Освящённая вода — 5 рублей

Севастополь, Набережная Парка Победы. 2107 год, конец сентября. 20:30.

Солнце садилось в море у мыса Херсонес, и небо над бухтами Круглой и Стрелецкой полыхало густым малиновым с вкраплениями охры . Воздух, прогретый за день до двадцати двух градусов, тянул влажной прохладой, смешанной с запахом йода, пыли и жареного мяса из открытых кафе .

Набережная жила своей обычной сентябрьской жизнью. Никто не глазел на закат, потому что закаты здесь всегда были такими. Люди сидели на скамейках из светлого камня, смотрели в телефоны, пили кофе из картонных стаканчиков.

Парень в худи и джинсах катил коляску с ребёнком, что-то лениво переписываясь в мессенджере. На шее — тонкая стальная цепочка, уходящая под ворот. Крест. Маленький, почти невесомый. Под футболкой его не видно, только если присмотреться. Девушка на соседней скамье слушала что-то в наушниках — по звуку, электроника, лёгкий техно с наложенными сверху псалмами. «Литургический эмбиент», один из тех треков, что записывают в подвалах храмов. Стиль, мода. Она качала головой в такт.

Чуть дальше, у входа в кафе, стояла группа молодых парней в тактических штанах и флисках. У одного на поясе висела фляжка из тёмного металла — не для воды. Похожи на дембельнувшихся из Сил духовной обороны: стрижка коротко, взгляд спокойный, привычка всё время сканировать горизонт. Но сейчас они пили разливное крафтовое пиво и смеялись над чем-то в телефоне. Обычные парни.

Набережная здесь была отремонтирована ещё в двадцатых годах прошлого века, и с тех пор её только подновляли. Белая плитка, платаны, разросшиеся в широкие тучи. Фонари — высокие, матовые, с датчиками демонической активности внутри. Выглядят как обычные фонари. Только если знать, куда смотреть, заметишь тонкую медную сетку, вкраплённую в стыки плитки .

В небе над морем, на фоне заката, медленно дрейфовал дирижабль — реклама местного винного завода. На его борту горела надпись: «Вино Инкермана. Крещёное в скалах». Старая реклама, но крест на гондоле дирижабля освятили в прошлом году. На всякий случай.

У спуска к пляжу Омега стоял автомат с освящённой водой. Баллон — пять рублей. Рядом — автомат с кофе. Выбирай, что тебе нужно сегодня.

Я сидел на скамье у самого парапета, наблюдая, как последний кусок солнца уходит в маслянисто-чёрную воду. Справа, на холме, подсвеченный прожекторами, возвышался перенесенный памятник Георгию Победоносцу — тридцатиметровая колонна, которую никто уже и не замечал . Как Эйфелева башня для парижан. Ну стоит и стоит.

Рядом, на соседней скамье, пожилая женщина кормила голубей хлебом. Голуби — жирные, наглые, непуганые. Она что-то шептала — то ли им, то ли себе. Я не вслушивался.

— Извините, место свободно?

Парень, лет двадцати пяти, в чистой белой рубашке и тёмных брюках. Короткая стрижка, на шее — кожаный шнурок с небольшой иконкой-складнем. Не крест, а именно иконка. Новый тренд у молодых священников, которые не хотят ходить в рясах вне храма.

— Да, садитесь.

Он сел, выдохнул, достал телефон — тонкий, в металлическом корпусе. Глянул на экран, убрал.

— Красиво здесь, — сказал он. — Я сам из Ростова. В командировке. А вы местный?

— Уже да, — я кивнул. — Семь лет здесь.

Мы помолчали. В динамиках кафе на пирсе заиграла живая музыка — скрипка и виолончель, что-то из Бортнянского, но с битом.

— Вера, — вдруг сказал парень. — Вам не кажется, что с ней стало проще? Раньше люди искали, сомневались. А сейчас… родился — и всё. Крестили, причастили, в школе рассказали. И нет этого горения.

Я посмотрел на закат. Солнце уже село, но небо ещё горело.

— Может, — сказал я, — горение и не нужно. Может, вера — это просто. Как дышать.

Парень усмехнулся, покачал головой.

— Вы не видели ангелов, — сказал он. — Я тоже. Мой дед видел. Рассказывал, как в 57-м в Ватикане Рафаил явился. Говорил, после этого нельзя было не верить. А мы... мы просто унаследовали.

Он замолчал. Где-то вдалеке, у выхода на пляж, послышался смех — компания подростков прыгала с пирса, несмотря на прохладную воду. Визг, плеск, снова смех.

— Слышите? — спросил я.

— Что?

— Жизнь.

Парень прислушался. Потом кивнул.

— Да. Наверное, этого достаточно.

Он встал, отряхнул брюки.

— Пойду я. Завтра рано вставать. Спасибо за компанию.

Он ушёл в сторону выхода, влился в поток вечерней набережной. Я остался сидеть, глядя на тёмное море, где уже зажглись редкие огоньки кораблей.

Подошла девушка-официантка из ближайшего кафе, убрала пустые стаканы с соседнего столика. Увидела, что я смотрю на воду, и улыбнулась.

— Красиво, правда? — сказала она. — И тихо. Хорошо, что тихо.

— А что, бывает не тихо? — спросил я.

Она помолчала, пожала плечом.

— Месяц назад в Казачьей бухте инкубатор нашли. В подвале жилого дома. Трое слуг, одна скверна. Пока подняли тревогу, шестерых убили. Хорошо, что сейчас тихо.

Она ушла, унося поднос.

Я посидел ещё немного, потом достал из кармана маленький крест — тот, что всегда со мной, на цепочке — и надел его. Под рубашку. Не для того, чтобы кто-то видел. А чтобы самому знать.

В динамиках заиграла новая песня — старая запись «Кино», наложенная на эмбиент. Голос Цоя плыл над набережной:

«Мы ждём перемен...»

С моря потянуло свежестью. Завтра будет новый день. И кто знает, что он принесёт.

Из внутреннего кармана куртки я достал планшет. На экране — досье. Фотография человека с мутно-белыми глазами. Гриф: «Носитель, 1-я стадия. Последнее местонахождение — Севастополь, Парк Победы».

Я убрал планшет, встал и пошёл в сторону выхода. Закат закончился. Началась ночь.