От людей на деревне не спрятаться

Сегодня Валерке Рощину исполнилось восемь. Мама обещала какой-то крутой подарок, но никакого подарка с утра Валерка не получил, если не принимать в расчёт большую шоколадку от деда и приличную сумму на телефонный баланс от мамы. В общем-то Валерка не жаловался. Но только в прошлом году ему подарили неплохой мобильник, и радость от обладания таким замечательным устройством не угасла по сей день. Что же тогда крутого в шоколадке и тысяче рублей по сравнению со смартфоном?

Почти с рассвета и до обеда Валерка просидел на старице, пытаясь выудить щуку, о которой постоянно твердил дед, но кроме мелких окуньков ничего не поймал. Зато много. И то неплохо. Жалко, что Макс не пошёл с ним рыбачить — вдвоём веселее. И день стоял такой чудесный, можно торчать у воды хоть до вечера.

Нет, нельзя. Если не явиться на обед, то можно и по шее получить.

Извилистая тропа от старицы к дому Рощиных, стоящему на возвышении, змеилась через луг. Вниз всегда бежалось резво и легко, а обратно да ещё с ведром рыбы — тяжеловато. И как только дед чуть не каждый день проделывал этот маршрут? Ещё и не всегда трезвый. Топал своими поношенными, но всё ещё крепкими и горячо любимыми «прогарами» размеренным шагом, чётким, как ход швейцарских часов. Оценить ход швейцарских часов у Валерки не было случая, но все ведь говорили, что точнее них нет ничего на свете.

Вода плескалась в ведре, в воде плескалась рыба, под весом этой ноши мальчишку болтало из стороны в сторону.

— Лучше бы садок взял, — ворчал Валерка, спотыкаясь об очередную кочку. — Не, окуни — дохлючие, в воде им лучше, — говорил он, выбираясь на очередной ровный отрезок.

Марк Семёнович, удивительным образом всегда лёгок на помине, двигался навстречу. Двигался по не очень ровной траектории, но в неизменно ровном темпе.

— Вот так вот, — издалека заявил он внуку.

Валерка поставил ведро. Может дед поможет дотащить?

— Вряд ли, — сам себе ответил юный рыбак.

Действительно, Марк Семёнович находился уже в том состоянии, в котором ведро с рыбой доверять ему не следовало. А сам, поравнявшись с Валеркой, потрепал его по белобрысой голове и хмельно улыбнулся.

— Такие дела, внучок, — сказал он, будто только что рассказал поучительную историю.

— Дед, ты чё, уже готовый? — поморщился Валерка.

— Подготовленный! — важно вздел указательный палец дед и шкодливо хохотнул. — И ты готовься.

— Это к чему ещё? — нахмурился мальчишка.

— К жизни, внучок, к жизни, — философски заметил Марк Семёнович и пошёл дальше. Из заднего кармана брюк его торчала фигурная стеклянная «поллитрушка».

Некая мысль проворной стрекозой мелькнула в голове Валерки, но он не успел её ухватить, упустил. Мальчик вздохнул, поднял ведро и потащил дальше.

Вот уже виднелась крыша, два года назад перестеленная свежим шифером, вот забор с задней калиткой, вот дорога, ведущая через всю деревню к выезду, вот ворота, вот… Торфяного цвета уазик, в народе именуемый «буханкой», припаркованный у ворот. Машина расположилась вдоль забора кормой к тропинке, а из открытой пассажирской двери торчали волосатые ноги в длинных носках и босоножках. Ноги дрыгались, обладатель этих ног явно что-то энергично делал в кабине.

Вот человек с волосатыми ногами вылез, вытер руки грязной ветошью, которую аккуратно заткнул за ручку двери и повернулся к тропинке лицом.

В Валеркиной душе уместилось сразу несколько противоречивых чувств. Эта какофония эмоций напоминала тот раз, когда они с Максом и парой других ребят пытались создать «страшный саунд» для их будущего совместного фильма. На трёх телефонах они одновременно включили очень разные песни, а записали всё на диктофон четвёртого. Получилось странно, круто и действительно немного пугающе: только что созданный саундтрек требовал перемен, выходил из чата и всё это на фоне гнусавой матерщины какого-то рэпера. При этом ни один из приятелей так и не смог понять, как в действительности он относится к этому их музыкальному детищу.

Вот и сейчас разочарование смешалось с радостью, тревога — с ожиданием чего-то классного. Вспомнились все недавние и давние проделки, пришли на ум хорошие дела, способные перевесить нехорошие… Счёт оказался не в пользу хороших.

Но когда смуглый от загара, как жареная колбаса, мужчина широко заулыбался сквозь чёрную с проседью бороду, Валерка скорчил плаксивую гримасу, поставил ведро и побежал к нему с криком:

— Батя!

Начался период очередного Валеркиного привыкания. Но к этим привыканиям он, кажется, совсем уже привык.

* * *

В круговерти то дождливых, то засушливых дней к середине лета выдалась приятная неделя. Нина, махнув наконец на всё рукой, сдала давний проект, получила деньги, поездила по городским магазинам и выспалась. Две ночи подряд никакого колдовства и компьютера. Поначалу было сложно прогонять от себя мысли, идеи и планы, но она справилась.

Стояло прекрасное утро, наполненное солнечным светом и летним уютом. Нина экспериментировала с пельменным тестом: захотелось чего-то весёлого, потому, добавляя в воду красители собственного изготовления, она добивалась от теста потрясающих цветов. На столе лежали комочки красного, жёлтого, зелёного и совершенно чёрного теста.

