Отбитый ритм

Отбитый ритм

Первым пришло осознание боли. Резкой, глубокой, пульсирующей где-то в районе ребер. Потом — толчок, и боль взорвалась новым фейерверком. Я рефлекторно скрючился, пытаясь защититься, и открыл глаза.

Надо мной стояли трое. Не люди. Или все-таки люди? Черты лица были узнаваемы — нос, глаза, рты с тонкими губами. Но кожа отливала странным, землисто-серым оттенком, а в глазах не было ни злобы, ни любопытства. Только плоское, усталое равнодушие. Один из них снова занес ногу, обутую в что-то грубое, сшитое из толстой кожи.

— Стой! Что происходит? — выдохнул я, но мой собственный голос прозвучал хрипо и чуждо. В ответ последовал гортанный, отрывистый набор звуков. Ни единого знакомого слога. Тот, что пинал, жестом, не терпящим возражений, махнул рукой куда-то вперед.

Я поднял голову, превозмогая тошноту и головокружение. Мы были на открытой, каменистой равнине бурого цвета. Небо висело низко, затянутое пеленой желтоватой дымки. И против всего этого двигался поток. Десятки, сотни таких же, как я и мои «проводники». Серые, согбенные фигуры, бредущие ровным, неспешным строем. Ни суеты, ни разговоров. Только мерный шорох множества ног по щебню.

Меня грубо подняли за локоть и втолкнули в этот поток. Я пошел, потому что альтернативой был очередной пинок. Огляделся. Люди — назовем их так — шли, уставившись в землю перед собой. Их одежда была простой, из грубой ткани, многие были босы. Ветер. Он дул прямо в лицо, не стихая ни на секунду, холодный, упругий, наполненный мелкой пылью. Идти против него было физически тяжело, как толкать невидимую стену. Он высасывал из легких воздух, свистел в ушах монотонным, сводящим с ула напевом.

Я попытался замедлиться, чтобы сориентироваться, но идущий сзади тут же наткнулся на меня и беззвучно, но сильно, толкнул вперед. Останавливаться было нельзя. Я видел, как пожилая женщина споткнулась и присела на корточки, чтобы перевести дух. Ее никто не ждал. Она отдышалась, может, минуту, и потом побежала, семеня, чтобы догнать свою часть потока. Других несли. Четверо, связав палки уголками, тащили на них лежащего человека. Тот спал или был без сознания, его голова моталась в такт шагам носильщиков.

Это был марш. Марш без цели, без конца, против вечного ветра. Солнце, бледное и размытое, медленно ползло у меня за спиной, отбрасывая длинные, корявые тени вперед. На запад. Мы шли на запад, а солнце, как надзиратель, гнало нас в спину.

Язык был бесполезен. Любые попытки заговорить наталкивались на стеклянные, невидящие взгляды или короткие гортанные окрики. Мой разум, еще минуту назад (час? день?) бывший где- в другом месте, за другой жизнью, лихорадочно работал. Попаданец. Другой мир. Выживание.

Правила этого мира были просты и жестоки: иди. Иди, не останавливайся. Иди против ветра.

А ветер, тем временем, забирал последние силы. Спустя неизвестное время — может, час, может, три — я думал только об одном: как бы сделать вдох поглубже, чтобы эта ледяная, пыльная струя не резала горло. И о том, что очень скоро мне понадобятся те самые носилки.

Но кто понесет меня?

Попытка пришла сама собой, как животный рефлекс. Ноги, сведенные судорогой, просто подкосились. Я рухнул на острые камни, и первое мгновение ощутил только блаженство остановки. Вечный ветер теперь выл у меня над головой, не упираясь в грудь.

Блаженство длилось три секунды.

На меня не просто набросились. Это была холодная, методичная работа. Двое держали, пока третий, тот самый с тонкими губами, бил. Не по лицу, нет — по ребрам, по животу, по мягким тканям, где боль глубокая, тошная и не оставляет следов на костях. Без злобы. Как чинят сломавшийся механизм. Звуки, которые они при этом издавали, были похожи на короткие, деловые команды. Я кричал, хрипел, пытался вырваться, но их руки были как железные тиски.

Когда они отпустили меня, мир плыл и темнел. Я валялся в пыли, с трудом ловя воздух, который ветер тут же вырывал изо рта. Они стояли над ним и ждали. Пока не стало ясно — следующее движение будет либо встать, либо получить новую порцию «корректировки». Я поднялся. Каждый мускул вопил от боли. Они молча втолкнули меня обратно в строй.

Урок был усвоен. Останавливаться — нельзя.

