Отец

Михаилу Дмитриевичу, отцу своему, посвящаю...

1

Это была весна.

После зимние паводки точили землю, оголяя ее до кровавого ила, растекаясь причудливыми меандрами, до корешков, до камешков.

Солнце грело неимоверно – обжигало, холерически меняя эмоции.

И тучи пухом таскало по сине-виридиановому небу, напоминая о скорых дождях.

Всходы семенами дикой ромашки давали рост.

Неприхотливые к грунту, они многолетними прижились островками в яровом поле, пахнущим рожью, перенёсшие весенние заморозки готовились к майско-июньской засухе.

Гадалка Мирабель, семиклассница, убежала на каникулах из города и путешествовала, где придётся. Третий день ее не искали.

«И, наверное, - думала она, - искать и не будут. В таком случае, у меня есть полных полтора недели, чтобы хорошенько развеяться».

В кармане – пакетик с цикорием, плашка воды на ремне, ломоть домашней булки и – хорошее настроение.

Она не любила свой дом и часто убегала.

Мать пила, а Мирабель Гадалка не могла этого переносить. И не могла не потому, что не могла видеть в таком образе, но потому, что было стыдно за все.

«Откуда мама такая? – Рассуждала, - почему я не пью, и меня не тянет на эту вонь, наверное, мой отец никогда тоже не пил, но умер от каких-нибудь нервов, от сердечного, например, приступа. Мать свела со света. Мужчины живут меньше, это понятно. А мама ещё жива. Я всегда любила отца».

Но она его не помнила.

Вдали стоял лес.

Плюгавый, из нескольких десятков деревьев. Однако, там можно было укрыться от дождя.

Курточка, очень кстати, была подарена жалостливой соседкой из прошедшего села. И курточка-то отличная, как новенькая, - ветрозащитная, «пронто», гладко крашенный синий материал с синтепоном.

«За что любят люди?»

Цепляясь за измотанную почву в крупных, разъятых рытвинах, Мирабель направилась в лесок.

У кроссовок отходила подошва.

«Если бы что-нибудь найти эдакое клейкое?»

Но в травах она не разбиралась.

Она хотела добраться до единственной сосны, которую разглядела там, - с краю леса и попробовать из неё выделить смолу, потом щепочкой приклеить.

Впереди путь не короткий.

Назад она, как всегда доберётся на электричке.

Станция «Водная» не раз ею была посещаема. А если удастся пройти дальше, то и с «Переложной» можно было добраться также. Только туда ещё сутки идти.

И все же хотелось бы повидать чего-то нового.

«Поле – обширное однородное пространство, одно из мест выращивания сельскохозяйственных культур», - вспомнила она определение.

По географии у неё было «отлично». И ещё - по рисованию.

Утром, когда разливается солнце по плато - ощущение, что земля выгибается, округляется, и ты попадаешь в какую-то воронку и эта воронка так и хочет тебя ущипнуть.

Фантазия.

Девочка побежала, будто выбегая из эпицентра выдуманного события.

Запыхалась, остановилась, руками по сторонам поводила:

«Раз-два, раз-два!»

Физкультура тоже - ничего.

Топнула ногой, словно проверяя крепость почвы, снова бежать захотелось. Но силы стоило экономить. Последнюю ночь приютила бабка Надя в проходящем селе. Пожалела и даже полицию не стала вызвать.

«Но нужно уметь лгать. Ложь - святое ж дело!»

- Ты, девочка, откуда? – Спросила бабка Надя, – я тебя не видела здесь раньше.

- Я иду к родителям через ваше село.

- А поздно как! Заблудилась? Задержалась? А не потерялась ли?

- Нет.

- Ты же замёрзла. Ручки, какие синие. Что-то с тобой не так. Идём-ка, - пригласила в дом.

Пахло сеном вокруг, а по двору бегали всполошённые куры.

Зашли.

- Есть хочешь?

- Да.

- Я одна живу. Вот внучка у меня такого же возраста, как ты. Только они приезжают редко. Вон там присаживайся.

Взгромоздилась Мира на сколоченную табуретку, чуть поскрипывающую. Готовилась ждать.

- Надежда Сергеевна – меня звать. Можешь просто: баба Надя.

Разбитые артритом руки бережно выбирали половником горячий суп. Несколько кусочков куриного мяса удачно легли в дно тарелки.

- Ешь. И жди меня. Я сейчас.

Мира помотала ногами под столом, ухватила ломоть хлеба и запустила ложку в жирную поверхность с плавающим укропом.

Тут баба Надя курточку и вынесла.

- Моей-то уже маловата, а тебе – пойдёт. Примерь, ну.