Фамильяр, которому под угрозой строжайшей диеты из огурцов и мышей запрещалось даже ставить лапы на обеденный стол, сидел на высоком табурете, дёргал хвостом и наблюдал, как хозяйка раскатывает кругляшки в цветные лепёшки, выкладывает на них фарш и ловко соединяет края. За фамильяром приходилось следить — уж очень полюбилось ему в последнее время сырое мясо. Нина порой жалела, что её друг не настоящий кот. С настоящим и то договориться проще.

Ялат безостановочно мяукал и урчал. Нина вздохнула, вымыла руки и уже привычно нацепила на фамильяра сбруйку, которую смастерила недавно. Свой вязанный браслетик она завязала на голени, удивляясь, как раньше не догадалась до этого — там он не мешает.

Сказать по правде, сбруйка стала маловата для Нининого питомца, поскольку его бока сделались заметно круглее. Фамильяр для порядка посопротивлялся, пока хозяйка напяливала на него, как он говорил, «упряжь», а потом принялся нервно чесаться и ворчать.

— И почему ты, ведьма, такая неумелая? — возмущался Ялат.

— Что-что? — приподняла бровь Нина, отрываясь от пельменей. — Интересно, интересно, в чём же я такая неумелая?

— Вот почему с дедом, — так звал Ялат домового, — ты говорить можешь, и дед со мной тоже? А чтобы меня услышать, ты меня то мерзостью поишь, то заставляешь носить всякое… такое.

— Поила я тебя не мерзостью, а молоком и собственной кровью, — хмуро заметила Нина. — Кровь ведьмы, между прочим — огромная ценность.

— Ценность нашла, — фыркнул кот. — Вот кобылья кровь с молоком — это ценность, или зажаренная на камне, — фамильяр облизнулся. — А с твоей какой толк?

— Прав был дядя Гриша, говоря, что из огоньков те ещё засранцы получаются, — покачала Нина головой и вернулась к тесту. — Ну а сбруйка тебе чем не угодила? То, что ты разжирел — твои проблемы… Хотя, ладно, я тоже виновата. Вот как наделаю пельменей с огурцами. Ну а что до твоего вопроса — тут есть разные мнения. Скорее всего, это потому, что духи от природы могут разговаривать с ведающими и вообще любой нечистью. Мы ведь разговаривали, когда ты был духом-огоньком. А после преображения в кота в твоей природе что-то поменялось. Наверное.

— Вот, ты сама не знаешь, — съязвил Ялат. — Я же говорил, что неумелая.

Эту дружескую пикировку прервал детский крик, несущийся с улицы, срывающийся то ли от испуга, то ли от радости:

— Нина! Ниночка!

Нет, всё-таки от радости.

— Заходи, — позвала Нина — дверь в дом она держала открытой.

Валерка пробежал по тропинке, скинул в сенях кроссовки и запрыгал по кухне!

— Ниночка, ты прикинь, батя приехал! А у меня день рожденья! А батя…

— Сколько радости и сразу, — усмехнулась Нина. — Только недавно сокрушался, что приедет отец, воспитывать начнёт. С днём рождения тебя, кстати.

Валерка её не слышал, да и не слушал особо.

— Батя бородатый такой! Загоревший! Денег привёз! Машину купил!

— О, поздравляю с покупкой, — заинтересовалась Нина. — Что за машина?

— Зелёная такая! Квадратная! — от восторга Валерка по своему обыкновению растерял слова. — Батонка! Баранка…

— «Буханка», что ли? Он купил уазик?

— Точно!

— Ну, для деревни, в принципе, нормально, — прикинула Нина, потеряв интерес. — Простая, не очень надёжная, но чинится легко. Отвалился кардан — лом приделал и поехал дальше.

— Ничего там не отвалилось, — насупился Валерка, обидевшись за отцовскую покупку.

Нине хотелось пошутить, что скоро обязательно отвалится, но издеваться над счастливым пацаном не стала.

— Короче, батя нас везёт на озеро, в лес, — продолжил хвастаться мальчишка. — И мы с мамкой, и Семёныч, и Колпаки с родителями! Там столько места и… Даже Вандал поедет! Поедешь с нами?

Вопрос прозвучал столь неожиданно и столь наивно, что Нина даже растерялась.

— Нет, — улыбнулась она. — Спасибо, конечно, но меня не приглашали и…

— Я попрошу батю!

— …и у меня очень много дел, — закончила девушка.

— Ну и фигово, — без особого сожаления сказал Валерка. — Ну, я побежал?

— Как будто я держу, — засмеялась Нина. — Может, пельменей хочешь?

— Не, спасибо, батя будет барана сегодня жарить.

— Солидно. Главное, чтобы в это время в деревне не пропал ни у кого баран, а то и к вам толпой припрутся, — вспомнила Нина «тёплый приём» в её честь.

— Точно, — ощерился мальчишка, демонстрируя прореху между передними зубами.

Когда он убежал, Нина мечтательно поглядела в окно, вздохнула и сказала:

— А на природу бы хотелось. Странно, правда? Вроде и так на природе живём.

* * *

Сложно назвать Андрея Михайловича Рощина хорошим водителем. Вернее, с машиной он управляться умел, но существует значительная разница между перевозкой гранита, кирпича или бурового шлама и перевозкой людей. С людьми у Рощина-старшего как-то не сложилось, и, оказавшись на грунтовой дороге, уазик подпрыгивал и беспощадно болтал в своём салоне несчастных пассажиров.

— Как говно везёт, — довольно сообщил всем Марк Семёнович.

Он не переставая подкалывал зятя и просился за руль, мол, «ща покажу, как надо водить». Учитывая стойкий перегар, исходящий от дыхания тестя и то, что за рулём тот не сидел лет тридцать, Андрей Михайлович и в мыслях не допускал такого.

Только детишки веселились и визжали от радости то подлетая к потолку на ухабе, то проваливаясь в колею.