Но появилась новая обязанность. Идущий впереди меня, костлявый мужчина с обветренным лицом, вдруг присел, не замедля общего хода, и начал быстро рыться пальцами в редкой, сухой траве у края тропы. Через мгновение он вытащил какой-то корявый, грязный корень, сунул его за пазуху и, ускорив шаг, вернулся на свою позицию. На меня оглянулись. Взгляд был красноречивее любого пинка

Я присел. Ноги сами подкосились от ужаса, что это будет расценено как остановка. Но нет — толпа просто обтекла меня, как вода обтекает камень. Я, судорожно дыша, начал скрести землю. Ногти сломались почти сразу. Но под слоем щебня, на глубине ладони, пальцы нащупали что-то твердое и узловатое. Я выдрал это. Кусок грязного корня, размером с морковь. Он пах… жареной репой. Сладковатый, мучнистый, невероятно соблазнительный запах, абсолютно не вязавшийся с его внешним видом. Инстинкт оказался сильнее брезгливости. Я стер грязь об рукав и откусил.

Вкус был тем же запахом — сухая, рассыпчатая сладость, как у печеной тыквы. Он заполнил рот, и тело, измученное болью и маршем, взвыло от голода. Я съел его, не оставив крошки. Энергия, теплая и густая, разлилась по жилам. Идти стало чуть легче.

Потом я увидел сделку. Молодой парень, почти мальчик, весь седой от пыли, подошел к четверым с носилками. На них, как мне показалось, лежал тот самый костлявый мужчина, что первым показал мне пример. Мальчик протянул два крупных корня. Один из носильщиков молча взял их, кивнул. Мальчик устало забрался на носилки рядом со стариком, лег, и через мгновение его тело обмякло в глубочайшем сне. Их понесли.

Так вот она, валюта этого ада. Не остановка — ее купить было нельзя. Но сон, забытье, временную смерть — пожалуйста. Цена — два корня.

И был среди этого моря серых спин один островок. Седобородый. Он не выглядел сильнее других, но шел чуть в стороне, и его глаза, единственные во всем этом строю, были не пустыми. Они бдительно скользили по толпе, по горизонту, по небу.

Время от времени он издавал не крик, а скорее гортанный возглас, негромкий, но четкий, как щелчок бича.

И толпа реагировала. Первый возглас — и сотни ног синхронно замедляли шаг, течение людей сгущалось. Второй, другой тональности — и строй ускорялся, начинал почти бежать, пока ветер не начинал выть с удесятеренной силой, сбивая дыхание. Он вел этот корабль из плоти и костей сквозь пустыню, улавливая какие-то свои, неведомые мне течения.

А небо было сломано. Я украдкой смотрел на солнце. Оно так и висело там, где взошло — низко, бледно-желтое, расплывчатое пятно в дымке. Его свет не менялся. Тени от наших тел были одной длины. Час, два, пять — а оно не двигалось с места, как гвоздь, вбитый в небосвод. Время здесь текло иначе, или не текло вовсе. Мы шли в вечном сейчас, под вечным восходом, против вечного ветра.

Я шел, скреб землю в поисках корней, прятал про запас два самых крупных в разорванный карман и с ужасом думал о том, что в этом аду есть логика. И мне придется жить по ее правилам. Чтобы купить себе носилки. Чтобы не быть избитым. Чтобы просто есть.

Меня больше не пинали. Я стал частью механизма.

Время потеряло смысл. Его мерили не солнцем (оно так и зависло, издеваясь, у самого горизонта), а ритмом шагов, порывами ветра и редкими находками. Но за этот бесконечный промежуток я перестал быть просто живым грузом. Я начал понимать.

Язык пришел не через грамматику, а через выживание. «Кай» — это было предупреждение о яме на тропе. «Тур» — команда копать здесь. «Венна» — острый, жадный взгляд на найденный твой корень. «Лиш-та» — сдавленный стон, означавший и боль, и усталость, и отчаяние. Я начал связывать звуки с действиями, с предметами. Мозг, отчаявшись найти логику в этом мире, вцепился в логику звуков.

Появились… не друзья. Сообщники по несчастью. Костлявый, которого я прозвал Кротом, научил меня различать по трещинкам в почве, где прячутся самые жирные корни. Молчаливая женщина с шрамом через глаз — Щербая — однажды молча поделилась водой из своей потрескавшейся фляги, когда я закашлялся пылью. А еще была Айла.

Она не была сильной. Ее ноги постоянно подкашивались, и она часто теряла равновесие, натыкаясь на идущих впереди. Ее не били — на нее смотрели с каким-то странным, отстраненным сожалением. Я первый раз обратил на нее внимание, когда она упала прямо передо мной. Я инстинктивно протянул руку, чтобы помочь. Резкий окрик седобородого шамана заставил меня отдернуть ладонь, как от огня. Но наши глаза встретились. В ее взгляде не было покорности толпы. Там был чистый, животный ужас. И понимание.

