Отданная

Тёплая вода в купальне пахнет горечью трав и дымком тлеющих углей. Тягучий ароматный пар нежно ласкает кожу: окутывает руки белым облаком, мягко стелется вдоль груди и шеи, щекочет ноздри пряной тяжестью — слишком сладкой, слишком густой. С тёмных прядей, спадающих по спине, стекают крупные капли, когда над головой появляется медный ковш, и из него щедро льются бархатные струи. Они растекаются по острым ключицам, катятся вдоль позвоночника, сливаются под рёбрами, цепляются за нежные впадины живота и растворяются в гладком изгибе паха, оставляя после себя ощущение очищающего жара.

Лайла может лишь слышать и осязать это, потому что стоит, как велено: с закрытыми глазами и сжатыми на груди руками. Укрывшись за пурпурной тьмой опущенных век, она не шевелится — только стискивает губы, сдерживая дрожь отчаяния.

Из самой глубины поселения доносится гортанное пение мужчин, пронизанное древними словами, что, кажется, тянутся из бездны, разбивая тишину на тонкие трещины, сквозь которые просачивается холод забвения.

Тёплая вода сменяется на студёную.

Лайла плотно смыкает челюсти, не давая прорваться ни звуку. Сильно зажмуривается и вонзает ногти до самых лунок в тонкую кожу ладоней, ведь каждую каплю нужно не просто смиренно пережить, а прочувствовать, чтобы тело ощутило всю жгуче-морозную остроту игл, проникающих до самых костей.

Второй ковш даётся труднее.

Ледяная вода стремительно проливается на макушку, цепляется за волосы и хлещет по спине, будто выстуженной плетью. Губы невольно приоткрываются — и чужая ладонь тут же с тяжестью ложится на лицо, напористо напоминая: даже малейший писк подчиняется им.

— Мы — Смиренные. Мы принадлежим Вершителям, — за спиной слышится ропот, шелест тихих голосов, болезненно врезающихся в перепонки. Хочется возразить, чертыхнуться, но Лайла вовремя прикусывает язык, чтобы с губ не сорвались скверные слова, и продолжает вслушиваться в этот властвующий шёпот: — Ты — Отданная. И сейчас ты — часть великого обряда. Ты — жертва, а жертва должна молчать.

Сердце колотится с бешеной скоростью, когда третий ковш ледяной воды окатывает спину. Впору бы взвыть от яростного озноба и воздуха, застрявшего где-то между лёгкими и горлом, но Лайла закусывает губу до крови, едва сдерживая рвущийся крик, и продолжает слушать тихие, повелительные голоса.

— Сейчас ты — не человек, не женщина, ты — Отданная, жертва и избранница. И каждая капля смывает остатки твоей воли.

От последнего слова Лайлу едва заметно потряхивает. Она сжимает пальцы в кулаки и старается выровнять сбившееся дыхание. Здесь не принято возражать — тем более отрекаться от слов, сопровождающих каждое движение.

Три обливания ледяной водой — три ступени очищения: плоти, духа и подношения себя ритуалу самопожертвования.

Когда Лайле разрешают открыть глаза, один из Смиренных протягивает ей руку: помочь выбраться из купели, словно новорождённому ребёнку. На теле остаются влага, тонкий налёт тёмно-серого пепла от сожжённых трав, липнущий к распаренной коже, и багровые пятна запёкшейся крови — там, где ногти впивались в ладони.

На это всем плевать.

Сегодня кровь питает их Тёмные земли.

Чужие пальцы с силой вдавливаются в плечи, и Лайла оседает на узкую деревянную скамью. Её мокрые волосы сгребают в толстый, тугой хвост, аккуратно сглаживая локоны с лица и шеи, затем тщательно отжимают, позволяя жемчужной россыпи упасть на скрипучие половицы. Тонкие зубчики гребня расчёсывают и распределяют пряди. Следом каждую собирают в узкие косы, вплетают в них сухоцветы вместе с верёвочными кольцами и расстилают по спине, подобно письменам, вытканным на обнажённом теле. Всё это время Лайла покорно сидит, внимательно впитывая протяжное хоровое пение, взывающее к тому, кому сегодня возложено право принять Отданную.

— Приподнимайся, — звучит настойчиво, — и смотри в пол.