Степенному псу Вандалу (вандалом его назвали после того, как он вышиб головой калитку, погнавшись то ли за кошкой, то ли ещё за кем) и тряска казалась нипочём. Он внимательно смотрел в окно, будто запоминал маршрут.

Пытка дорогой закончилась часа через полтора. От деревни по извилистой грунтовке отъехали не так уж далеко, но всем казалось, что позади не одна сотня километров.

Лесное ключевое озерцо, в которое впадало и из которого вытекало несколько буквально ниточных речушек, разлилось в окружении высоких сосен настолько старых, что на нижней части стволов совершенно отсутствовали ветки, и если не смотреть на лапы высоко над головой, могло показаться, что это не и бор вовсе, а лес неотёсанных столбов. Всё здесь было усыпано многолетними слоями хвои так, что ноги пружинили на этом природном ковре.

Резвые белочки в огромных количествах тут и там шмыгали по веткам, и хотя в деревне их тоже хватало, дети с неописуемым восторгом стали наблюдать за милыми зверьками и гоняться за ними между сосен.

Рощин-старший и его давний приятель Александр Николаевич Колпаков стразу же принялись за обустройство лагеря. Никаких палаток, только мягкие коврики и шалашики из подножного лесного материала, которого здесь имелось в достатке, как и дров.

Татьяна Марковна и Наталья Фёдоровна ладно и не сговариваясь распределили между собой «женские» обязанности, которые касались в основном приготовления «нормальной пищи» вроде каш и супов.

— Чтобы не теряли связь с цивилизацией, — говорили они.

Предстоящие шашлыки женщины считали совершено неправильной едой, хотя «их дикари» уж точно с удовольствием питались бы только шашлыками.

Таким образом, все оказались при деле. Обустроив лагерь, мужчины разожгли мангал и развели костры, отгоняющие настырный таёжный гнус — мазаться всякой гадостью пока не хотелось, — а дети полезли в озеро. Оля топала босиком возле самого берега, а пацаны, если бы не грозные окрики матерей, точно заплыли бы далеко к яме, где по уверению Марка Семёновича обитает налим.

— Донки с мясом поставим на ночь, налима возьмём, — сказал Максим, когда они с Валеркой выбрались из воды.

— Ага, с маринованным… Блин! — прихлопнул комара на щеке Валерка. — Мы его… Блин!

Пришлось мазаться «всякой гадостью», которую Марк Семёнович готовил из обычного вазелина и берёзового дёгтя. Дёготь он тоже вываривал из коры собственноручно.

Сам же Ерошин в камуфляжной форме как-то даже приосанился и походил если не на генерала, то уж точно на отставного полковника, если бы не жёванные кирзовые сапоги.

— И грибков наберу с утра, — говорил он, походя давая указания остальным. — Плотнее вяжи, а то дождь начнётся и вымокнем. Дрова кучнее клади, что ты жар зазря расфукиваешь?

— Семёныч, ты хоть жилетку цветную накинь, грибник, — посоветовал Валеркин отец. — Вырядился, партизан. От кого вы все, грибники, прячетесь в лесу? Вот дурная манера — в камуфляже ходить по грибы.

Упрямый старик только отмахивался, впрочем, на всякий случай цветную жилетку со светоотражающими полосами решил завтра взять с собой. И пока все утром будут дрыхнуть, он два раза успеет обернуться с полной корзиной.

Аромат жареного мяса расползался по округе, смешиваясь с запахом разогретой солнцем хвойной смолы. Ребятишки резвились, женщины пили вино, мужчины — пиво. Ерошин наотрез отказался от пива, даже не стал допивать привезённый зятем в подарок китайский виски, чтобы осталось назавтра и чтобы веселее собирались грибы. Вандал, прикончив полагающееся ему угощение, он вальяжно растянулся в тенёчке под навесом и хозяйским взглядом наблюдал за всем. Дети вообще считали его жутко скучным псом, но всё равно любили.

Близился вечер. Отдых в лесу — трудное дело, от него потом ещё двое суток нужно отдыхать. После такого дня ложишься спать совершенно измотанным, но трудно представить что-то более приятное, чем эта усталость.

Договорившись жечь костры всю ночь, Ерошин и старшие Рощин с Колпаковым распределили дежурство. Марка Семёновича отправили спать в машину первым, не очень надеясь на его исполнительность.

Ночь накрыла маленький лагерь у воды тёплым одеялом.

* * *

Ерошина здорово злило, когда его считали старым, безответственным и бесполезным. Ведь сил в руках пока хватало на пятерых, да и в ногах тоже. Ну, бывало, что-то забудет, так ведь и правда не мальчик уже, бывало, что ломит кости. Зато зрение орлиное, и соображалка на месте. Ну, случается, приложится к бутылке, так что ещё делать? В деревне только и делов, что на реке торчать да кровь разгонять градусами, а то совсем застоится. Марк Семёнович сам не выносил, как он говорил, старичьё, которое только и жаловалось на болезни. Болит спина, болит нога, ноет печёнка, скачет давление — так помирать теперь раньше времени? Собрал волю в кулак и…

И заняться нечем.

Марк Семёнович проснулся ровно в четыре, сменив Колпакова. Дождавшись, когда тот уснёт, он подкинул дров, взял корзинку, бросил в неё жилет, прихватил свой любимый кованый нож, перепоясался на много витков длинной верёвкой — на всякий случай без верёвки в лес он не ходил, взял спичек, бутылку, компас и потопал на «тихую охоту».

Левую ногу немного тянуло и похрустывало колено, но ничего, без этого утро не утро.

— Нашли бесполезного, — ворчал Ерошин себе под нос.