Позже, когда я сумел пробормотать «Ай-ла?», указывая на нее, Крот кивнул, а потом показал на шамана и сделал жест, словно накидывал на голову невидимый венец. «Венна-ча». Дочь вождя. Пленница обстоятельств, как и все. Но ее статус был одновременно и защитой, и проклятием — ее не трогали, но и помочь ей никто не смел. Помогал ей я. Тихо, украдкой. Подсовывал лишний корень. Подставлял плечо, когда ветер был особенно яростен. Мы не разговаривали. Мы просто шли рядом, и этого было достаточно, чтобы марш не сводил с ума окончательно.

Побег. Эта мысль созревала, как гнойник. Я копил корни не для носилок, а для дороги. Мечтал свернуть с этой вечной тропы на запад, уйти на юг, к каким-нибудь холмам на горизонте, где, возможно, не дул этот проклятый ветер. План был прост: во время следующей «фазы ускорения», когда строй расползался и внимание ослабевало, отстать и скрыться за скалами.

Но все решил корень. Огромный, с добрый локоть, я нашел его под сухим кустом. Мой сердечный ритм взлетел до небес. Это была свобода. Месяц еды. Сокровище. Я уже прятал его под тряпье, когда на меня навалилась тень.

Это был Грак. Один из тех, кто пинал меня в первый день. Массивный, с тупой жестокостью в глазах. Его рука, как клешня, впилась в мое запястье. «Моя венна!» — просипел он. Мой. Моя находка.

Инстинкт собственности, дикий и неконтролируемый, взорвался во мне. Я рванул на себя. Мы сцепились, катаясь по пыли, под ногами идущих. Слышался одобрительный гул — хоть какое-то развлечение в этом каторжном марше. Я бил его по лицу, он душил меня. И тогда, с характерным сухим щелчком, что-то случилось с моей ногой.

Боль была ослепительной, белой и абсолютной. Я закричал. Не от страха, а от этого невыносимого, разрывающего ощущения в колене. Хрящи, связки — все превратилось в горячую кашу. Грак, почуяв победу, вырвал корень и скрылся в толпе.

Я лежал, скрючившись вокруг своей сломанной конечности. Шаг толпы замедлился, обтекая меня. На меня смотрели. С десяток пар глаз, в которых мелькало что-то похожее на сочувствие, но сильнее было другое — холодный расчет. Я стал балластом. Помехой.

Седобородый шаман подошел, посмотрел на мою вывернутую ногу, на моё искаженное болью лицо. Он что-то тихо сказал Кроту. Тот сжал кулаки, но опустил голову. Шаман вынес приговор не мне, а всему племени. Остановка — смерти подобна. Носильщиков для каждого нет.

Они оставили меня. Просто двинулись дальше, ускоряя шаг, как бы стараясь поскорее забыть эту неприятную помеху. Крот, проходя, швырнул к моей руке два мелких корня. Щербая отвернулась, но ее плечи были неестественно напряжены.

Последней прошла Айла. Ее вели под руки. Она вырвалась на мгновение, обернулась. В ее глазах не было слез. Был ужас. Было прощание. И что-то еще… словно тлеющая искра.

Не покорности, а ярости. Потом ее грубо повернули, и она растворилась в серой массе спин.

Скорость ветра, больше не разбивавшегося о сотни тел, резко возросла. Он выл теперь один на один со мной, забивая пыль в рот, в глаза, в рану. Звук шагов стих, растворился в свисте. Я остался один посреди бесконечной равнины, под неподвижным солнцем, с раздробленной ногой и двумя жалкими корнями.

Тихо стало. Невыносимо тихо, если не считать воя ветра. Племя, этот живой организм, ушел. Оставил здесь свою поврежденную клетку.

Я посмотрел на запада, куда они ушли. Потом на восток, откуда пришли. И на юг, к далеким холмам моих несбывшихся планов.

Выбора, по сути, не было.

Сначала было только ползание. Полубессознательное, животное движение на локтях, волоча за собой неподвижную, пылающую огнем ногу. Я собирал корни. Те, что были на поверхности, те, до которых могли дотянуться только пальцы, вцепившиеся в землю. Моим миром стал круг диаметром в десять метров вокруг того места, где они меня бросили. Ветер, теперь беспрепятственный, выл, как голодный зверь, пытаясь отнять у меня последнее — тепло, волю, сознание.

Я забывался. Наступали провалы — не сон, а горячечные видения, где лица Крота, Айлы и седобородого шамана смешивались с лицами из прошлой, забытой жизни. Я кричал в бреду, а ветер мгновенно уносил крик в бескрайнюю пустоту на восток. Прошло ли три дня или три недели — я не знал. Время мерялось болью, голодом и редкими глотками дождя.