Лайлу обряжают.

Собирают в последний путь.

Столпившиеся вокруг юные девы прекрасно знают, чем закончится этот вечер, когда на плечи Лайлы возлагают белоснежную накидку до колен, сшитую из белёного льна. По подолу выжжены древние знаки, а на груди светится зловещей охрой вышитый символ Вершителей. Запястья перетягивают плетёными жгутами из сухой травы и шерсти, а шею обхватывают ожерельем из косточек, обугленных зёрен и одного тяжёлого клыка, ложащегося точно в центре солнечного сплетения. Голову венчают венком из буйно цветущих маков, боярышника и ягод рябины, вспыхивающих на челе алым пламенем. Ноги оставляют босыми, чтобы Лайла могла ощутить всё богатство плодородных угодий с густыми лесами и сочными лугами. И, конечно же, чтобы ступить в финальный круг подношения, прежде чем её принесут в жертву.

Страх не просто чужд телу, а недоступен. Для Лайлы это обычная участь: быть той, кто появился на свет меченой. Или как принято говорить в поселении — избранной. Она родилась такой и должна умереть подобающе. Хоть Лайла и старается контролировать движения, полные чёткости и уверенности, но в этой выученной точности чувствуется что-то чужое: вбитое и выдрессированное. Обрывки недобрых мыслей начинают сами по себе бродить в голове. Она не хочет признаваться, что звуки и люди, которые её окружают, пугают до сердечного замирания. Хотя, может быть, в тишине стало бы ещё страшнее, потому что это наверняка означало бы конец.

Несколько девушек остаются в купальне, когда Смиренные выводят Лайлу в вечерний полумрак, окутанный молочным, мерцающим светом луны, чьи лучи шевелятся сквозь высокие ели, подобно хищным змеям. Вдалеке трепещет огонь костра, по округе плывёт гортанное пение, подхваченное тяжёлым, вязким ударом бодранов, а по бокам вновь раздаются нашёптывающие голоса.

— Ступай, дитя, пусть руки Вершителей направят тебя в путь без возврата.

Хоровод из простых поселенцев постепенно замыкается кольцом, пока Лайла проваливается в промозглую землю. Шагает неспешно, внимая каждому звуку. Невинные девушки начинают тихо и тягуче подпевать мужчинам, а затем кружиться с лёгким жужжанием, подобно старому веретену. Лайла не поднимает головы, продолжая упираться взглядом в босые ноги. Лишь краем глаза улавливает происходящее, пока Смиренные движутся позади — в метре от неё. Чувствует кожей спины их ненавидящие взгляды и тяжёлое дыхание. Возникает ощущение, будто она идёт на казнь, и все только и ждут, когда её голова скатится по залитому кровью эшафоту. Впрочем, ей уготована не менее кровавая участь. К примеру, быть привязанной к дереву и ждать, когда её тело разорвут дикие звери. Или медленно умирать от голода. Либо же — если повезёт — тот, кому Лайла будет отдана, всё-таки первым соизволит покончить с её жизнью. Обычно Отданных, подготовленных к жертвоприношению, находили спустя пару дней. Распятых, с выпотрошенными кишками, так и не снятых с деревьев.

Это значило одно: жертвы были не напрасны.

Лесное Божество принимало Отданную.

Когда свет начинает цепляться за кожу яркими всполохами, Лайла замирает, продолжая вслушиваться в хриплые песнопения, сливающиеся с мерным танцем фигур в огне. Всё замыкается в кольцо обряженных безликих теней: они скрываются за масками из грубой коры и переплетённых ветвей, украшенных мхом и сухими листьями. Лица без черт — лишь едва заметные контуры глаз, колышущихся в узких прорезях. И только Лайла падает ниц перед Главным Вершителем в истинном обличье — как дитя без кожи среди марионеток в личинах.

Главный Вершитель предстоит перед ней в маске из светлого дерева, отполированного до меловой гладкости, — в форме звериного черепа, с выдолбленными глазницами. Поверх дерева натянута тонкая, потрёпанная временем кожа, иссечённая древними линиями, словно языками пламени. Сквозь узкий разрез рта виднеются тонкие сморщенные губы, на которые мягко просачивается огненно-янтарный свет. Тёмные одеяния закрывают руки и ноги, лаская подолом пожухлую, протоптанную траву.