На самом деле, он не злился, а обижался, просто обиду считал чем-то недостойным мужчины, боевого офицера, пусть и бывшего, потому и придумал себе злость.

— Хрен вот вам, бывших не бывает, — давно и твёрдо решил Марк Семёнович.

Он прошагал уже немало, но заблудиться не боялся: иди вдоль тоненькой речки и выберешься к озеру. В месте, где вода разлилась пошире, заросли длинноногого белокопытника ходуном ходили от играющей рыбы. Ерошин пожалел, что не взял с собой удочку. А вот грибов что-то совсем не наблюдалось.

— И дождик был, и толку нет, — ворчал Ерошин. — Посушило грибницу, не будет грибов на этот год.

Ещё через час пути он совершенно нежданно вышел к останкам обжитого когда-то и брошенного теперь места. Что за деревня могла тут стоять? Марк Семёнович не помнил. Да и какая это деревня? Хуторок возле речки и только.

— Вот те на, — почесал Ерошин в затылке, разглядывая истлевшие деревянные остовы изб с торчащими кое-где полуразрушенными печными трубами. — Вот тебе и грибная полянка.

В заросших, но каким-то чудом всё ещё угадывающихся тропинках читался замысел строителей, возводивших хутор. Дома раньше стояли, видимо, так, чтобы любой двор оставался на виду у соседей нескольких. Опасались ли хуторяне волоков, медведей, лисиц или беглых каторжан, которых в старину здесь хватало, но строили они мудро. Непонятным оставался выбор места: нет крупных, богатых рыбой рек и хорошим для охоты здешний лес не назвать. Если только где-то поодаль была вырубка?

Марк Семёнович медленно шагал по едва различимой дороге, и на душе делалось грустно. Раньше здесь кипела жизнь. Непростая, даже трудная, даже тяжёлая, но жизнь, а теперь — руины. Наверное, так на него и смотрели те, кто помоложе. Да, что греха таить, он и сам так поглядывал на людей старше него, мол, развалина ты старая и жизни в тебе не осталось. Один фундамент да печная труба щербатой кладки.

Тем удивительнее было обнаружить среди развалин колодец. Он разместился как раз в центре хутора. Добротный колодец, прямо «живой». Ещё крепкие брёвна оголовка с крышкой, промазанные глиной, до серости выжгло солнце, но ни на сантиметр не покосился крепкий сруб. Ворот с ручкой, на вороте — стальной трос, уходящий под крышку в шахту. И наверняка в колодце вода. Только задохнулась, пожалуй, ведь не может быть такого, чтобы колодцем кто-то ещё пользовался.

Ерошин подходил осторожно. Кто знает, в каком состоянии сруб? Вдруг обвалится под ногами? Крышка рассохлась, но оставалась прочной. Кряхтя, старик скинул её на землю и заглянул внутрь.

Слишком ярко разгорелось в голубом небе солнце и разглядеть что-то в тёмной шахте внизу оказалось невозможно. Даже сложив руки «биноклем», Ерошин ничего не увидел, только ощутил прохладу и запах свежей воды.

— Напиться бы, — улыбнулся Марк Семёнович и стал крутить ворот.

Трос без усилия намотался на него и показал свой истлевший, разлохмаченный конец.

— Да, ведра нет, — вздохнул старик.

Без всякой надежды он огляделся вокруг и ведра, конечно, не нашёл. Ерошин даже хотел примотать свою фляжку к тросу и спустить её, наполнив таким образом, но побоялся потерять столь необходимую в лесу вещь. Да и остаться совсем без воды было бы глупо, учитывая, что в колодце могла быть какая угодно гадость. Может, издох там кто.

И словно в пику мыслям Ерошина в необозримой черноте шахты вздохнуло живое. Это человеческий всхлип! Старик отшатнулся, но сообразил быстро. Он перегнулся через край.

— Эй! — закричал он. — Ты там кто?

— Деда? — раздалось гулко и далеко.

Руки Марка Семёновича при звуке этого голоса похолодели и ослабли. Но нет, это просто невозможно, чтобы Валерка каким-то образом попал в колодец!

— Пацан! — позвал старик и задал совсем бессмысленный вопрос: — Ты живой там? Ну, я о том, не сломал ничего?

— Нет, — ответили со дна.

— Ёж твою мать, — засуетился старик.

Расспрашивать, как ребёнок угодил колодец сейчас недосуг. Из колодца несло такой стужей, что мальчишку сперва нужно было спасать, а разбираться потом.

— Ты сиди, малец, сиди, — сказал Ерошин, словно пленник колодца мог куда-то уйти. — Сейчас, сейчас!

Ерошин прикинул: идти ли за помощью или спасать мальчишку своими силами? Если бы пацан мог выбраться, он бы выбрался по свисающему тросу… Если только у троса хватает длины.

— Трос до тебя не доставал? — спросил у колодца Марк Семёнович.

— Не знаю, — раздался ответ.

— Ну, ты пытался выбраться?

— Пытался.

— Так, — решился Ерошин и стал разматывать верёвку. Хорошая, прочная, длинная. — Вот и случай, вот и пригодилась… Молодца, Семёныч, молодца…

Он проверил трос — крепкий, держится надёжно. Вздохнул, перекрестился и завязал сложный узел, распутать который уже не удастся.

— Обрежу, хрен с ним, — и спустил трос с верёвкой в колодец. — Малой, отойди к стене! Ты не бзди, дед ещё ого-го, дед ещё может! — успокаивал Марк Семёнович мальчишку и себя, перекидывая ногу через край оголовка.

Хватаясь за трос, старик подобно альпинисту спускался вниз, нащупывая ногами склизкие брёвна сруба и тихо матерился. Ну и как он выберется назад, да ещё и с пацаном? Что с головой творится?

