?

«Не энергией. Грубой силой, манной-магией, даже собранной со всех миров, ты его не зарядишь. Ему нужен резонанс. С чем-то чистым, неиспорченным, первородным. С изначальным образцом магии, какой она была задумана при рождении Семимирья.»

— Где его искать?

Пиромантическая сущность замерла. Казалось, даже угли в его текучей, неустойчивой форме перестали потрескивать, затаив дыхание.

«Ближайший известный источник — ритуальная формула «Очищения Истоков». Она не записана на бумаге. Она хранится в Центральном Храме Рестанга. Это не просто заклинание или свиток. Это квинтэссенция. Слепок самой первой, первородной магии, отлитый в кристаллическую форму при зарождении миров. Хранители Рестанга коллекционируют такие артефакты. Как трофеи. Как доказательство своего превосходства.»

Надежда, острая и режущая, кольнула под рёбра. Но следом, как обухом по голове, ударило осознание масштаба.

— Рестанг… Центральный Храм. Доступ туда…

«…считается абсолютно невозможным для чужака, — закончил за меня Аранион. — Мир-тюрьма, мир-крепость. Храм — её самое охраняемое, сакральное ядро. Артефакт такой силы не доверят даже архивариусам. Он запечатан в самой защищённой, самой глубокой крипте. Стража — виртонги. Не стражники, а воины, воспитанные в магии с колыбели. Их не обмануть простой иллюзией. Их не возьмёшь числом.»

«Невозможно». Слово отскочило от сознания. Потому что за последние годы мы с командой сломали столько «невозможностей», что само слово это потеряло всякий смысл. «Невозможно» было выжить на Пальноре. «Невозможно» — пробудить дар Ренди в условиях магического вакуума Ульбранта. «Невозможно» — отыскать этот крошечный, угасающий оазис в мёртвой, отравленной пустоте Верайна. Но мы это сделали. Ценой крови, сломанных костей, выжженных нервов, кусочков души, оставленных в разных мирах.

— Что нужно, чтобы его активировать, если мы его достанем? — спросил я, заставляя мозг работать сквозь туман боли, усталости и отчаяния. — Предположим, чудо случилось. Он у нас в руках. Что дальше?

Аранион замер. Его текучая, неустойчивая форма колебалась.

«Он — слепок изначальной, нетронутой магии. Он не примет прикосновения мага. Любого мага, чья сила уже несёт в себе отпечаток мира, личности, искажения. Он признает только то, что резонирует с той же древностью, с тем же источником. Носителя чистого, неразбавленного наследия… или носителя чистого искажения. Того, что было рождено в ту же эпоху великих экспериментов древних, но пошло по уродливому, неправильному, тупиковому пути. Противоположность, но из одного корня.»

В голове что-то щёлкнуло.

— Симбиот, — выдохнул я. — Как у Марии. Это же прямой продукт тех самых древних, автономных станций. Побочный эффект, сбой. Живое искажение. Оно подходит?

«Вероятно. Но это лишь теоретическое допущение. Даже если вы найдёте того, кто сможет стать живым ключом, вам придётся решить не одну, а три задачи. Первая — украсть артефакт из Храма. Вторая — активировать его на месте, в самом эпицентре охраны, используя этого носителя. И третья — бежать с активированным, излучающим чистую протомагическую силу артефактом через весь Рестанг. Через портал, который с высокой вероятностью либо заблокирует, либо катастрофически разрушит такая концентрация древней, нестабилизированной энергии.»

Комната внезапно показалась мне не просто маленькой, а крошечной. Душегубкой. Каменным мешком, в котором тихо и медленно кончается воздух. Потолок давил, стены сходились. Месяц. Тридцать дней, чтобы придумать хотя бы намёк на план, который звучал как безумие даже в мыслях. Собрать команду, разбросанную по разным мирам. Проникнуть в самый защищённый, самый параноидальный мир Семимирья. Обмануть, обойти или уничтожить стражу, состоящую из виртонгов — магов, для которых убийство чужака не преступление, а гигиена. Украсть их главную святыню, их доказательство превосходства. А потом доставить её сюда, на Верайн, пока этот тусклый, задыхающийся огонёк в алтаре не погас навсегда.

Снаружи, за барьером, что-то пошевелилось. Огромный, бесформенный хронофаг прополз в метре от границы купола. Температура в комнате резко упала. Дыхание стало видно — короткие клубы пара. Мама замерла с кружкой у губ, её глаза расширились. Аранион резко выбросил вперёд руку-уголёк. На её кончике вспыхнула крошечная, но яростно-белая искра.

Этот холод, этот немой ужас в глазах матери стали последней каплей. Внутри что-то переключилось. Усталость и отчаяние отступили, смытые ледяным потоком адреналина. Холодной, нерассуждающей, животной решимостью. Той самой, что заставляет идти вперёд, когда разум уже кричит, что всё кончено.

Я оттолкнулся от стены, чувствуя, как камень отдаёт холодом в ладонь. Голова ещё гудела, во рту был медный привкус, но сквозь боль и тошноту пробивался стальной стержень.

— Позови всех, — сказал я маме, и мой голос прозвучал ровно, твёрже, чем я сам ожидал. В нём не было дрожи. — Отца. Крайна. Лиану. Эмми. Кая. Сюда. Нужен военный совет. Прямо сейчас.

Я перевёл взгляд на тёмную, тлеющую фигуру у заложенного окна.

— И тебя, Аранион. Расскажешь всё. Всё, что знаешь или предполагаешь о Храме Рестанга. Об их охране, ритуалах, слабых местах. О самом ритуале «Очищения Истоков». О том, что может ждать нас там. Каждая деталь важна.

Пламя в его угольных глазницах вспыхнуло на миг ярче.

«Ты уже решился, хрономаг. Ещё не зная пути, ты уже выбрал направление.»

— Выбора не осталось, — ответил я коротко, глядя на неровный, прерывистый свет, пробивающийся из алтарной комнаты. — Есть только долг. И месяц, чтобы его исполнить. Или умереть, пытаясь. Второй вариант меня не устраивает.

Огонёк в алтаре дрогнул, сделал ещё один короткий, слабый, надрывный «вздох» — вспыхнул и тут же погас, будто захлебнувшись, чтобы через две секунды загореться вновь, ещё более тускло. И продолжал гореть. Пока ещё горел.