Дождь… Он приходил с тем же западным ветром. Не освежающий ливень, а поток горячей, почти чайной температуры воды, которую ветер гнал почти горизонтально. Она обжигала кожу, смешивалась с пылью в грязь, но это была вода. Я ловил ее ртом, растянув тряпье, пытаясь собрать хоть немного в свою разорванную флягу. Это было спасение и насмешка одновременно.

Нога, наконец, начала срастаться. Не правильно, а как придется — кости встали криво, сухожилия стянулись, оставив колено тугоподвижным и хрупким. Сначала я научился ковылять, опираясь на палку, которую выдрал из сухого кустарника. Потом, превозмогая адскую боль при каждом шаге, стал ходить. Хромая, припадая на поврежденную ногу, но ходить.

И вот тогда я поднял голову.

И увидел.

Солнце больше не висело на месте. Оно двигалось. Медленно, неумолимо, как часовая стрелка гигантского апокалиптического циферблата. Оно поднималось над горизонтом. И с каждым его градусом жара нарастала.

Ветер не ослабевал. Он дул с той же силой, но теперь это был не просто холодный встречный поток. Это был гигантский воздушный коридор, несущий воздух из вечной мерзлоты запада — туда, куда они шли — в раскаленную пустыню востока, над которой медленно, но верно вставало это безумное, немигающее солнце. Вот почему они шли на запад. Не по прихоти. По необходимости. Они бежали. Бежали от зноя.

Теперь я видел это своими глазами. Кустарники, которые казались сухими и мертвыми, на моих глазах оживали. За несколько дней (или недель?) они покрылись бледно-зелеными листьями, потом выпустили чахлые желтые цветы. Растения спешили прожить свой цикл в краткий промежуток между «прохладным» восходом и адским зенитом. Скоро, очень скоро, когда солнце поднимется высоко, эти же кусты вспыхнут, как порох. Вся равнина станет гигантской сковородкой, а потом и гигантским костром.

Их путь — это не марш. Это исход. Вечный, как дыхание этой проклятой планеты. Они шли от жары к холоду, чтобы выжить.Вечный маятник между двумя смертями — огненной и ледяной.

Их жест — бросить слабого — не был просто жестокостью. Это была биологическая необходимость. Замедлив строй, они рисковали не уйти из зоны смертельного зноя. Я был выброшен за борт тонущего корабля, чтобы он не пошел ко дну.

Стоя на одной ноге, опираясь на палку, я смотрел, как солнце, уже оторвавшееся от горизонта на добрых двадцать градусов, начинает жечь кожу уже не просто светом, а настоящим жаром. Ветер обдувал меня, но он уже не охлаждал. Он лишь гнал раскаленный воздух мимо.

Я был мертвецом. Они оставили меня в зоне, которая скоро станет топкой. Мое медленное выздоровление было лишь отсрочкой приговора. Чтобы выжить, мне нужно было двигаться. Но куда? На запад, вдогонку за племенем? Я никогда не догоню их на этой ноге. На юг, к холмам? А что, если там та же история? На восток, навстречу поднимающемуся солнцу и неминуемой смерти?

Ветер принес новый запах — не жареной репы, а сухой, раскаленной пыли и… гари. Где-то далеко на востоке уже полыхалo.

Я сделал шаг. Потом еще один. Хромой, жалкий, обреченный. Но теперь я знал правила игры. Цель была не в спасении. Цель была в том, чтобы оттянуть финал, найти еще один корень, сделать еще один глоток горячего дождя.

Я пошел на запад. Спиной к восходящему солнцу. Как и они.

Я ошибся, думая, что понял всё. Понять логику цикла — не значит выжить в его жерновах. Я был песчинкой, которая осознала, что ее несет гигантский ветер, но не могла изменить свою траекторию.

Солнце, это огромное, бледное в дымке, но неумолимое светило, поднималось так медленно, что движение было почти незаметно глазу. Но его эффект был тотальным. Это и был ключ к их вечному маршу. Их мир вращался с чудовищной, геологической неторопливостью. День длился… месяцы? Годы? Они не шли против ветра. Они шли впереди жары, пытаясь вечно оставаться в узкой, пригодной для жизни полосе вечного, прохладного рассвета. Их путь был не линией на карте, а спиралью выживания по поверхности почти мертвой планеты.

А потом приходил Длинный День. И сжигал всё.

Моя попытка идти на запад была жалкой пародией на их организованный исход. Я хромал, терял направление среди внезапно разросшихся, уже чахнущих от предстоящего зноя кустов, натыкался на скальные гряды, которых раньше, в потоке, не замечал. Нога, не выдержав нагрузки, снова распухла, превратившись в горячую, пульсирующую колоду. Каждый шаг отзывался в виске ударом молота.