— Выберемся! — упрямился он.

Скоро Марк Семёнович по пояс оказался в воде и нащупал ногами бревенчатое дно. Беда в том, что никакого пацана в колодце не обнаружилось. Старик видел квадрат света метрах в шести над головой, блики играли на застоявшейся ледяной воде.

— Малец! — позвал он, но ответила тишина.

Ерошин присел и стал шарить под водой. Совершенно точно в колодце находился он один. Старик нервно икнул и опять поглядел наверх. Показалось или там мелькнула тень?

— Эй! — закричал Ерошин. — Эгей! Кто там? Слышишь?

— Деда? — донеслось уже сверху.

— Что за?…

Тот же смутно знакомый голос, похожий на Валеркин и на чей-то ещё. Издалека, из забытого прошлого. Холод пробежал по внутренностям Ерошина. И вовсе не тот, который сейчас сковывал его по пояс из-за ледяной воды. В глазах потемнело. Марк Семёнович опёрся рукой о сруб, другой ухватился за верёвку.

— Малец! — прочистив как песком засыпанное горло крикнул старик. — Малец, ты?

— Я.

— Да как ты там?… Что за шутки такие, засранец?! — разозлился Ерошин, но прикусил язык. Вот как сейчас «засранец» отцепит трос от ворота, и тогда уже точно не выбраться. А чутьё подсказывало Ерошину, что мальчишка и не поможет ничем.

— Пацан, ну кто так делает? Делает так кто, я тебя спрашиваю? Я, пожилой человек, полез тебя спасать, а ты… Разве так делают? Кто так делает, спрашиваю?

— Я, — ответили сверху просто.

— Ещё и наглости хватает издеваться! — попытался Ерошин воззвать к совести малолетнего хулигана. — Ты скажи лучше, как ты выбрался? Малец, это не шутки! Подохну тут — на твоей душе висеть будет! Мне ли не знать…

— А я и не выбрался, — грустно сказал мальчишка.

— Да как же не выбрался, если ты только был тут, а теперь там? — Марк Семёнович тряхнул головой. — Чертовщина какая-то, Господи, прости.

Он достал из внутреннего кармана бутылку и отхлебнул. Конечно, пить спиртное, стоя по пояс в холодной воде — только переохлаждение приближать, но выпить захотелось просто непреодолимо.

— Малец? Ты там? Что ещё за «не выбрался»? Как так не выбрался?

— Ты же помнишь, Куся, — ответили сверху.

— Куся… — ошарашенно повторил Ерошин своё давно утерянное детское прозвище.

Мать звала его «Маркусиком», а двоюродный брат сократил до «Куся». Маленький Марк страшно злился, когда младший его так называл, но поделать ничего не мог — не приучен бить младших. А потом…

— Витька, — еле пошевелил Ерошин губами, и по морщинистой щеке скользнула слеза. — Я не спас тебя, а ты с того света вернулся меня загубить…

* * *

Сперва никто и не думал волноваться, когда в машине не оказалось неугомонного Марка Семёновича. Старик всё равно часто ходил в лес, правда гораздо ближе к деревне, но не заблудился ни разу и вообще казался тем человеком, с которого как с гуся вода. И если заблудится, уж к озеру дорогу найдёт.

Лёгкое беспокойство началось лишь к обеду.

— И мобильник его вон, валяется, — дёргалась Валеркина мать. — Ох, это не отец, а наказание.

— Он компас взял, — успокаивал её супруг, — ему с ним проще сладить.

— Андрей, я не могу позвонить ему на компас! Лучше бы он пса этого взял — у пса и того мозгов больше.

Нервозность передалась всем. Марк Семёнович не страдал отсутствием аппетита, ел всегда с удовольствием, много и почти всё что угодно, только фруктов не любил. А уж пропустить обед на природе да под рюмочку — это ему нужно было оказаться в серьёзной переделке.

К четырём часам нервозность разрослась до настоящей паники, а мужчины уже обшарили ближайшую округу без всякого результата. Рощин-старший уверял, что Семёныч — крепкий дед, и с головой у него порядок, не пропадёт, даже если заплутает. А может, хлебнул лишнего и прилёг под сосёнкой поспать и скоро явится. Колпаков его поддерживал. Женщины отмахивались и просили не говорить глупостей. Дети притихли у костра. Возраст Ерошина и привычка «хлебнуть» заставляли переживать ещё больше, а в головы лезли самые мрачные догадка. Валерка старался оставаться оптимистом и считал, что дед всё-таки напился и в «дезодорировался» среди трёх берёз. Максим утверждал, что никаких берёз тут нет, а Марк Семёнович, возможно, сломал ногу и как знаменитый военный лётчик из прошлого века (Макс забыл фамилию) ползёт сейчас к лагерю.

— Не, тот зимой полз, — возразил Валерка.

Оля боялась, что на старика напал или волк, или кабан, или медведь, или лось или почему-то нерпа. Скорее всего, девочка перепутала с нерпой другого зверька. Так или иначе, взрослые допускали сразу все варианты, кроме, пожалуй, нерпы.

Лишь Татьяна Марковна со слезами в голосе сказала:

— Да папу и пингвины в пустыне поклевать могут, я ничему не удивлюсь.

Александр Николаевич Колпаков спохватился:

— Андрюха, а дай-ка какую-нибудь шмотку Семёныча? Вандалка сейчас его по запаху найдёт.

— Да не найдёт он, — вздохнул Рощин-старший, но всё-таки полез в уазик. — Этому собак спецом учат, а тут… кобель обычный.

— Вот напрасно ты так, — оскорбился Колпаков за питомца, — умный он, как сам чёрт… Это чё за гадость?

