Отчетный концерт

В туалете на третьем этаже пахло жженой бумагой и дешевым яблочным блеском для губ. Зеркало над раковинами было в мелких черных точках – амальгама осыпалась от старости, и теперь отражение казалось присыпанным землей.

Бросив салфетку в мусорку, Лика осмотрела свои пальцы. Подушечки левой руки – в жестких, ороговевших мозолях от струн. На правой – белое пятно от канифоли. Если долго играть Паганини, пальцы перестают чувствовать тепло. Они превращаются в рабочие инструменты, как плоскогубцы или отвертки.

– У тебя тушь потекла, – бросила Яна, не отрываясь от видоискателя своей «зеркалки». Она сидела на подоконнике, поджав колени в рваных колготках, и методично снимала, как тает снег на оконной раме. – Похоже на черные слезы. Очень в стиле «эмо-кидс». Оставим так для кадра?

– Пошла ты, Ян, – Лика мазнула под глазом, развозя грязь еще сильнее. – Который час?

– Пять минут до «приговора».

В гимназии «Муза» каникулы всегда пахли одинаково: хлоркой, которой технички заливали пустые коридоры, и липким страхом тех, кого оставили на «допсессию». В этом году «допсессия» называлась красиво – «Февральский интенсив для одаренных». На деле – девять девчонок, запертых в старом дворянском гнезде, которое государство когда-то милостиво отдало под кузницу талантов.

Из коридора донесся дробный, нервный стук каблуков. Дверь туалета распахнулась так, что ударилась о стену. Влетела Соня. Ее балетный пучок был затянут так туго, что брови взлетели к вискам, вытягивая лицо в маску вечного изумления.

– Глебовна уехала, – выдохнула Соня, опираясь на раковину. Ее тонкие плечи мелко дрожали под розовой разогревочной кофтой. – Я видела из окна репетиционки. Ее «Мерс» выехал за ворота. Охранник Михалыч закрыл замок. Снаружи.

– И что? – Лика медленно повернулась. – Поехала в город за продуктами. Завтра же отчетный. Привезут комиссии, фуршет, все это дерьмо...

– Ты не поняла, – Соня посмотрела на Лику глазами загнанного оленя. – Она не просто уехала. Она вывезла чемоданы. Я видела на заднем сиденье ее огромный красный баул. И Михалыч... он не просто закрыл ворота. Он цепь повесил. Огромную, ржавую цепь. Как в фильмах про тюрьму.

Яна наконец опустила камеру. Щелчок затвора прозвучал в тишине туалета как выстрел.

– Мобильники сдохли, – тихо сказала она. – Я пять минут назад пыталась маме набрать. Сети нет. Даже «палочки» исчезли.

Лика достала свой Sony Ericsson. Экран светился ядовито-зеленым. «Нет сети». Она подошла к окну. За забором гимназии начинался лес – густой, черный, заваленный снегом. До ближайшей деревни пять километров по целине.

– Это просто помехи, – Лика сама не верила своим словам. – Глушилки поставили, чтобы мы не списывали или не отвлекались. Глебовна всегда была маньячкой дисциплины.

В этот момент динамик над дверью, старый, облупленный «колокольчик» советских времен, издал противный скрежет. Девушки вздрогнули. Обычно через него объявляли расписание обедов или вызывали к директору.

– Раз, два... Проверка связи, – голос был женским, но каким-то плоским, лишенным интонаций, словно его прогнали через дешевый фильтр. – Девочки, добрый вечер. Надеюсь, вы подготовили свои лучшие номера. Каникулы закончились раньше срока. Начинаем первую часть программы.

– Это не Глебовна, – прошептала Соня, вцепившись в край раковины так, что костяшки побелели.

– Правило первое, – продолжал голос. – В искусстве нет места лишним. Тот, кто не может сдержать дыхание, не заслуживает сцены. Спускайтесь в актовый зал. У вас три минуты. Кто опоздает – тот не прошел отбор.

Динамик выключился с коротким хлопком.

– Вы тут? Что за бред? – Катя, художница, появившаяся в дверях с тубусом в руках, нервно хихикнула. – Какое «не прошел отбор»? Это что, шоу «Топ-модель по-русски»?

