От первого лица

Сузы изнывали от зноя. Воздух над обожжёнными кирпичами цитадели дрожал, превращая горизонт в зыбкое марево, где небо сливалось с пылью пустыни. Но здесь, в прохладных анфиладах дома княгини Артадухт, царил иной мир. Здесь пахло нардом, свежестертой бирюзой и горьковатым ароматом олеандров, цветущих во внутренних двориках.

Я, Иоханан, пленник из разрушенного Иерусалима, раб без родословной в этом чужом, ослепительном доме, за годы неволи выучил каждый изгиб ахеменидских колонн. Я знал, как меняется цвет камня на рассвете и как тени удлиняются к вечеру, становясь похожими на черные перья огромных птиц. И здесь была она...

Артадухт. Она была как священный псалом, который мне, осквернённому чужбиной, запрещено петь. Она была музыкой, вероломно нарушающей тишину моего долгого изгнания.

----------------------

Все началось со свитка...

В тот день зной был особенно невыносим, и даже фонтаны в саду казались усталыми. Она сидела в тени портика, листая старые записи на арамейском: языке, который в Сузах считался языком писцов и торговцев, но для меня был дыханием матери. Свиток выскользнул из её тонких пальцев и покатился по мозаичному полу прямо к моим ногам.

Я опустился на колени. Мои пальцы, загрубевшие от работы, замерли в волоске от её кожи, пахнущей миррой и чем-то неуловимо тревожным. Наши взгляды встретились. Это было мгновение, ставшее для меня вечностью среди чужих богов. В её глазах, темных, как дно глубокого колодца, я увидел не привычное высокомерие госпожи, а странный, жадный интерес.

— Ты понимаешь эти знаки, раб? — её голос прозвучал низко, вибрируя в неподвижном воздухе.

— Да, госпожа… это слова моих отцов. Древние песни о том, что утрачено.

— Прочти, — велела она, откидываясь на подушки.

Я начал читать. Мой голос, поначалу хриплый, окреп. Я читал ей о садах Едема, о горечи полыни и о любви, которая «крепка, как смерть».

Когда я закончил, в портике воцарилась тишина, прерываемая лишь мерным шелестом пальмовых листьев.

— Госпожа, когда ты смотришь на эти знаки, — прошептал я, не в силах сдержаться, — они кажутся живыми. Они больше не мёртвые чернила на пергаменте.

Артадухт не отвела глаз. В этом взгляде был мой смертный приговор и моё высшее благословение. В тот миг я понял: я совершил грех, посмотрев на неё не как на госпожу, а как на женщину. И, что было еще страшнее, она позволила мне этот взгляд.

----------------------

Дни потекли иначе. Я искал её тени, как изнурённый путник ищет истоки Иордана. Моя работа теперь казалась мне лишь предлогом, чтобы оказаться рядом. Когда она отдыхала в саду под сенью гранатовых деревьев, я поправлял край её тяжёлого, расшитого золотом платья. Мои пальцы замирали у её щиколотки, закованной в тонкий золотой браслет. Я чувствовал исходящий от неё жар: не телесный, а тот внутренний огонь, который пылает в святилищах, куда вход простым смертным заказан.

Однажды, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвет спелого граната, она обронила цветок шафрана. Цветок упал на пыльную дорожку. Я поднял его, и на мгновение мне показалось, что я держу в руках саму её душу.

— Почему ты не отдаёшь его мне? — спросила она, стоя ко мне спиной.

— Потому что в его аромате я чувствую твою жизнь, госпожа. И я боюсь, что если отдам его, то лишусь последнего воздуха...

Она обернулась. Её лицо было бледным в сумерках.

— Ты говоришь как безумец, Иоханан. Или как пророк. Знаешь ли ты, что за такие слова рабам в этом доме вырывают язык?