Жара становилась физической силой. Воздух дрожал у горизонта. Ветер, все еще сильный, был теперь как выдох гигантской печи. Я задыхался. Пил последние капли горячей воды и понимал, что следующим будет пить собственную мочу. Мысли спутались. Я полз уже больше, чем шел.

И тогда, в скальном тупике, я увидел его. Узкую, темную щель, почти незаметную за осыпью камней. Не надежда — инстинкт. Инстинкт раненого зверя, ищущего нору.

.Я втиснулся в нее грудью, волоча непослушную ногу. Камень скреб кожу до крови. Темнота поглотила меня мгновенно. Еще несколько метров мучительного продвижения — и щель немного расширилась. Я рухнул на каменный пол, холодный, как лед после пекла снаружи. Дышать стало легче. Здесь, в глубине, пока царил иной климат — холодный, сырой, неподвижный.

Выбраться назад, чтобы посмотреть на мир, у меня не было сил. А через несколько часов (или дней?) и возможности. Нога окончательно вышла из строя. Я мог только лежать, прижавшись щекой к прохладному камню, и слушать.

Сначала слышал только ветер. Его вой у входа в пещеру превратился в высокий, злобный свист. Потом пришли запахи. Сначала запах пыли и горячего камня. Потом — сладковатый, тошнотворный запах гари. Горела растительность. Горело всё, что могло. Даже сквозь камень я чувствовал, как мир снаружи пылает.

Температура в пещере начала медленно, но неуклонно растила. От ледяной она стала прохладной, потом просто холодной, потом нейтральной. Это был страшный признак. Каменные стены, метровые толщи породы, прогревались. Жара пробиралась внутрь.

У меня не было выбора. Это была не стратегия, это была капитуляция. Лежать. Ждать, пока нога срастется по-настоящему. И надеяться, что пещера не станет моей каменной духовкой раньше, чем я смогу пошевелить пальцами.

Я проваливался в забытье, просыпался от боли, снова забывался.

В полной, абсолютной тьме время потеряло последние ориентиры. Я пытался считать свои вдохи, но сбивался. Мир сузился до трех ощущений: ноющая, глухая боль в ноге, холод (пока еще) камня под боком и растущая, липкая жажда.

Я нашел воду по запаху. Сырость. Глубоко в пещере, куда я не мог доползти, слышалось эхо редкой, одинокой капли. Раз в сто вдохов. Раз в тысячу. Я растянул свою потрепанную флягу и стал слизывать конденсат со стен рядом. Это была жизнь. Жалкая, по капле.

Я стал говорить сам с собой. Шепотом, потом вслух. Сначала просто звуки. Потом слова их языка, которые выучил. «Кай». «Тур». «Венна». «Лиш-та». Потом — обрывки фраз из прошлой жизни, лица, имена. Тьма и одиночество стирали границы. Кто я? Попаданец? Жертва? Участник марша? Теперь — троглодит, личинка, затаившаяся в каменной утробе мира, пока его поверхность очищается огнем.

Иногда, в самые жаркие периоды (как я их определял? по тому, как начинало ныть тело), мне чудились шаги снаружи. Может, это были они? Может, какие т

о другие? Но выглянуть я не мог. Я был прикован.

Я выживал. Не жил. Ждал. Когда нога, наконец, перестанет быть огненным узлом и станет просто частью тела, пусть и кривой, пусть и слабой. Ждал, когда жара снаружи достигнет пика и пойдет на спад. Ждал, когда вечный ветер снова принесет прохладу, а солнце начнет свое медленное, многонедельное падение за горизонт.

Я лежал в темноте и медленно, очень медленно, срастался.

Как срасталась эта планета после каждого своего солнечного ожога. Я стал частью ее цикла. Не бегущим по поверхности, а спящим в ее глубине.

Единственным вопросом, висевшим в кромешной тьме, был: что я найду, когда вылезу обратно? Пепелище? Или снова увижу на горизонте бесконечную цепь уходящих на запад спин, с Айлой где-то в середине?

Но для этого нужно было сначала снова научиться ходить.

Последние дни (недели?) перед тем, как жара стала невыносимой, я провёл в лихорадочных, полуосознанных ползаниях. Инстинкт выживания заглушал боль. Я выползал к самому краю света — туда, где щель пещеры выплёвывала раскалённый воздух, и сдирал с чахлых, уже трескающихся от зноя кустов их плоды — те самые узловатые корни. Они были теперь твёрдыми, как камень, и обожгло-сухими. Я таскал их вглубь, создавая жалкий запасик в нише. Это был паёк на время, когда мир снаружи станет горнилом. Я не знал, насколько он глубок.

Потом пришла Настоящая Жара.