Двумя пальцами Андрей Михайлович держал замызганную длинную, когда-то белую материю, которую как унылый флаг капитулирующего войска трепало ветерком.

— Ах, портянка. Ну, вполне, вполне. Только ты, Андрюх, сам давай псу нюхать, я в руки это не возьму.

А пёс словно и правда понимал, что от него требуется, даже команд не надо было давать. Да и не учили его командам. Осторожно понюхав тряпку, он лениво потянулся и пошёл в ту сторону, куда утром отправился Марк Семёнович.

— Во, я же говорил! — радостно воскликнул Колпаков. — Андрюха, погнали!

Дети, конечно же, запросились на поиски старика, но Татьяна Марковна и Наталья Фёдоровна в буквальном смысле удержали их за шкирку.

— Хватит с нас одного потеряшки, — отрезали матери.

Промелькнул луч надежды. Кто же знал, что Андрей с Александром уже через полчаса потеряют пса, точнее, он сам как-то потеряется, будто растворится в воздухе?

Время шло. Не выдержав бездеятельного ожидания, Наталья и Татьяна заставили детей взяться за руки и, чтобы заняться хоть чем-то, стали вместе прочёсывать кругами лес. Обе не выпускали из виду детей, которые дружной троицей — мальчишки по краям и в середине Оля — следовали за ними.

* * *

Крепкий старик Марк Семёнович всё же альпинистом не был и подниматься по верёвке, пытаясь зацепиться ногами за покрытые слизью брёвна сруба оказалось для него почти невозможно. Длины ног едва хватало, подошвы скользили, промокшая одежда тянула вниз, холод сковывал тело, поясницу ломило, руки затекли уже на середине пути, но когда его останавливало невозможное? Ерошин упрямо, по сантиметру понимался и повторял без конца:

— Витька, пусти… Пусти на свет божий, Витька… Не губи, брат… Я хотел, не мог…

Марк Семёнович дважды срывался и падал в воду. Теперь он как сумел расставил ноги и вот так враскорячку взбирался выше и выше. Мышцы скручивало судорогами — приходилось останавливаться и пережидать. И когда его трясущиеся руки ухватились за край, когда старик наконец рухнул на землю, его начало колотить от перенапряжения, холода и страха.

— Витька? — шептал Ерошин, отползая от колодца подальше — подняться не хватало сил.

Выглотав из горлышка остатки виски, Марк Семёнович отбросил бутылку в сторону. Та ударилась обо что-то и со звоном разлетелась В нормальном состоянии Ерошин и бумажку бы не бросил в лесу, и за другими бы убрал.

Усталость, голод и спиртное — и вот старика здорово развезло. На слабых ногах он поднялся, не вспомнив ни о верёвке, ни о компасе, уроненном в воду, ни о корзинке, и двинулся, шатаясь, в каком-то случайном направлении. Казалось, ноги сами ведут, куда вздумается.

Старик замер, глядя на развалины старой печи. Помедлив, он наклонился, словно боясь удариться головой о притолоку и туда, где когда-то была горница.

Марк Семёнович вытянул руки груде кирпичей, словно ища там тепла, постоял несколько минут, огляделся ничего не понимающим взглядом и так же с поклоном «вышел на улицу».

Почему он бредёт именно в ту, а не в другую сторону, Ерошин даже думать не пытался. В сапогах хлюпало, шагалось тяжело, но он шёл, шёл и шёл.

Что бы не вело старика этим путём, но спустя неопределённое время он оказался возле узкой речушки. Здесь, на спуске, её течение взяло приличный разбег. Сапоги вязли в размокшей глине, через валяющийся повсюду топляк приходилось продираться, и Марк Семёнович продирался дальше и дальше. Он совершенно неосознанно проявлял упорство человека, имеющего перед собой конкретную цель.

А в голове мелькали картины далёкого-далёкого прошлого.

Осыпавшийся берег, упавшая в воду ива. Марк Ерошин и Знаменцев Витька — двоюродные братья, играют в догонялки.

— Витька, не лезь к берегу! — на правах старшего командовал Марк.

— Куся, Куся, карасём подавлюся! — дразнился Витка и убегал от брата.

— Слышь, чего говорю?! Берег, вон, обвалился! Свалишься!

А маленький Витька уже сползал по шаткому стволу к беспокойной воде: в реке бурлили, переливались пороги, крутились завихрения. Угодишь в такую — не выплывешь. Марк же до смерти боялся воды.

— Витька! Тётке скажу — драть будет хворостиной! — завизжал маленький Ерошин, видя, что выделывает его бестолковый братец. Тот, зная о братовой позорной слабости, только дразнился и показывал язык.

И конечно же рухнул в воду. Поток не подхватил пацана, как должно было случиться (так думалось Марку), мальчонка просто ушёл под воду и вынырнул чуть подальше, а потом…

Люди тонут молча. Только один раз и пискнул Витька о помощи, и его светлая, коротко стриженная голова два раза без всякого звука появилась над водой и скрылась совсем.

А бедный Ерошин наблюдал эту леденящую душу картину уже вцепившись руками и ногами в ствол. Он тянул к кипучей воде совершенно бесполезную ивовую веточку.

Мокрый и пьяный Марк Семёнович, которому стало уже все равно, стоял на коленях в воде и разговаривал то ли с собой, то ли с погибшим братом.

— Два часа на ветке висел, трус! — заплетающимся языком выплёвывал Ерошин слова презрения к себе. — Витька, — обращался он уже к брату, чьего лица-то за давностью лет и не узнал бы, — Витька, я полез, а ты же всё уже… А я с веткой, видишь как… Прыгнул бы в воду — спас бы, так не смог, я же трус был…

— Ну и прыгнул бы, и сам бы утонул, старый дурак, — раздалось сзади пренебрежительное. — Не родилась бы у тебя Танька, не родился бы у неё Валерка, да и я, наверное, тут бы не стоял. Ну, трус, ну, бывает.

