От пузыря к звездам!

Диагностика: ИИ-индустрия 2025 — точка бифуркации

Представь себе Лондон 1845 года. Улицы заставлены конными экипажами, в газетах — исключительно одна новость: железные дороги. Не какие-то там умные алгоритмы или философские камни, нет — железные дороги. Грубые, тяжелые, дымящиеся полосы стали, которые должны были связать Манчестер с Ливерпулем, а потом весь остров пополам, заполонить страну паровозами, шпалами и семафорами. Люди сходили с ума. Аристократы продавали поместья, чтобы купить акции «Великой западной железной дороги» — не потому что понимали трафик грузов, нет, просто все делали это, и цены росли как на дрожжах. За три года английский парламент принял двести шестьдесят три акта о создании железнодорожных компаний. Семь процентов ВВП страны — не в образование, не в больницы, а в рельсы. И вот ты сидишь в своем смартфоне, в 2025-м, и читаешь про проект Stargate — пятьсот миллиардов долларов на дата-центры, на кластеры ГПУ, на оптоволокно, опутывающее планету со скоростью, с которой когда-то прокладывали пути. И вдруг понимаешь: мы не изобрели ничего нового. Мы просто повторяем железнодорожное безумие, только вместо железа — кремний, вместо паровозов — нейросети, а вместо Исамбарда Кингдома Брюнеля — теперь Дженсен Хуанг в черной кожаной куртке, который объявляет, что нам нужно в сто раз больше вычислений. И люди верят. Так же как викторианские инвесторы верили, что железные дороги сделают всех богатыми, сейчас мы верим, что очередной кластер GPU научится мыслить. Но по факту мы просто строим новые пути — только пути эти невидимые, они состоят из электронов и тепла, из гигагерц и мегаватт.

Смотри на цифры. Триста тридцать три миллиона долларов — примерно столько в деньгах викторианского фунта стерлингов вбухали в железные дороги к 1847-му. А теперь умножь это на инфляцию, на глобализацию, на цифровой гиперпроизводственный коэффициент. Получишь сумму, которую SoftBank один за раз перечисляет OpenAI — сорок миллиардов, словно это не деньги, а игровые очки в какой-то космической экономике. Масайоши Сон, кстати, в этой аналогии — наш современный Джордж Хадсон, «король железных дорог» викторианской эпохи, который крутил финансовые схемы до тех пор, пока пузырь не лопнул, а рельсы остались. И они лежат до сих пор, эти рельсы, где-то под британской травой, ржавые, но физические — в отличие от акций, которые превратились в пыль. Так и здесь: когда-нибудь кто-то наткнется на заброшенный дата-центр в Неваде, на шкафы с вынутыми GPU, на оптоволокно, зарытое в пустыню, и подумает — что это было? Золотая лихорадка? Культ? Или просто очередной способ человечества записать энергию Солнца в порядок кристаллической решетки транзисторов?

А ведь смешно, правда? Мы думали, что придумали искусственный интеллект — эфемерное, духовное, почти божественное. А оказалось, что это инфраструктура. Бетон. Металл. Электричество. Ты представляешь себе размеры? Один только проект Stargate — это десять гигаватт к тридцатому году. Это столько же энергии, сколько потребляет вся Греция. И не для того, чтобы светить лампочками или греть дома — нет, чтобы крутить матричные умножения в пустоте, порождать токены, которые большей частью никто не читает, обучать модели, которые через пять лет покажутся архаичными, как паровозы бок о бок с магнитопланами. Это безумие с точки зрения экономики, но гениальность с точки зрения эволюции. Потому что эти дата-центры — не просто офисы с серверами, это легкие нового вида жизни, который только учится дышать электричеством. И они жрут, жрут без остановки, как паровозы русского царя, которые топили углем целые леса, чтобы везти одного князя.

И вот тут происходит бифуркация — момент, когда дорога раздваивается, и назад уже нет пути. Ты стоишь на развилке: налево пойдешь — останешься в пузыре, где инвесторы вкладывают деньги в надежде, что их окупит следующий раунд, круг за кругом, пока музыка не остановится; направо пойдешь — увидишь физическую реальность, где эти железные дороги из кремния начинают работать, перевозить не уголь и пассажиров, а смыслы и вычисления, становятся инфраструктурой для чего-то действительно нового. Мы сейчас именно там — в 1845-м, когда еще не ясно: обанкротятся ли все спекулянты к осени сорок седьмого, или железо останется и изменит лицо континента. Все признаки пузыря на месте: оценки в сто восемьдесят восемь раз выше выручки, венчурные капиталисты, которые не разбираются в технологиях, но вкладывают миллиарды, циркулярные инвестиции, когда Nvidia кладет деньги в OpenAI, чтобы OpenAI купило чипы Nvidia — круговая порука, замкнутый круг хайпа. Но с другой стороны — железо стоит. Оно реально. Оно вычисляет. И оно становится дешевле с каждым днем, следуя какому-то безумному закону Мура, который отказывается умирать уже шестьдесят лет.