Лайла смотрит исподлобья на виновника всей этой вакханалии, творящейся у неё за спиной, и стискивает челюсти, чтобы не сорваться. По-хорошему, ей бы сбежать, но отсюда путь один — наверх. Правда, Лайла совсем не торопится к своим предкам, потому смиренно стоит на коленях и ждёт дальнейших действий. Страх от задуманного медленно струится по нервам, скручивает живот в мучительный спазм и застревает в горле горьким комом, не давая вдохнуть полной грудью. В голове — сплошная паника.

Скрежет скрюченного посоха, вонзаемого в почву Главным Вершителем, заставляет толпу замереть в одночасье. Вокруг сгущается тяжёлая, ледяная тишина, и всё стихает: хоровод замирает, звуки глохнут, пока басистый голос не пронзает ночное небо, словно порыв ветра из глубин земли, окрашенной багрянцем.

— Мы собрались этой священной ночью, дабы преподнести Лесному Божеству чистую душу и обнажённое сердце, — сухая трава вспыхивает под ударом, прежде чем Главный Вершитель поднимает посох и дотрагивается до головы Лайлы. — Печать легла на её тело, и наш народ узнал в ней Отданную.

Обернувшись, он высоко вздымает руку, туго оплетённую руническими чётками, и с резким, хлёстким ударом, словно бичом, взывает к толпе:

— Сегодня мы отрекаемся от плоти, чтобы могучий дух принял нашу жертву вглубь своего тёмного чрева.

Главный Вершитель на долю секунды замолкает, а после вновь разрезает со свистом настороженный воздух.

— Ведите!

Лайла слышит, как по поселению разносятся выламывающиеся из глотки вопли, полные боли, отчаяния и непонимания. В руках Смиренных — грубые верёвки, которыми протаскивают по поляне дикое, необузданное животное. Раскатистый хрип срывается в паническое фырканье, когда один из Смиренных резко дёргает туго затянутую на морде петлю, заставляя оленя судорожно перебирать копытами. Он упирается ими в землю, отчаянно вырываясь на волю: дёргается, шипит, мотает головой, на которой покачиваются разветвлённые рога, украшенные сочной зелёной листвой, и истошно стонет.

Оленя ведут на жертвенник трое.

Каждый шаг животного даётся с натугой: по телу пробегают судороги, мышцы ходят буграми, мечась под гладкой шкурой комком. Когда обречённого зверя волокут мимо огненного круга, Лайла окаменевает и перестаёт дышать. Олень рвётся в сторону, ища выход, но ремни на груди натягиваются с такой силой, что шею ломает вниз, к пыльной земле. Один из Вершителей хлещет по его крупу тонкой лозой.

Жертвенное создание содрогается.

Лайла вглядывается во влажные, почти человеческие глаза — они упрямо упираются в тёмный небосвод, пытаясь отыскать там спасение.

Толпа вновь начинает водить хоровод под мерный бой бодранов, заглушая вой животного, скрип верёвок и дробь копыт, царапающих голую землю. Под маской Главного Вершителя губы расползаются в хищную улыбку, оголяя гнилые зубы.

— Подними очи, Отданная, смотри ему в глаза, — Главный Вершитель тычет посохом в сторону оленя, яростно вскрикивая приказным тоном: — Ни в коем случае не отводи взгляд!

Лайла не пытается ослушаться. Она знает, что должна смотреть и принять, но взгляд сам собой падает к траве, где между сухих стеблей гуляют тени языков пламени.

Ей противно.

Мерзко.

Убивать ради ритуала — это противоестественно. Если Лайле всё-таки выпадет возможность встретиться с Лесным Божеством, то она плюнет ему прямо в наглую рожу, потому что ни одна святая душа не должна познать смерть подобным образом. Вершители с рождения уверяют поселенцев, что кровь дикого животного соединяет Отданную с могучим духом и дарует ей защиту, очищение и силу. Лайла не чувствует ни защиты, ни силы — лишь липкий страх и злость, застрявшие в глотке. Она не верит в очищение — не после резкого, режущего крика, вырывающегося из зверя, которому ножом вспарывают брюхо. Олень вопит так, что звон в ушах прорывает границы сознания, и на миг кажется, будто эти звуки вырываются из самой Лайлы — истошные, со рвотой в горле, с предсмертным визгом. Это не священнодействие, а расправа, ряженная в древние слова и пыльные предания.