Марк Семёнович не удивился этим словам и не оскорбился на обидные реплики. Он кивнул и лишь мельком бросил взгляд на говорившего. Его больше занимала коряга на берегу. Она здорово напоминала тот злосчастный ивовый ствол.

А говорил с Ерошиным в таком хамском тоне парень не старше пятнадцати лет. Чернявый, кудрявый, худой и высокий, с нагловатой искоркой в чёрных глазах. И одет парень был во всё чёрное и какое-то старомодное.

— Утонул бы — и хрен со мной, — тихо говорил Ерошин. — А что не родились бы… Так то не беда, не родившийся и не помрёт. — И вдруг старик заорал: — Я же, твою мать, даже плавать выучился! В реке, в море!… А зачем? Я же с парашютом потом сигал — кому это надо?!

Марк Семёнович развернулся к собеседнику и поглядел на него с ненавистью, будто собеседник в чём-то виноват или знает ответы, но хранит их в тайне.

— Тогда смелым надо было быть, а не потом! Да я хоть сейчас, да я… Потонуть — и дело с концом…

Ерошин, видимо, собираясь утопиться, зачем-то стал скидывать сапоги. Портянки прилипли изнутри к голенищам, ноги из сапог вылезать никак не хотели. Так, в наполовину снятой обуви он сел пятую точку и схватился за волосы.

— Хоть сейчас… Да я… Я пытался, Витька, я пытался…

Чернявый парень вздохнул, присел рядом, впихнул ноги Ерошина обратно в сапоги и как-то очень ласково и тепло позвал:

— Пошли к остальным, дед.

Он взял Марка Семёновича за руку, и тот безразлично подчинился.

— Корзинку похерил, — рассеянно сказал Ерошин, вспоминая то нынешний день, то давнее прошлое. — Компас, верёвку… Ножик хоть на месте… Витька, я пытался… Два часа сидел, пока не сняли… Позорник. Малый был — трус, а нынче — клоун старый.

* * *

Валерка шмыгал носом и даже не притронулся к чаю. Максим из солидарности с другом тоже едва пригубил из чашки, одна только Оля с грустным видом жевала пирожки и шумно пила из блюдца. А Нина внимательно слушала историю.

— Батя с дядей Сашей пошли с собакой деда искать, — рассказывал мальчик, мрачнее тучи, — а мы сидели-сидели, мать на иголках, тёть Наташа тоже. Ну и пошли все вместе искать. А чё, лагерь сторожить? Кто там чё украдёт? Блин, какой-то забля… забле… заблудительный пикник получился.

Что поняла Нина из сбивчивого Валеркиного рассказа: дети и женщины по примеру мужчин ходили кругами, ориентируясь по извилистому руслу и по навигатору на телефоне, который вдруг страшно засбоил и стал показывать всякую околесицу: несколько раз «поисковая группа», если верить сбрендившему приложению, пересекла озеро прямо по дну, а однажды оказалось на высоченном холме, что находился километрах в пяти от стоянки.

Они кричали, свистели, надеясь, что Марк Семёнович услышит их и выйдет из чащи, желательно целый и невредимый, но когда заблудились сами, поняли, что поисковики из них так себе. И хотя все удивлялись, как можно заблудиться в таком редком лесу, имея кучу ориентиров, факт тот, что пути к лагерю найти они не могли.

Между тем, вечерело уже по-настоящему. Стало страшно, а страх — не лучший спутник в лесу.

— Наташка, ну это вообще! Ну… как так? — не находила Татьяна Марковна слов, которые можно было бы произнести при детях и при этом выразить всю глубину разочарования. — Давай, во-он туда пойдём, вроде там сосёнки знакомые.

— Ага, точно знакомые, на рынке их видала — творогом торговали, — усмехнулась Наталья Фёдоровна.

— Ну что ты язвишь-то, что язвишь?

— Да ладно, пошли уже хоть куда-то.

— Мам, когда заблудился, на месте надо оставаться, — резонно возразил Валерка.

— Во-во, — поддержал Максим.

— Ну что на месте, Валера? Рано или поздно к реке выберемся хоть к какой-то… А там уже или к озеру, или…

— Или к истоку реки, — всё так же ехидно добавила мама Максима и Оли. — Где-нибудь в Хакасии. Тань, мальчишки дело говорят. И прохладно уже, костёр бы развести, да спичек не взяли, и воды мало. Вот, дураки. Спасатели нашлись.

— Наташа, знаешь, так-то мой отец заблудился, — Татьяна подчеркнула слово «мой», — я тоже на месте сидеть не могла.

— И решила заблудиться за компанию. Семейная традиция!

Видимо, нервы сдавали даже у выдержанной Колпаковой. Ещё немного и женщины устроили бы скандал. Спасла ситуацию Оля, закатившая добротную истерику. Она жутко напугалась перепалки взрослых и в свою очередь жутко перепугала остальных своими неуёмными слезами.

Слушая, Нина усмехнулась тому, какую гордую мордочку скорчила Оля в этот момент.

Валерка наконец отпил чаю и поперхнулся.

— Ну, мы давай Ольку затыкать, мамка затеяла игры, — продолжил за друга Максим. — Вывернула, короче, куртку наизнанку, говорит, типа, сейчас лешего попросим нас отпустить. И давай всякую фигню нести, вроде того, что «отпусти, дедушка, у нас тут детки, а то темно уже — капец». Мамка меня за руку взяла, я Ольку, Олька Валерку, Валерка… Ну, короче, идём гуськом, а тут отец с дядь Андреем как из-под земли! Ну и давай орать, что мы ушли из лагеря. А потом смотрим, а там Вандал тащит за рукав Семёныча. Зубами ухватил и тащит. Мы все офигели.