Она подкрадывалась медленно, но властно. Сначала просто стало душно. Потом камень стен, бывший спасением, начал отдавать накопленное тепло. Он стал тёплым, потом горячим на ощупь. Воздух в пещере потерял прохладу, стал вязким, тяжёлым для дыхания. Я лежал на своём ложе из тряпья и пыли, и мне казалось, что я пекусь в хлебной печи. Той самой, что пахла в детстве у бабушки. Ирония была горькой, как пепел.

Именно тогда я обнаружил чудо. Мои запасы, эти каменные корни, начали меняться. От жара они как будто дозревали. Твёрдая, волокнистая мякоть внутри стала мягкой, рассыпчатой. Запах из сладковато-землистого превратился в тот самый, знакомый, густой аромат жареной репы. Жара пекла их, доводила до готовности. Я питался хлебом, испечённым в печи апокалипсиса.

А потом печь раскалили до предела. Дышать стало невозможно. Каждый вдох обжигал лёгкие. Вода кончилась. Конденсат на стенах исчез. Я сжимался в самом дальнем, самом низком углу пещеры, где камень был чуть холоднее, и лизал его, пытаясь найти влагу. Галлюцинации стали ярче реальности. Мне чудился стук посоха шамана, я слышал шёпот Айлы, видел, как Крот манит меня вглубь туннеля, которого не было.

Последнее, что я помнил перед тем, как тьма поглотила сознание окончательно, — это то, как я прижался лицом к своей куче запечённых корней, словно к единственному другу в этом раскалённом аду.

Боль вернула меня. Не острая, а глухая, разлитая по всему телу, как сильнейшее похмелье после долгой болезни. Я открыл глаза. В темноте ничего не изменилось. Но ощущения изменились. Дышать было… легче. Воздух всё ещё был тёплым, но не убийственным. Камень под щекой был просто тёплым, а не обжигающим.

Я пошевелил ногой.

Страха не было. Была лишь проверка, как проверяют старый, ненадёжный механизм. Нога подчинилась. С скрипом, с болью, с непривычной скованностью — но подчинилась. Она срослась. Криво, уродливо, но срослась в том пекле, как два куска стекла спаиваются в пламени.

Я встал. Медленно, цепляясь за стену. Зазвенело в ушах, мир поплыл, но я удержался. Я был тенью, скелетом, обтянутым кожей, но я стоял. Первый шаг был адом. Второй — чуть легче. Десятый — уже просто мукой, которую можно было терпеть.

Я начал свой путь к свету. Тот самый путь, что когда-то проделал вглубь, ползая. Теперь я шёл наружу, хромая, опираясь на стену. Свет в конце туннеля менялся. Он был не жёлтым и ярым, а тёплым, алым, косым.

Я выбрался к выходу, к той самой щели, и осторожно выглянул.

Ветер ударил мне в лицо. Тот самый вечный, неугомонный ветер. Но теперь он был… другим. Не ледяным и яростным, каким я помнил его с начала марша. Он был прохладным, почти свежим. Он дул не в лицо, а… в спину?

Я высунулся дальше, вылез наружу и поднял голову.

Мир был иным. Неузнаваемым. Равнина, которую я покинул, представляла собой чёрное, местами стеклянное от оплавленного песка, поле. Ни кустов, ни травы. Только пепел, да чёрные скелеты скал. И над этим мёртвым ландшафтом висело солнце.

Оно было огромным, багрово-красным, невероятно красивым и бесконечно чужим.

Оно висело не на востоке.

Оно садилось на западе.

Я замер, пытаясь осознать это. Мой мозг, отвыкший от мыслительных процессов, скрипел, как несмазанные шестерни. Запад… Солнце на западе… Значит, оно заходит. Ночь. Наступает ночь.

И тогда всё встало на свои места с леденящей душу ясностью. Их бег не был слепым. Это был точный, выверенный тысячелетиями ритм. Они шли от восходящего солнца, к отступающей ночи, которая здесь, на этой медленной планете, должна быть столь же долгой и смертоносной, как и день. И если день прошел до дальше будет она, ночь.

Я не просто выжил в пекле. Я проспал его. Пока поверхность планеты горела, а потом остывала под опускающимся солнцем, я лежал в каменной утробе. И теперь я вышел в новый мир. В мир после пожара. В мир, где солнце, завершив свою долгую смертоносную дугу, уходило на покой, уступая место долгой, ледяной ночи.

Ветер, уже по-настоящему холодный, толкал меня в спину, гнал с запада на восток. Я обернулся и посмотрел на ту узкую тропу между скалами, где когда-то потерял их из виду. Теперь она была пуста. Но они должны были появиться. Рано или поздно. Движимые тем же инстинктом, что и я сейчас — инстинктом выживания в вечном цикле.

У меня был выбор. Я мог попытаться идти навстречу им, на восток, навстречу ночи. Или я мог остаться здесь, на закате, а потом ночью, и ждать. Ждать, пока на чёрном горизонте не появится знакомая цепочка силуэтов, движущихся против нового, ледяного ветра.