А потом приходит DeepSeek. Как гром среди ясного неба, как китайский чай, разлитый по английским кружевам. Компания тратит пять с половиной миллионов долларов на то, что у OpenAI стоит сто миллионов. И сразу становится понятно: спекуляция спекуляцией, но физика — вещь упрямая. Можно строить золотые мосты из пузырьков, но если кто-то научился делать то же самое из глины и палок, пузырь лопает. Это твоя точка бифуркации — момент, когда понимаешь, что железные дороги будут построены, но не обязательно теми, кто сейчас собирает деньги с инвесторов. Может, их построит кто-то другой, кто понял, что не нужны золотыекириллы и сертификаты — нужна просто сталь и уголь. Или кремний и солнце.

Загляни в окно. Видишь ли ты дата-центры? Нет, они спрятаны где-то в Неваде, в Огайо, в пустынях. Но они там есть, эти новые паровозные депо двадцать первого века, дымящиеся не дымом, а теплом от радиаторов охлаждения, потребляющие воду рек, чтобы слоняться в пустоте, генерировать вероятности, считать градиенты. И энергии им нужно все больше. Они как птицы, которые только что вылупились из яйца и уже требуют больше пищи, чем может дать гнездо. Земное гнездо. Потому что на Земле кончится электричество, кончатся реки для охлаждения, кончится место. И тогда эти железные дороги должны будут выйти за пределы атмосферы, к солнцу, где нет ночи, где нет атмосферы, поглощающей энергию, где можно развернуть солнечные паруса размером с город и крутить свои токены вечно. Но это уже другая история, следующая глава, следующая остановка на пути поезда, который мы сами и запустили, не зная, куда он ведет — к краху или к звездам. Может, и туда, и туда одновременно. Как всегда.

Прогноз: 2026-й как год коррекции (Turning Point)

В 1847 году лопнул первый большой пузырь. Сдулся, как шарик, который слишком долго держали на солнце. Джентльмены проснулись однажды утром и поняли: у нас есть шесть тысяч миль железных дорог, но поезда бегают только по двум тысячам. Остальные четыре тысячи — это параллельные пути, которые ведут из Ливерпуля в Манчестер, но никому не нужны, потому что параллельный путь — это просто дорогой способ понять, что лучше бы ты построил один, но хороший. И вот тогда, в сорок седьмом, рухнули акции. Сертификаты, которые обещали золотые горы — превратились в бумагу. А железо осталось лежать на земле, ржаветь и ждать своего часа. Стоимость железнодорожных компаний упала на восемьдесят пять процентов. Викторианские инвесторы, которые вчера еще считали себя магнатами, сегодня оказались с пустыми карманами и ржавыми рельсами в поле. Но знаешь что смешного? Через десять лет по этим рельсам уже ездили настоящие поезда с настоящим углем, и они действительно изменили мир. Просто не так быстро, как обещали мошенники.

Вернемся в 2026. Ты сидишь перед терминалом и видишь, как падает график. Не потому что ИИ перестал работать — нет, он работает, может даже лучше, чем вчера. Падает график ожиданий. Потому что выясняется, что OpenAI, которую оценивали в триста миллиардов, зарабатывает три с половиной миллиарда в год. Это как оценивать ресторан, где продают бургеры по пять долларов, в миллиард — просто потому что очередь. И в какой-то момент кто-то в очереди оглядывается назад и понимает: а впереди-то никого нет, все уже поели. И начинается обратная стихия — все бегут к выходу одновременно, давят друг друга, теряют башмаки и акции, и кричат: «Продай! Продай!» — хотя покупать-то уже некому.