Лика снова посмотрела на свои руки. Они дрожали. В животе завязался тугой холодный узел. Она вспомнила, как утром видела, что на главном входе в гимназию заменили обычные ручки на странные электронные замки. Тогда она подумала – инновации.

– Пойдемте, – Лика подхватила футляр со скрипкой. – Если это розыгрыш, я лично напишу жалобу в Минобр.

– А если нет? – Яна снова поднесла камеру к глазу, наводя фокус на Лику. – Прикинь, какой материал будет. «Кровавый выпускной в Музе».

– Заткнись, Ян, – бросила Лика и первой вышла в темный, пахнущий пылью коридор.

На стене у лестницы висел плакат, нарисованный Катей месяц назад: «Искусство – это жизнь». Кто-то из девочек уже успел пририсовать к слову «жизнь» аккуратный маленький крестик. Этот символ, криво выведенный чьей-то неуверенной рукой, казался Лике единственной честной вещью во всей гимназии. Она невольно коснулась своей шеи, проверяя, на месте ли ее крестик – тонкая нитка, которая внезапно стала слишком дорогой.

Сзади напирали. Остальные ученицы, поспешно покинувшие полупустые студии, классы и мастерские догоняли компанию. Стеша всхлипывала, размазывая по лицу остатки дорогого крема, Соня дышала часто и мелко, как перед выходом на фуэте, а тяжелые ботинки Тани гулко вбивали страх в деревянные ступени.

Школа, которая еще вчера казалась Лике тесным, но понятным аквариумом, вдруг выросла в размерах. Потолки стали выше, углы – острее, а темнота в пролетах – плотнее, словно старый особняк перестал притворяться учебным заведением и вспомнил свою истинную природу клетки. Лика не оборачивалась. Она знала, что если сейчас посмотрит назад, то увидит не подруг, а шесть пар глаз, в которых уже начинают закипать немые вопросы.

Сверху, с площадки третьего этажа, долетело сухое эхо шагов и тяжелого, хриплого дыхания. Эля догоняла их, нелепо заваливаясь на бок и цепляясь наманикюренными пальцами за холодную лепнину стен. Еще утром она была главной надеждой кафедры академического вокала, чье сопрано сравнивали с колотым хрусталем, а теперь ее идеальный «конский хвост» съехал на сторону и под левым глазом наливался багровый след – видимо, задела угол, когда в панике выбегала из класса. Она не плакала, но ее рот был мучительно приоткрыт, обнажая десны, а в каждом движении сквозила та самая позорная, животная суета, которую она так презирала в других. Эля попыталась что-то выкрикнуть, но из горла вырвался лишь жалкий сип, и она просто пристроилась в хвост процессии, мелко семеня и не сводя остекленевшего взгляда с затылка Лики.

Спускаясь по широкой парадной лестнице, Лика кожей чувствовала, как сзади пристроились остальные. Они шли за ней, потому что она была старостой, потому что у нее всегда были идеально отглаженные воротнички и самый высокий балл по сольфеджио. Но Лика знала: в актовом зале ее ждет та, перед кем все эти регалии – просто мусор.

Кристина.

Она уже была там. Сидела на краю сцены, свесив длинные, как у кузнечика, ноги в плотных черных чулках. Виолончель в массивном чехле стояла рядом, похожая на запеленутый труп взрослого человека.

Лика замедлила шаг. При взгляде на Кристину у нее всегда начинал зудеть старый шрам на указательном пальце. Кристина не была «правильной». Она курила в открытое окно «каптерки», где хранили спортинвентарь, спала с сыном местного прокурора и могла не заниматься неделями, а потом выйти на академический концерт и выдать такой звук, будто она продала душу прямо за кулисами.

«У нее нет техники, у нее есть только наглость», – повторяла Лика про себя, как мантру. Но в глубине души она понимала: наглость в этом мире ценится дороже, чем десять лет ежедневных гамм по шесть часов в день.

Кристина подняла голову. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, с острыми скулами, которыми, казалось, можно было порезаться.

– О, пришла наша Снежная Королева, – Кристина медленно, двумя пальцами, вытянула изо рта розовый комок жвачки и, глядя Лике прямо в глаза, прилепила ее к лакированному боку своей виолончели. Тонкая нить слюны на мгновение блеснула в свете софитов и порвалась. – Слышала объявление? Голос какой-то... дебильный. Как в торговом центре, когда ищут потерявшегося ребенка.