И среди них — седобородый шаман, Крот, Щербая… и Айла.

Я посмотрел на своё отражение в чёрном, стекловидном камне. Измождённое, заросшее, с безумными глазами. Я был уже не попаданцем. Я был частью этого ритма. Я знал его цену.

Я сел у входа в пещеру, завернулся в то, что осталось от одежды, и стал ждать. Не с надеждой, а с первым пониманием. Ждать нового марша. Сколько? Не знаю. Пока солнце низко и еды хватает.

....

Я копался в пепле, как голодный тушканчик. Руки, уже привыкшие к этому движению, разгребали холодный, серый прах. И под ним — сокровище. Десятки, сотни тех самых корней, обугленных снаружи, но внутри — мягких, сладких, идеально пропечённых долгим адским днём. Я набивал ими всё, что мог: разорванный подол, свернутые лоскутья, собственную пригоршню. Это была не просто еда. Это был капитал. Валюта в мире, где всё начиналось заново.

Ветер дул теперь с востока, со стороны ночи, холода. Тот самый сильный, неумолимый ветер, что когда-то валил с ног, теперь мягко подталкивал меня на запад. Он был прохладным, но ещё не пронизывающим, хотя и нес ледяное дыхание грядущей долгой ночи. Мир перевернулся. И я вместе с ним.

Именно тогда я увидел движение на горизонте. Не медленную, согбенную цепь пешеходов. Быстрое, стремительное, почти скользящее. Я припал к земле, затаившись за грудой оплавленных камней, и наблюдал.

Они не шли. Они катились.

Это были повозки. Грубые, собранные из чёрного дерева и туго натянутых кож, но — повозки на массивных колёсах. И над ними — паруса. Не морские, а широкие, квадратные полотнища, пойманные в жёсткую раму. Ветер, этот вечный двигатель и тиран, дул им точно в спину, надувая эти паруса, и повозки легко, почти бесшумно скользили по ровному пепелищу, оставляя за собой лишь лёгкие борозды. Они не боролись со стихией. Они использовали её.

«Закатные», — прошептал я про себя. Это слово пришло само. Если моё племя было «рассветным», вечно бегущим от жары, то эти… они жили на тёмной, холодной стороне цикла. Они не шли пешком — они двигались с той же скоростью, с какой наступал холод, используя тот же самый ветер как двигатель. У них была технология. У них была система.

Я наблюдал, как караван из пяти повозок проносился в полукилометре от меня. Я видел фигуры на них — более плотные, одетые в меха и плотные ткани, лица скрыты капюшонами. Они не копались в пепле. У них, наверное, были запасы. Их движение было не мукой, а путешествием. Они шли навстречу теплу, за уходящим солнцем. Они приезжали на готовое.

Горечь подступила к горлу, кислая и тягучая. Моё племя, Айла, Крот — они были скотоводами апокалипсиса, обречёнными на вечный пеший марш. А эти — аристократы конца света, скользящие по его поверхности на колёсах. Они были частью одного и того же цикла, но занимали в нём разные ниши. Одно племя кормилось корнями на рассвете, другое — возможно, собирало то, что оставалось после дня, или охотилось в долгих сумерках.

И тут до меня дошло самое главное. Они шли в ту же сторону, что и я раньше. На запад. И они двигались быстро. Но они никогда не догонят моё племя.

Мне нужно было решить. Прятаться здесь, в пепле, копить корни и ждать своих? Или попытаться приблизиться к этим скользящим призракам, чья жизнь казалась на порядок легче, а потом идти с ними?

Сердце колотилось. Старый страх, вбитый побоями, говорил: «Чужие. Опасность. Спрячься». Но новый, холодный расчёт, рождённый в пещерной тьме, шептал: «У них есть колёса. У них есть система. У них может быть место для того, кто умеет выживать в пепле».

Я встал во весь рост, отряхивая пепел. Ветер толкал меня в спину, словно подгоняя. Я не побежал за ними — я был слишком слаб. Но я пошёл. Твёрдо, хромая, но уже не как жертва, а как… наблюдатель. Как возможный участник новой игры.

Я шёл по их следам, по едва заметным колеям на пепелище, с мешком пропечённых корней за спиной и с одной мыслью в голове: мир оказался сложнее и безжалостнее, чем я думал. В нём было место не только для страдающего марша, но и для стремительного бега на парусах. И мне предстояло выбрать — к какой части этого ада я принадлежу.

Они назвали себя Вей'ла – «Ловцы Сумерек». Их мир был полной противоположностью тому, в котором я существовал прежде. У них не было понятия «изнурительный марш». У них был «Путь Паруса» – размеренное, почти ритуальное скольжение навстречу грядущему рассвету.