— Дед мокрый весь, дрожит, сопли до колен, поддатый, — подхватил Валерка, — бормочет чего-то про какого-то Витьку. Мне батя вчера тока рассказал, что у деда был брат малой, Витька, он на глазах у деда утонул в речке. Короче, дед нам весь отдых испортил. А теперь, вон, в областной с воспалением валяется, бредил весь вечер от температуры. А он уже старый, он… — Валерка скривил рот и только большим усилием воли не разревелся.

Нина ощущала, как в ней сейчас борются два человека: Нина-ведьма и Нина-Нина. С одной стороны, она сочувствовала и Ерошину, кстати, первому, с кем она познакомилась в деревне, и его семье, и в особенности переживающему за деда Валерке. С другой — ей стало жутко интересно, что такое морочило голову этим людям? Понятно, леший, но зачем? Вот бы поговорить с Ерошиным, так не расскажет ведь. А то и правда не выдержит организм старика и спрашивать-то станет некого.

— Что врачи говорят, Валер? — спросила Нина, обняв мальчика за плечи.

— Ничё не говорят, — буркнул он, смахнув предательскую слезу. — Со мной они, что ли, говорить станут?

— Ну, а навещать-то его можно?

— Ты чё, навестить его собралась?

— Да ну, кто ему я такая? Но передать что-нибудь хочу.

— Мать с батей собирались на днях ехать, я тоже поеду, если возьмут.

— Ты уж не забудь, заскочи ко мне перед тем, как ехать, я ему гостинцев передам. — Нина тёплыми мягкими ладонями взяла Валерку за щёки, подняла его лицо и пристально поглядела в глаза. — Не забудь.

Мальчик растерянно кивнул, будто не совсем понял, но Нина знала, что теперь он точно не забудет.

«Надо помочь старику выздороветь, а то умрёт, а я так и не расспрошу его ни о чём», — подумала девушка и постыдилась своих мыслей. Но оправдывало её то, что влекло её не праздное любопытство. Ведьма обязана знать, что за чертовщина происходит в лесу. Можно, конечно, пообщаться с лесными хозяевами, но лучше докопаться самой.

Напоследок Нина предложила детям поиграть на компьютере, но к удивлению Валерка лишь угрюмо ответил:

— Да ну его. — И спешно добавил: — Ой, то есть, спасибо, не хочу.

В лице Максима на долю секунды угадывалось разочарование — ему, наверное, хотелось. А Оля так наелась пирожков, что стоя клевала носом.

* * *

— Ну вот, теперь ты, Нинуся, как настоящая ведьма, — хихикал домовой за печью, по обыкновению чем-то гремя.

Из приоткрытой топки лился красный отблеск раскалённых углей, в распахнутые настежь окна струился прохладный ночной воздух.

— Я и есть настоящая, — заметила ведьма, помешивая в кастрюльке на плите травяной отвар.

Варево почти не кипело, томилось и источало горькие ароматы трав. При этом струящийся из кастрюльки пар обладал лёгким свечением совершенно неопределённого цвета. Тяжёлый, он оседал густым туманом, стелился по столу, водопадом стекал на пол и там переливался множеством едва заметных блёсток, будто сквозь жидкие облака просвечивают далёкие звёзды.

— Приворотное зелье для старичка? — продолжал хихикать домовой, скучавший без своего нового друга-фамильяра, ушедшего в ночную разведку по деревне.

— Именно, — не осталась в долгу ведьма. — Именно для старичка. Подолью тебе в молоко, приворожу, а то что-то разлюбил ты меня совсем, старый, стал ехидным и сварливым.

— А на меня колдовские штучки не действуют.

— А если бороду повыщипывать — действует? И не говори под руку, иди, бренчи своими крынками.

Добродушный смех из закутка и уютное бряканье сопровождали колдовской обряд до самого утра.

Нина, ещё не сомкнувшая сегодня глаз, окунула в остывшее мутное варево палочку и лизнула. Удовлетворённо кивнув, она взяла маленький шприц с тонкой иглой и сделала по «уколу» десятку апельсинов, яблок и бананов.

Запыхавшийся Валерка прибежал только в десять. Нина, которая хотела поспать хоть немного, едва сумела скрыть недовольство.

— Забыл совсем, — сообщил мальчишка, — а меня потом как будто под зад пнули и я к тебе!

— Вот, деду передашь, — через силу улыбнувшись, сказала Нина, вручая Валерке пакет с фруктами. — Пусть ест и поправляется.

— Да дед сроду фруктов не любил, — скривился тот, с сомнением принимая пакет.

— А ты скажи, что от меня и что я очень за него переживаю, и что витамины ему просто необходимы.

Валерка потоптался на месте, потом глянул Нине прямо в глаза и в слишком серьёзной для него манере спросил:

— Нин, дед не умрёт?

— Умрёт, как и все мы, — ответила Нина. — Но не в этот раз.

— Обещаешь?

Нина удивлённо глядела на мальчишку. Тот не отвёл глаз. Это не было вопросом ребёнка, надеющегося на чудо. Вернее, как раз надеющегося, и чудо будто бы должна совершить она. Что, собственно, и собиралась сделать, если колдовство вообще можно назвать чудом.

— Как он там говорит? На всякий случай? Ну так вот пусть съест всё на всякий случай. Прямо передай, что я так велела.

На дороге затарахтел уазик Рощиных. Валерка с пакетом фруктов запрыгнул в него почти на ходу. Нина поглядела в окно на удаляющийся зелёный фургон и со вздохом проворчала:

— От людей на деревне не спрятаться…