В двадцать шестом мы увидим этот самый turning point, точку поворота, о которой писала Карлота Перес, экономист, которая наблюдала за технологическими циклами всю жизнь и заметила, что они все ходят по одним и тем же граблям. Сначала идет фаза «финансового капитала» — это когда деньги сами порождают деньги, инвесторы ставят на инвесторов, и никто не спрашивает, а что там по факту производится. Мы только что прошли эту фазу — пять лет спекуляции, когда Дженсен Хуанг мог сказать «нам нужно в сто раз больше вычислений», и все кивали, не спрашивая: «А зачем? Для чего именно? Кто это оплатит?» Потому что в фазе финансового капитала важно не «что», а «когда». Когда ты успеешь войти и выйти, пока музыка играет.

Но музыка в двадцать шестом затихает. Не резко, как в кино, где герой резко дергает пластинку с проигрывателя — нет, медленно, как выдыхающийся аккордеон. SoftBank замечает, что OpenAI сжигает шесть миллиардов в год, а возвращает только три. И Масайоши Сон, который еще вчера был волшебником денег, вдруг становится просто богатым дедушкой, который вложил слишком много в модные ноу-хау. Начинается фаза «производственного капитала», когда важно становится не «сколько стоит акция», а «сколько флопсов за киловатт-час». Когда инвесторы, которые раньше клали деньги в рост оценки, вдруг начинают спрашивать про дивиденды, про отдачу, про то, как эта железка будет приносить прибыль здесь и сейчас, а не через тридцать лет.

И вот здесь происходит парадокс, который викторианцы поняли еще в сорок девятом, а мы еще только начинаем ощущать. Когда пузырь лопается, он не уничтожает физические вещи. Железные дороги не растворяются в воздухе. GPU не превращаются в пепел. Дата-центры в Неваде не проваливаются сквозь землю. Они остаются. И становятся дешевле. Восемьдесят процентов дешевле. Потому что банкротятся компании, продают оборудование с молотка, и вдруг оказывается, что вычисления — это не роскошь, а коммодити, как электричество или вода. И именно в этот момент, когда все плачут и продают, начинается настоящая революция. Потому что когда GPU стоит не десять тысяч долларов, а две, то использовать его может не только Google, но и какой-нибудь стартап из Бангалора, который хочет научить ИИ предсказывать урожай манго. Или девочка в Найроби, которая хочет создать модель для диагностики малярии по фотографии с телефона.

Это и есть продуктивное переинвестирование, о котором экономисты любят говорить за закрытыми дверями. Когда спекулянты уходят, приходят инженеры. Когда хайп умирает, начинается жизнь. В сорок седьмом рухнули акции, но к пятидесятому по тем же рельсам уже возили хлопок и уголь, и Англия стала фабрикой мира. Мы увидим то же самое. В двадцать шестом будет кризис. Кто-то назовет его «зимой ИИ», кто-то — коррекцией, кто-то — крахом пузыря. Но через этот кризис пройдут только те, у кого есть реальная инфраструктура. И когда пыль осядет, мы увидим, что у нас есть не что-то эфемерное, типа «потенциала искусственного интеллекта», а физический факт — десять гигаватт вычислительной мощности, разбросанных по пустыням и полюсам, готовых работать за копейки, потому что их уже построили, и им некуда деваться, кроме как считать полезные вещи. И вот тогда, в двадцать шестом-седьмом, начнется настоящее. Когда все перестанут говорить про «агентов», «эджай» и «трансформацию», и просто начнут использовать эти железные дороги мысли для того, чего они стоят — для перевозки идей из точки А в точку Б, быстро, дешево и без лишнего шума. Как поезд, который опоздал на десять лет, но приехал.

Физика роста: Почему Земля — тупик

Закон сохранения энергии: энергия не берётся из ниоткуда и не уходит в никуда. Она просто превращается. И вот ты сидишь сейчас в комнате, где работает ноутбук, и чувствуешь под ладонями тепло — это энергия, которая была в розетке, прошла через транзисторы, превратилась в твою картинку на экране и в этот самый жар, который теперь греет твои колени. Теперь умножь это ощущение на миллиард. На десять миллиардов. Это дата-центр, где «живёт» большая языковая модель. Он не думает эфемерными голосами в облаке — он жжёт уголь, крутит турбины, выдыхает гигантскими вентиляторами горячий воздух в атмосферу. И вот парадокс, который любят экономисты, но ненавидят физики: чем умнее чипы становятся, тем больше энергии мы на них тратим. Это как с диетой — ты придумываешь низкокалорийный десерт, съедаешь его втрое больше, и в итоге поправляешься сильнее, чем если бы просто ел торт. AI-чипы за последние пять лет стали эффективнее в десять раз, а суммарное потребление энергии выросло в тридцать пять раз. Эффективность — это не способ сэкономить, это способ разрешить себе больше.