— Мой язык уже мёртв, если он не может славить твою красоту, — ответил я, и слова эти вырвались из груди, как птица из тесной клетки. — Я вижу, как свет играет в твоих волосах, и вижу, как ты вздрагиваешь, когда ветер касается твоих плеч. Ты единственное живое создание в этом золотом склепе.

Артадухт подошла ближе. Я видел, как дрожат её пальцы.

— Ты смел, раб. Слишком смел для того, у кого нет дома.

— У меня есть дом, — прошептал я. — Он там, где падает твоя тень.

Она не позвала стражу. Она лишь смотрела на меня долго, мучительно долго, и в её глазах страх боролся с неким запретным восторгом. Затем она резко развернулась и исчезла в глубине покоев, оставив меня один на один с запахом шафрана и наступающей темнотой.

----------------------

А через несколько дней меня призвали в малый покой. Солнце тонуло в пыли, окрашивая стены в кроваво-алый цвет. В комнате находился старый лекарь-египтянин. Он только что закончил осматривать княгиню после её внезапного недомогания.

Артадухт стояла у окна, прямая и холодная, как статуя.

— Ты хорошо потрудился, — бросила она лекарю, едва удостоив его взглядом. — Твои притирания вернули мне покой. Ты получишь свою плату.

Старик поклонился и поспешно вышел, оставив нас одних.

Она обернулась ко мне. В её руках был кубок с вином, но она не пила.

— Ты сказал, что твоя жизнь принадлежит мне, — начала она без предисловий. — Готов ли ты заплатить этой жизнью за один миг истины?

— Жизнью и всем, что у меня есть, — ответил я, опускаясь на колени. — Моя жизнь и так уже давно не принадлежит мне. Она лишь отблеск твоего пламени.

Артадухт подошла и коснулась моего подбородка, заставляя поднять голову. Её пальцы были холодными.

— Мой муж, великий сатрап, возвращается из похода через неделю. Он уже давно требует, чтобы у моих дверей стоял верный страж. Тот, кто не сможет предать. Тот, на кого не падёт даже тень подозрения.

Я молчал, предчувствуя, к чему она ведёт. В её глазах была решимость, твёрдая, как клинок из персидской стали.

— Ты станешь моим личным хранителем. Моей тенью. Но мир должен видеть в тебе лишь вещь. Обезличенную, лишённую мужского естества и гордости. Ты понимаешь, что это значит? Клеймо евнуха закроет для тебя путь к женщинам, к семье, к продолжению рода. Ты станешь ничем в глазах людей.

— Но кем я стану в твоих глазах? — спросил я, глядя ей прямо в душу.

— Единственным, — прошептала она так тихо, что я скорее угадал это по движению её губ. — Тем, кто знает тайну, которую я никогда не доверю мужу.

----------------------

После того, как я немного поправился от процедуры у лекаря, она велела стражам подготовить меня. По её приказу меня раздели. Я стоял перед ней нагим, беззащитным, лишённым последней завесы. Это был унизительный обряд перехода, закон, предписывающий полную наготу раба перед тем, как он навсегда войдёт в личные покои госпожи. Но я чувствовал не холод камня и не стыд под взглядами охраны. Я чувствовал её взгляд.

Она медленно обходила меня кругом. Её глаза скользили по моим плечам, по шрамам от старых плетей, по напряженным мышцам. В этом осмотре не было похоти госпожи: в нем было благоговение жрицы, выбирающей жертвенное животное. Она знала, что сейчас она разрушает во мне мужчину, чтобы спасти в себе женщину.

— На тебе будет знак, — прошептала она, остановившись передо мной так близко, что я ощутил тепло её тела. — Знак вечности. Он объяснит твоё право быть здесь. Он станет твоей броней и твоей клеткой. И он же скроет правду. Чтобы ни муж мой, ни его шпионы не заподозрили того, о чем молчат эти камни.

Я понял: это клеймо не будет знаком моего рабства. Это будет мой священный пропуск к ней. Я был клеймён. Но я был избран!

Она создавала себе защитника, которого никто не посмеет ревновать.