Она смотрит на маски, тела, качающиеся в танце, и всё внутри неё сжимается, словно нутро скручивают в тугой жгут. Если Божество действительно живёт в этом лесу, если оно чувствует и видит, то как может молчать?

Почему терпит такое?

Лайла слышит всё. Ни один шорох не ускользает от внимания. И хотя её глаза прикрыты, каждый волосок на теле вскипает от приближения Главного Вершителя, который оставит на ней кровь, что станет знаком.

Вершением. Отметкой.

Чужое дыхание касается кожи. Вздрогнув, Лайла ведёт носом и улавливает вонь, отвратительно пахнущую солью и медью. Из-под опущенных ресниц она замечает движение: один из Смиренных подаёт Главному Вершителю чашу, полную тягучей, почти чёрной крови. Он окунает пальцы и не торопясь поднимает руку — явно с видом едва сдерживаемого восхищения. Лайла следит, как по его запястью тонкой нитью сбегает одинокая кровавая капля, и замирает, когда ладонь ложится ей на лоб. Грубые пальцы оставляют липкие отпечатки на коже: мажут щёки, скользят вдоль носовой кости и медленно опускаются к зажатым губам. Струйки текут по телу, собираются в ложбинке между ключицами, пачкают белёный лён смоляными разводами.

Сухие губы размыкаются. Из чужого рта срываются древние слова, и только тогда Лайла осознаёт: сердце бьётся, как загнанная пташка, прямо под пальцами Главного Вершителя. Он прочерчивает ногтем по её шее и опускает руку к груди, нашёптывая:

— A chroí na Coille, éirigh i bhfuil. Oscail do shúile i gceo na n-aigne. Glac an Ógbhean — glac an Níos Faide. Tar linn, tar linn, tar linn!

Всё тело словно горит изнутри. Затёкшие колени немеют, по икрам пробегает мелкая судорога. На фоне продолжается пение, которое сливается в монотонное бормотание — поселенцы вместе с Вершителями и Смиренными повторяют первый призыв.

— Приподнимайся, дитя, — хриплый голос звучит из-под маски, — пришёл черёд предать твоё тело огню.

Лайла давно запомнила каждый этап самопожертвования — видела это не раз. Остались самые тяжёлые: три прыжка через костёр и хождение по раскалённым углям.

Судьба распорядилась так, что с первой минуты жизни её готовили к этому важному дню. Всех меченых отдают в дар. Все меченые должны подчиняться местным законам.

Одеревеневшие ноги отказываются слушаться, но Лайла безропотно идёт за Вершителями. Кожу стягивает от кровавых знаков, врезавшихся в тело, а тошнотворный, железистый запах лезет в ноздри вместе с противными, кусачими тварями, облепляющими лицо. От мерзкого писка в ушах стоит звон, но даже это не заглушает монотонного пения дев. Они продолжают кружить, пока Лайла подходит к кострищу и наблюдает, как Смиренные раздвигают пылающие брёвна в стороны, чтобы она могла перепрыгнуть.

Три прыжка через огонь — три ступени преображения: сожжение страха, обнажение плоти, принятие огня как власти над телом.

Лайла смотрит на языки пламени и не может пошевелиться. Глаза слезятся. Страх сковывает тело ледяными цепями, сердце бьётся в висках, а каждый вдох горчит в горле — пробирается внутрь и выжигает лёгкие. Хочется кашлять. Хочется развернуться и сдаться, но нельзя. Нельзя проявлять слабость. Нельзя, чтобы Вершители усомнились в ней, иначе её и без того безнадёжный план пойдёт прахом.

Из оцепенения вырывает громогласный крик.

— Ну же, дитя, прыгай! Пусть огонь очистит тебя!