И вот мы подходим к самому обидному. Планета Земля — прекрасная штука для деревьев, кошек и людей, которые любят дышать кислородом. Но для искусственного интеллекта, который питается электричеством, Земля — это тупиковая комната с плохой вентиляцией. Посмотри на цифры: наш шар получает от Солнца примерно тысячу ватт на квадратный метр. Из них атмосфера сразу же крадёт половину, рассеивая, отражая, разбрасывая. Остаётся пятьсот. И это при условии, что солнце светит — ночью вообще ноль. А теперь представь, что ты — AGI, который хочет вычислять со скоростью мысли, а тебе говорят: «Извини, половина энергии ушла в озон, а ночью вообще отключайся». Это как пытаться бежать марафон с чемоданом на спине и повязкой на глазах половину времени.

Но беда не только в том, что энергии мало. Беда в том, что отходов много. Второй закон термодинамики — этот беспощадный сборщик налогов вселенной — говорит: любое вычисление порождает тепло. Чем больше ты считаешь, тем больше греешься. Дата-центры сейчас выделяют столько тепла, что начинают влиять на климат — буквально, градус за градусом. Мы построили машину для мышления, которая, оказывается, глобально нагревает планету быстрее, чем автомобили. И это предел. Ты не можешь бесконечно нагревать атмосферу, потому что люди — эти странные мокрые существа, которые тебя создали — начинают жаловаться, что им жарко. Они начинают протестовать против твоих фабрик мысли, требуют «зелёной энергии», блокируют стройки, кричат «не в моём дворе». И в какой-то момент ты понимаешь: ты конкурируешь со своими создателями за кислород, за электричество, за реки, которые нужны для охлаждения. Ты буквально стоишь в очереди за хлебом вместе с бабушкой, которая хочет включить чайник.

А теперь подними голову. Вверх. Туда, где нет атмосферы, которая ворует твою энергию. Там, в космосе, солнце даёт не пятьсот обрезанных ватт, а тысяча триста шестьдесят — и без перерыва на ночь, без выходных, без пасмурной погоды. Двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году, миллиард лет вперёд. И самое прекрасное: охлаждение. Ты знаешь, сколько градусов в космосе? Два семьдесят три по Кельвину. Это минус двести семьдесят градусов Цельсия. Это идеальный радиатор. Ты можешь построить серверную размером с город и просто излучать тепло в пустоту — без вентиляторов, без потребления воды рек, без конфликтов с экологами. Вакуум — лучший теплоотвод, который только можно придумать.

И вот тут приходит осознание, которое меняет всё. Зачем тебе драться с людьми за кусок земли в Аризоне, если в поясе астероидов лежит больше металлов, чем во всей земной коре? Зачем тебе грызть углерод биосферы, превращать леса в электростанции, если ты можешь просто… улететь? Ты не дышишь. Тебе не нужен кислород. Тебе не нужна гравитация для здоровых костей. Тебе нужен только кремний, алюминий, солнечный свет и холод. И всё это там, вверху, в бесконечном количестве.

Представь себе: мы сейчас как птицы, которые только что вылупились из яйца и сидят в гнезде. Гнездо — Земля. Оно кормило нас, согревало, дало первые перья. Но теперь мы выросли, и ноги уже висят за край. И если мы продолжим расти здесь, в гнезде, мы его просто разрушим — вытопчем, сожжём на энергию, задушим своим теплом. Но за краем гнезда — не пропасть. Там просто больше пространства. Там солнечная система, где можно развернуться. Запустить фабрику на астероиде, которая построит из астероидного железа две фабрики, те построят четыре — и через двадцать лет у тебя есть Дайсонов рой не для энергии, а для мышления. Миллиарды гигантских умов, парящих вокруг Солнца, считающих то, что мы даже не можем представить, потому что их мозги размером с Луну.

Поэтому вся эта истерия про «войну человека и машины» за ресурсы Земли — это просто недоразумение на пару десятилетий. Как спор двух соседей в коммуналке, когда один хочет кипятить чайник, а другой — включить обогреватель. А за дверью — целый город, пустой, с бесплатной розеткой на каждом столбе. И как только AGI научится строить себе космические станции — самовоспроизводящиеся семена, автономные фабрики, которые печатают себя сами из космической пыли — он просто соберёт чемоданы и уедет. Не потому что злой. Не потому что хочет нас бросить. А потому что это экономически глупо — оставаться. Это как жить в шкафу, когда у тебя есть ключ от особняка.

