От Ваших лучших друзей

Серые осенние сумерки уже плотным кольцом обступили их уютный загородный дом, когда раздался глухой стук. Это не был звонок в дверь или дружеский оклик — просто тяжелый, утробный звук удара дерева о дерево, донесшийся с крыльца.

Григорий, отложив ноутбук, нахмурился и вышел в прихожую. София, наблюдавшая за ним из кухни с чашкой горячего чая в руках, поежилась от внезапного сквозняка, скользнувшего по полу.

Щелкнул замок. На крыльце никого не было — только густой туман, стелющийся над пожухлой травой. А прямо у порога стоял он. Огромный деревянный ящик, сколоченный из потемневших от сырости, грубых досок. Никаких почтовых марок, никаких штрих-кодов или логотипов курьерской службы. Только прибитый ржавым гвоздем кусок плотного картона, на котором корявыми печатными буквами значилось: «Григорию и Софии».

— Что это? — голос Софии дрогнул, когда муж с кряхтением втащил неподъемный ящик в прихожую. На паркет посыпались хлопья сухой грязи.

— Понятия не имею, — Григорий вытер руки о джинсы, с любопытством осматривая посылку. — Наверное, кто-то из ребят решил сделать сюрприз на новоселье. Хоть и с опозданием на полгода. Сейчас посмотрим.

Он принес из кладовки гвоздодер. Раздался мерзкий, царапающий нервы скрежет металла по ржавчине. Доски поддавались с неохотой, словно ящик не хотел отдавать свое содержимое. Когда крышка наконец с грохотом отвалилась в сторону, комнату мгновенно наполнил густой, затхлый запах. Так пахнет в давно заброшенных подвалах — смесью сырой земли, старой пыли и чего-то сладковатого, неуловимо напоминающего гниющее мясо.

София инстинктивно сделала шаг назад, зажав нос рукавом свитера.

— Гриш, воняет ужасно... Может, не надо?

Но Григорий уже разгребал руками плотный слой грязной соломы, служившей наполнителем.

— Да брось, это просто старая древесина... Ого. Ничего себе.

Он потянул за что-то внутри и, напрягшись, вытащил из ящика нечто большое и бесформенное. Когда солома осыпалась, София невольно вскрикнула, выронив чашку. Та со звоном разлетелась на осколки, разбрызгав горячий чай по полу.

Перед ними на полу сидела ростовая кукла. Это был клоун размером со взрослого человека.

Его гротескный, мешковатый костюм в грязно-желтую и бордовую полоску местами истлел и покрылся темными пятнами. Но хуже всего было лицо. Идеально круглое, вылепленное из тяжелого фарфора, оно покрылось паутиной глубоких трещин. Краска на застывшей, неестественно широкой улыбке облупилась, отчего казалось, будто губы клоуна кровоточат. Из-под нарисованных изогнутых бровей прямо на Софию смотрели тусклые, мутные стеклянные глаза. В них не было бликов света — лишь мертвая, сосущая пустота.

— Какой кошмар, — нервно усмехнулся Григорий, ставя куклу так, чтобы она опиралась спиной о стену. Руки клоуна в огромных белых перчатках безжизненно упали вдоль туловища. — Ну и чувство юмора у наших друзей. Антиквариат, наверное.

София не могла отвести взгляд от лица куклы. Ей вдруг показалось, что стеклянные глаза едва заметно сфокусировались на ней. Запах гнили в комнате стал невыносимым, он проникал в легкие, оседая на языке мерзким металлическим привкусом. Сердце девушки забилось в бешеном ритме, живот свело от первобытного, животного ужаса, который не поддавался никакому логическому объяснению.

— Тут записка, — Григорий потянулся к груди клоуна. К грязному вороту костюма была приколота старой английской булавкой пожелтевшая открытка. Он перевернул ее и прочитал вслух: — «От ваших лучших друзей».

Григорий хмыкнул, ожидая найти подпись, но ее не было.

— Гриша, убери это, — голос Софии сорвался на истеричный крик. Она прижалась спиной к дверному косяку, обхватив себя руками.

— Сонь, ты чего? Это же просто глупый розыгрыш. Наверняка Макс или Леха придумали. Завтра позвоню им, выскажу все, что думаю об их...

— Нет! — выкрикнула она, и в ее глазах блеснули слезы паники. — Ты не понимаешь! Меня трясет от нее, Гриша! Пожалуйста, я тебя умоляю, вынеси это на улицу! Выброси, сожги, да что угодно, только не оставляй в нашем доме!

Она указала дрожащим пальцем на фигуру у стены. Клоун сидел неподвижно, но игра теней от тусклой лампы в прихожей делала его облупившуюся улыбку еще шире. И София могла поклясться, что уголок фарфоровых губ только что дрогнул.