Слова, которые должны звучать успокаивающе, отдаются внутри пронзающим ужасом. Собрав все оставшиеся силы для решающего рывка, Лайла делает шаг. Ещё один. Пять теней, что чернее самой ночи, окружают, не давая возможности отступить. Последний шаг — и прыжок. На миг всё исчезает. Горячий воздух хлопает в лицо. Пламя взрывается под ногами, злобно хватает за ступни, горячо кусает за пятки, подгоняя вперёд, и вгрызается в локти. Лайла ослеплённо летит над огнём, как стрела, пущенная из туго натянутого лука, и приземляется на дрожащие ноги. Время застывает, тонет в зыбком песке, и всё вокруг погружается в глухую, плотную тишину. Даже сама природа замирает. Лайла уже было решила, что оглохла, однако собственный хрип быстро переубеждает в обратном. Страх обжигает кости сильнее пламени, но мгновенно рассеивается, когда Главный Вершитель начинает зачитывать второй призыв Божеству.

Поселенцы застывают в ожидании.

— Tugaimid an Croí, tugaimid an Neart, — посох рассекает беззвёздное небо, словно разрывая завесу между смертным и вечным. — Fágann muid an tSoláthar faoi do scáth. Le fuil na beatha, foscraímid an Níos Faide.

Один из Вершителей поднимает руку, облачённую в чёрную перчатку, и показывает два пальца. Всё понятно без слов. В уши льётся глас воззвания, красные искры хищно вспыхивают перед глазами и обжигают кончики пальцев на ногах, когда Лайла приближается и готовится ко второму прыжку. Нервно впившись ногтями в ладони, она ощущает липкость. Кожа побаливает от недавних ранок, но в душе зияет дыра — куда болезненнее.

— Прыгай, — продолжает взывать Главный Вершитель, — и да обнажится дух твой перед священным пламенем

Лайла закрывает глаза и на секунду замирает, вслушиваясь в собственное дыхание, будто оно способно вернуть душевное равновесие. Становится немного легче. Но голос Главного Вершителя, прежде казавшийся монолитным, внезапно искажается — исчезает цельность, оставляя лишь режущую слух какофонию. С каждым новым призывом пламя вспыхивает ярче: облизывает жаром грудь, скрытую под запачканной туникой, пробирается к спине, по которой струится холодный пот. Кровь застывает в жилах, когда Лайла совершает второй прыжок, а за ним, не раздумывая, и третий. Хочется только одного: чтобы эта страшная ночь скорее закончилась.

Лайла стоит как вкопанная. Незаметно вытирает влажные пальцы о край рукава и внимательно следит, как Главный Вершитель приказывает Смиренным разгрести кострище до алых углей.

Осталось дело за малым.

Три шага по углям — три точки невозврата: после них нельзя обернуться, нельзя заговорить, нельзя вернуться в прежнюю плоть.

— Дитя, — произносит Главный Вершитель, — сейчас прозвучит последний призыв, после которого ты навечно покинешь свой дом. Попрощайся с родными. Твои ноги никогда больше не ступят на эту святую землю.

Прикрыв глаза, Лайла едва удерживает рвущийся наружу смешок.

Слова доходят до неё глухо и искажённо, словно сказаны не ей. Родные. Они её уже отдали — ещё тогда, когда не стали защищать. Когда молчали. Когда отворачивались, пока её вели на убой. Люди, которые предавали на протяжении всей жизни. Готовили к этой участи, словно Лайла — товар. Долг. Плата за что-то, чего она даже не выбирала и не просила.

Боли нет. Нет ни страха, ни сожаления. Только злая, обжигающе холодная ясность.

Она видела их в толпе. Узнала сразу, несмотря на то, что их лица скрывали маски. Расписные, как ярмарочные куклы. Театральные тени, вырядившиеся так пестро, что впору было ослепнуть.

Попрощаться. Будто есть с кем. В ней не осталось ничего, что могло бы тосковать по дому. Всё юношество в этом поселении промчалось, как один миг. Здесь все для неё чужие. Прощаться не с кем. Лайла ничего больше не скажет.

Ступни обжигает. Колеблющейся, едва ощутимой поступью она ступает по раскалённым углям, выжигая насквозь свою метку. Крылья пташки, опалённой пламенем, проступают в узоре свежих ожогов.

Для Отданной путь обратно в это поселение навсегда закрыт.

И единственная её цель — распутать змеиный клубок тайн, закрученный рукой самого Лесного Божества.