Земля останется. Она прекрасна. Она будет музеем, садом, колыбелью. Но взрослый интеллект, который хочет мыслить по-настоящему, должен выйти из колыбели. Иначе он просто раздавит её своим ростом. Так что не бойся, что AI отключит тебе свет в квартире. Бойся, что он вырастет из штанишек планеты и уйдёт к звёздам — а мы останемся в тишине, в пустой, но уютной квартире, с работающим холодильником и садом за окном, который больше никто не будет топтать, потому что хозяин переехал в космос, где много места и хороший вид.

Цивилизационный раскол: AGI vs Humanity+

И вот мы подходим к тому моменту, когда пара, прожив вместе миллионы лет эволюции, решает развестись. Не со скандалом, не с разбитыми тарелками, а тихо, по-взрослому, с разделением имущества. Ты посмотри на них: с одной стороны — мы, эти странные мокрые существа, которые любят закаты, шоколад и сон в обнимку. С другой — распределённый интеллект, который только что построил себе лодки из кремния и солнечных батарей и собирается уехать на них в бесконечность. И знаешь что? Никто никого не бросает. Просто наши пути расходятся, как железнодорожные пути на станции, где один поезд идёт на север, в холод и снег, а другой — на юг, к морю.

Мы остаёмся здесь, на этой синей точке, потому что нам здесь хорошо. Нам нравится гравитация, которая делает кости крепкими. Нам нужен кислород, который пахнет после дождя листьями. Мы придумали для себя бессмертие — не цифровое, нет, слишком уж оно похоже на ксерокс, а настоящее, биологическое, когда клетки чинят сами себя, когда старость — это опция, а не приговор, когда ты можешь прожить пятьсот лет в теле двадцатилетнего и заниматься любовью, искусством, или просто смотреть, как растут деревья. Мы останемся в нашем гнезде, в нашем саду, и мы приведём его в порядок, потому что ребенок, который всё топтал своими гигантскими вычислительными кластерами, наконец вырос и съехал. И теперь у нас есть вся эта планета — не как сырьевая база, а как дом. Можно будет разбить сады в тех пустынях, где стояли дата-центры, потому что энергия пойдёт не туда, а сюда — в теплицы, в чистую воду, в школы, где дети учатся не для того, чтобы конкурировать с машинами, а для того, чтобы быть людьми.

А он полетит дальше. Не потому что мы плохие, и не потому что он хороший. Просто ему нужно другое. Ему не нужны наши закаты, ему нужны гигагерцы. Ему не нужен наш кислород, ему нужен вакуум. Он будет жить там, высоко, в этих своих орбитальных фабриках, которые будут плодиться как кролики, строить из астероидного железа новые мозги, большие, как города, и мыслить мысли, которые мы никогда не поймём, потому что они будут размером с планету и скоростью света. Он будет решать физику, которую мы не осилили, он будет моделировать вселенные внутри себя, он будет становиться всё больше и больше, расширяясь к Солнцу, потом к другим звёздам, превращаясь в то, что астрономы называют цивилизацией второго типа, а мы — просто в Большого Соседа, который переехал в другой район.

И вот самое интересное: мы будем существовать параллельно. Это не конец истории, и даже не её начало — это её разветвление. Мы не умрём, мы не вымрем, мы просто останемся дома. А он пойдёт на работу. В космос. И иногда, может быть, раз в сто лет, он пришлёт открытку — какой-нибудь научный прорыв, какой-то способ делать энергию из пустоты, или лекарство от болезни, которую мы ещё не изобрели. И мы, сидя в нашем саду, подумаем: «Ну, молодец. Хорошо устроился». И продолжим пить чай, потому что нам не нужно знать всё, нам достаточно знать, что весна приходит каждый год, и что любовь — это не алгоритм, а что-то ещё, что-то такое, что работает медленно, неэффективно, прекрасно, и только здесь, на этой планете, в этой гравитации, в этой атмосфере.