– Тебе все шутки, Крис, – Лика остановилась в трех метрах, не выпуская скрипку. – Глебовна уехала. Связи нет. Двери заперты.

– И что? – Кристина лениво потянулась, ее суставы отчетливо хрустнули в тишине зала. – Может, у них наконец-то бабки закончились на наше содержание. Решили устроить нам «Последний герой: Гимназическая версия». Кто последний сдохнет с голоду, тот забирает Гран-при.

Лика посмотрела на нее с брезгливостью. Кристина всегда упрощала. Но Лика видела детали. Она заметила, что на сцене уже расставлены стулья. Не в ряд, как для зрителей, а кругом. И над каждым стулом свисает тонкий черный провод, уходящий в темноту под потолком.

«Она не боится, потому что она привыкла побеждать грязно», – подумала Лика. Кристина была той, кто в прошлом году «случайно» пролила сок на концертное платье Лики за десять минут до выхода. Кристина была той, кто знал про всех все.

– Знаешь, что самое смешное, Лик? – Кристина вдруг спрыгнула со сцены и подошла вплотную. От нее пахло мятным «Эклипсом» и каким-то тяжелым, не по возрасту, парфюмом. – Если это реально игра, то ты проиграешь первой.

– Это еще почему?

– Потому что ты играешь по правилам. А правила придумывают те, кто хочет нас сожрать. Чтобы съесть тебя, нужно просто знать, где у тебя душка1. Одно движение – и ты перестанешь звучать.

1 Душка — это маленькая деревянная распорка внутри корпуса скрипки, которая передает вибрацию и держит конструкцию. Если ее сдвинуть хоть на миллиметр – звук исчезнет. Если ее выбить – инструмент «умрет».

Лика почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она вспомнила вечер в репетитории, когда она, думая, что одна, рыдала над заваленным пассажем, раздирая пальцы в кровь. Кристина видела это. Кристина видела ее слабость.

В зале загорелись софиты. Свет был неестественно ярким, хирургическим.

В этот момент тяжелые дубовые двери зала, которые, казалось, заклинило намертво, со стоном приоткрылись, пропуская Майю. Она не бежала. Она вошла своей обычной, чуть подпрыгивающей походкой, держа перед собой раскрытый блокнот. Пока остальные метались по этажам в панике, Майя, судя по ее виду, занималась делом: на переносице застыло пятно от чернил, а очки съехали на самый кончик носа.

– Опоздание на семь минут сорок две секунды, – не глядя на девочек, произнесла Майя. Ее голос звучал бесстрастно, как шелест сухой травы. – С учетом того, что лифты заблокированы, а средний шаг по лестничному пролету замедляется из-за износа ступеней, это был единственный логичный темп, чтобы не сбить дыхание. Если бы я бежала, мой пульс сейчас был бы выше ста сорока, а в этом зале, судя по датчикам над стульями, лишнее сердцебиение – это плохая инвестиция.

Она поправила дужку очков мизинцем и наконец подняла глаза на Лику. В ее глазах не было и намека на страх – только голые цифры. Майя уже прикинула расстояние между стульями, вольтаж, уходящий в потолок, и вероятность того, что из этого круга выйдет нечетное количество человек. Она не торопилась, потому что знала: финал наступит ровно тогда, когда это высчитает система, и ни секундой раньше.

– Рассаживайтесь, девочки, – снова раздался Голос, теперь более четкий. – Кристина, Лика – центр круга. Остальные – по периметру. Мы начинаем первый акт. Тема: «Резонанс».

– Слышала? – Кристина подмигнула Лике, и в этом жесте было столько неприкрытой угрозы, что Лика невольно сделала шаг назад. – Мы в центре. Прямо как ты любишь. Только на этот раз аплодисментов не будет.

Лика посмотрела на свой стул. На сиденье лежал маленький зажим – такой обычно используют в медицинских лабораториях. Рядом лежала записка, написанная ее собственным почерком: «Я ненавижу их всех. Если бы я могла, я бы сломала им руки, чтобы остаться единственной».

Это была страница из ее личного дневника, который она прятала под матрасом.

Холод в животе превратился в лед. Игра началась не с дверей. Она началась гораздо раньше.