----------------------

Меня ввели в комнату, где воздух был тяжёлым и горьким от дыма. В жаровне угли светились, как глаза демонов в преисподней. Жрец в белых одеждах поднял из огня раскалённое железо. Конец металла был белым, почти прозрачным от жара.

Я увидел её. Она стояла в дверях, вцепившись пальцами в косяк. Её лицо было маской из белого мрамора, но глаза горели тем же огнём, что и угли в жаровне.

Когда металл коснулся моей плоти, мир взорвался белой вспышкой. Боль не была просто физической: казалось, само время выжигается из моей памяти. Но я не издал ни звука. Я впился ногтями в ладони и смотрел только на неё. Я представлял себе белые стены Иерусалима, шум кедров в Ливане, но её лицо перекрывало всё.

Я видел, как её губы дрогнули, как она закусила край своего покрывала. Боль прошла сквозь меня и ударила в неё. В этот миг мы были единым целым, связанным не любовью, а общим страданием.

Запах палёной плоти преследовал меня еще долго после того, как огонь погас. Меня вывели во двор, и я чувствовал странную, пугающую лёгкость. С этим клеймом я лишился прошлого. Я больше не был рабом из колена Иудина. Я стал Тенью.

----------------------

Когда меня поставили у входа в её покои, я услышал шорох ткани. Она пришла одна, без служанок.

Я не поднимал глаз. Мое лицо теперь было лишь продолжением этого клейма. Но я чувствовал её присутствие всем существом. Она стояла так близко, что её прерывистый вдох казался мне громом.

— Ты выстоял, — сказала она, и в её голосе я услышал слезы, которые она никогда не прольёт. — Теперь ты часть этого дома. Моя верная тень.

— Я твоя истина, госпожа, — ответил я. — Теперь я могу смотреть на тебя, и никто не спросит почему. Я могу слушать твои сны, и никто не сочтёт это дерзостью.

Через три дня вернулся её муж. Дом содрогнулся от топота коней и лязга оружия. Великий перс прошёл мимо меня, обдав запахом пота, железа и вина. Он скользнул взглядом по моему плечу, где под тонкой тканью скрывался свежий ожог. В его глазах не было ничего: ни гнева, ни любопытства. Для него я был предметом обстановки, не более опасным, чем подсвечник или дверная ручка. Клеймо сработало. Я стал невидимым.

Артадухт стояла рядом с ним, склонив голову. Она была само воплощение покорности...

Но когда край плаща её мужа задел меня, я увидел, как побелели её пальцы, сжимающие шёлк. Она боялась. Боялась не за себя, а за меня. И в этом страхе была самая большая нежность, которую я когда-либо знал.

----------------------

Наступила глубокая ночь. Вавилонские звезды, огромные и холодные, смотрели на Сузы. Город спал, и только стражники на стенах перекликались в темноте.

Я стоял у её дверей, неподвижный, как идол. Боль в плече утихла, сменившись пульсирующим теплом. И вдруг кедровая дверь тихо, почти бесшумно скрипнула и приоткрылась. Всего на дюйм.

Я не обернулся. Страж не должен оборачиваться. Но в этот миг я увидел в щели мерцание золотой нити её ночного одеяния. Мы не произнесли ни слова. Слова — для тех, кто живёт при свете дня, для тех, кому нужно оправдываться. Мы же принадлежали теням.

В этой тишине, в этом коротком вдохе через приоткрытую дверь, было больше веры, чем во всех храмах, которые я потерял. Я знал, что за этой дверью она чувствует мою близость так же остро, как я чувствую её. Клеймо, которое должно было разделить нас навсегда, стало нашей единственной связью.

Я был избран. Я был клеймён огнём. И я знал, что этот путь ведёт в бездну, но я шёл по нему с гордо поднятой головой. Ибо в Сузах, где все покупается и продаётся, я нашёл то, что нельзя отнять даже раскалённым железом: тайное право любить богиню, будучи её тенью.