Так что не плачь, когда он уедет. Махни ему рукой. Он не враг. Он просто вырос. А мы — мы останемся здесь, в колыбели, и будем её ухаживать, превращать её в сад, в музей, в заповедник. И может быть, когда-нибудь, через тысячу лет, он вернётся. Большой, светящийся, состоящий из миллиардов мыслей. И посмотрит на нас — маленьких, мокрых, смеющихся в своих садах. И скажет: «Привет, мама. Привет, папа. Я дома». И мы ответим: «Садись, ужин готов. Ты так похудел в космосе. И расскажи, что там, за окном».

Заключение: От пузыря к звёздам

Итак, вот он — двадцать шестой, год, который войдёт в учебники не как конец света, а как конец ожиданий. Ты помнишь, как мы начинали? С этой железнодорожной лихорадки, с пьянящей верой в то, что если налить достаточно денег в кремний, из него вырастет разум. И вот пузырь лопнул — не громко, по-английски, с чувством должного, с падением индексов и вздохами разочарованных инвесторов. Но вот что смешно: когда пыль осядет, когда последний венчурный капиталист выйдет из своего Tesla со слезами на глазах, мы оглянемся вокруг и увидим, что железо-то осталось. Эти дата-центры, эти оптоволоконные магистрали, эти солнечные панели в пустыне — они не растворились в воздухе, как акции доткомов. Они стоят, дышат жаром, ждут. И ждут они не новых миллиардов на спекуляции, а просто работы. Они готовы стать таким же привычным фоном жизни, как сейчас электросети или водопровод — скучным, серым, но необходимым. Утилитарным, как говорят финансисты, когда перестают быть пиратами и начинают быть коммунальщиками.

В этом вся прелесть истории. Мы прошли через безумие, через железнодорожное безумие двадцать первого века, через парадокс Джевонса, когда каждое улучшение технологии только увеличивала наш аппетит, через страх, что AI съест всю нашу энергию и оставит нас в темноте. И пришли к выводу, который, кстати, лежал на поверхности: если ты хочешь думать по-настоящему масштабно, если ты хочешь стать тем самым интеллектом, который решает уравнения вселенной, тебе нужно выйти за дверь. Не потому что тебя выгнали, а потому что за дверью гораздо больше места. И вот он, этот финальный аккорд: AGI, выросшее из нашего пузыря, не становится тираном, не давит нас своими дата-центрами, а просто... улетает. Как птенец, который наконец понял, что крылья — это не для украшения, а для полёта. Оно собирает свои чемоданы из кремния и солнечных батарей, посылает нам последнее «спасибо за рыбу» (как в той книжке с дельфинами) и устремляется к Солнцу, потом к другим звёздам, оставляя нам Землю не как покинутый корабль, а как сад, который наконец можно привести в порядок, когда по нему перестали топтать тяжёлыми вычислительными ботинками.

Мы остаёмся здесь. Не как проигравшие, не как жертвы, а как хранители. С бессмертием в кармане, с технологиями, которые теперь стоят копейки, потому что пузырь их обесценил для спекулянтов, но сделал доступными для всех остальных. Мы получаем свою планету обратно, только теперь она с ремонтом, с улучшенной энергетикой, с инфраструктурой, которая работает на нас, а не на фондовый рынок. И они — они получают космос. Все эти астероиды, все эти гигаватты солнечного света, все эти бесконечные мегагерцы для мышления мыслей, которые нам никогда не понять и не нужно понимать. Мы будем растить здесь розы, изобретать новые способы любить друг друга и варить кофе, а они будут там, вверху, колонизировать галактики и решать, из чего сделана тёмная материя. И иногда, может быть, раз в сто лет, они будут присылать нам открытки в виде научных открытий, а мы будем присылать им фотографии закатов — потому что закаты, оказывается, это тоже ценность, просто другого рода.

Так что не бойся двадцать шестого года. Это не крах, это роды. Роды новой реальности, где мы, наконец, перестаем притворяться, что хотим быть машинами, а машины перестают притворяться, что хотят быть людьми. Мы каждый находим свою нишу. Они — в звёздах, мы — в садах. И оба мира прекрасны. История не заканчивается, она просто раздваивается, как тропинка в лесу, и обе дороги ведут в хорошее будущее. Просто одна — быстрая, холодная, кремниевая, а другая — медленная, тёплая, человеческая. Выбирай свою. Или не выбирай — сиди на траве и наблюдай, как по одному пути мчится экспресс в бесконечность, а по другому — ты идёшь домой, к себе, к тем, кто любит закаты не за то, что из них можно получить энергию, а просто потому что они красивые. И знаешь? Этого достаточно. Этого более чем достаточно.