Ветер был их союзником. Они читали его порывы, как ноты, и настраивали свои кожанные паруса. Их повозки, на удивление, были не только транспортным средством. В разобранном виде они превращались в каркас для укрытия, а их днища скрывали полости с припасами: вяленым мясом странных существ, запасом воды, собранной из конденсата на холодных камнях ночной стороны, и теми самыми корнями, которые я считал сокровищем. Для них это был обычный провиант, «кал'та» – «печной хлеб».

Я, с моим знанием языка «рассветных» и диким видом, стал для них диковинкой. Они не проявляли агрессии, лишь холодное, изучающее любопытство. Постепенно, через жесты и обрывки фраз, мы начали понимать друг друга. Я узнал главное.

То, что я считал «великой ночью», надвигающейся с востока, для них было просто… домом. Они рождались, жили и умирали в долгих сумерках, двигаясь перед границей большого холода. Их врагом была не жара, а холод. И то, что для моего племени было спасительной прохладой, для них – смертельная угроза, от которой они уходили.

– За нами всегда идёт Холод, – объяснял мне старый рулевой по имени Харон, указывая кормовой посохом на запад, где небо было уже густо-фиолетовым. – А перед его краем… там жизнь.

Последняя, отчаянная. Там бегут ур’ша – твари, что едят горячие камни и спят в пепле. За ними охотятся кра’ги с клыками из чёрного льда. Мы идём по их следам, когда они уходят глубже в тепло. Мы собираем то, что они не доели.

Он говорил о пищевой цепи апокалипсиса. Моё племя существовало в начале цикла, питаясь свежими корнями. Вей'ла жили в его конце, подбирая остатки после местной фауны. И между этими двумя мирами лежала полоса адской жары, где не выживал никто. Я оказался в щели между этими реальностями, случайно перепрыгнув через фазу смерти в фазу… относительного изобилия.

И это был рай. По их меркам. Я не голодал. Меня не били. Я спал в тепле под меховыми пологами, пока ветер гудел в снастях повозки. У меня были силы думать.

И мысли эти грызли меня изнутра, острее любого голода.

Я смотрел на запад, куда мы двигались. А за нами через недели (месяцы?) должно было взойти новое солнце. И туда же, по закону этого проклятого мира, должны были идти и они. Мои. Крот, с его вечной усталой усмешкой. Щербая, с её молчаливой твердостью. Седобородый шаман, ведущий свой народ сквозь вечный шторм. И Айла. Дочь вождя с глазами полными немого ужаса и тлеющей искры.

Они шли пешком. По тому самому раскалённому пеклу, что мы сейчас с лёгкостью пересекали на колёсах. Они голодали, когда здесь валялись тонны «кал’та». Они замерзали бы в ночи, у которой вей'ла давно научились брать тепло.

Меня грызла не просто тоска. Меня грызло знание. Я видел решение, как инженер видит мост через пропасть. Им нужно просто переждать или пройти сквозь ночь. Взять эти повозки, набить их пропечёнными корнями, и использовать попутный ветер, чтобы лететь не от ночи, а сквозь неё – на запад, вдогонку за уходящим солнцем, чтобы встретить «рассветных» на их пути и забрать с собой. Спасти их из этого ада.

Но как объяснить это вей'ла? Их логика была цикличной и безжалостной. Каждое племя – своя ниша. Нарушать порядок – значит рисковать всем. Зачем им спасать тех, кто для них всего лишь призраки с другой стороны дня, конкуренты за ресурсы следующего цикла?

Однажды вечером, у костра из сухих корней, я попытался. Говорил об Айле, о долге, о том, что сильные могут помочь слабым. Харон слушал, его лицо в тени капюшона было непроницаемым.

– Ты говоришь, как дитя, ещё не понявшее Пути, – произнёс он наконец, его голос был похож на скрип льда. – Они идут своей дорогой. Мы – своей. Солнце и Ночь – вот единственные вожди. Ты хочешь пойти против ветра. Это всё равно что пытаться вычерпать океан рукой. Твои «друзья»… они часть своего марша. Выдернуть их – всё равно что убить.

Это был не отказ. Это был приговор. Приговор всей их философии выживания.

В тот миг я понял, что рай – это не место. Это состояние равнодушия. А я его потерял. Я снова посмотрел на запад, в густеющие сумерки, туда, где, как я теперь знал, катился неумолимый фронт лютого холода, а перед ним – шли они.

У меня было тепло, еда и безопасность.

Но я был в ловушке. Ловушке из сытости и бессилия.

Мысли о побеге – уже не от чего-то, а к кому-то – начали зреть в моей голове с новой, болезненной остротой. Но для этого нужен был не просто порыв. Нужен был план. И, возможно, своя повозка.