Мира соскочила, вытерла руки о край скатерти. Баба Надя крякнула в сторону. Мирабель поняла, что сделала что-то не так и провела руками по свитеру.

- Да, ну хватит тебе мазать-то себя. Примеряй - да!

Кусок ржаного хлеба, смоченный бульоном, ворочался ещё во рту, и по краям губ собралось немного жира. Тайно Мира, пока куртка навесу в Надеждиных руках, вытерлась.

- Ну, вот, и хорошо! – Оценила хозяйка, любуясь девочкой, - ну, так куда же все-таки путь держишь?

Девочка потянулась на носочках, переходя на пятки. Вздохнула, в глазах слезы - главное не выдать. Ответила, крепясь, повторила, солгала:

- Пестрины, знаете таких?

- Это из Прилуков?

- Да, конечно. Я – их дочь. - И губы поползли в сторону.

- Нет, не знаю таких, - неторопливо ответила баба Надя, - да я уж давно из дома не выходила. Значит, все у тебя хорошо …, значит? Ну, вот, подарок тебе от меня – на. А на ночь ты никуда не пойдёшь, поняла? Не отпущу. Как хочешь.

Утром двинешься. Я же схожу к соседке и позвоню твоим родителям: пусть заберут тебя или останешься ночевать. Так?

- Они на работе. Их дома нет. Я и … сама дойду. Они ничего не знают…

- Ох, девочка, чую: не то что-то. Ну, да ладно. Вижу – ты хорошая, добрая. Ешь, устраивайся, поутру разберёмся.

Весь вечер смотрели телевизор.

Под шум самовара уснула Мира. И снился ей отец, который разговаривал с ней, жалел, обнимал, а в конце погрозил пальцем, побранил даже.

Рано, с первыми петухами девочка поднялась. Бабка спала. Широкая спина ее была недвижима. Ни шороха.

Подобрала Мирабель со стола краюху домашней булки и молока отпила из кувшина. Чуть не закашлялась. Все рассовала по карманам. Стояла, думала.

«Если уйти так - вызовут полицию».

Такое было.

Надо писать записку.

«А?»

Подошла к бабке, коснулась плеча.

- Эй!

Надежда Сергеевна встрепенулась. Волосы на голове слиплись, скомкались.

Развернулась, прищурилась.

- Чего?

- Я пойду.

Баба Надя принялась тяжело ворочаться, в несколько приёмов удалось перевернуться, опустила ноги в трапециевидных растоптанных носках. Не могла долго найти тапки, которые стояли прямо под ней – чуть дальше под кроватью.

Мира ждала.

- Ты поешь прежде, - посоветовала хозяйка.

- Я уже.

- И молока выпей.

- Я уже.

- Может быть, все же родителям дать знать: где ты и как ты идёшь? До Прилуков километров пятнадцать.

- Я дойду. Я вниз по дороге знаю тропу.

- Ох-х! – Бабка стала приводить себя в порядок.

Пока умывалась, то да се, девочка выскользнула.

Заря холодная перламутром отдавалась на осеребрённых вершках деревянного забора. Петух отскочил, зарделся, нервно закашлялся.

Но откуда-то выскочил индюк и погнался за незнакомкой-гостьей, за ней, за Мирабель.

«Ах, какое несчастье!»

«Как ужасно это! Дьявол просто!»

Выскочила. На ходу остановилась, там, - за калиткой, погрозила индюку, задрала край куртки, юбчонку, потёрла ногу сквозь колготы.

«Больно же!»

Если бы не гадский индюк этот, который набросился на неё – может быть, бабка и не выпустила!

И Мира отправилась в путь.

Она стала думать о школе, которую решила обязательно, непременно на следующий год же бросить, дабы пойти работать.

Мама все пропивала. Да. А путешествовать – долго не придётся.

Сколько верёвочке не виться – жизнь устраивать следует.

«Уборщицей пойду. Зарплата хорошая. Потом учиться. Или замуж. Или нет».

«А вот насчёт Ирки - обзовёт ещё раз убежницей, дам под глаз и оторву соломенную чёлку!» - Рассуждала она, ещё раз почёсывая синяк от индюка.

«Ах, если бы был дом свой и никого. Никого. Маме бы помогала. Так, да. Разве не прожила б? Со всеми удобствами и машиной обязательно. Какой-нибудь эдакий дорогой легковичок. Видела такой. Сесть и уехать… к морю».

Имя ее было, на самом деле, Мирослава, Мира, но она называла себя Мирабель. Это из мультика.

Фамилия Гадалка, точнее Гадалина.

Мать после смерти отца часто ходила к гадалкам, спрашивая о новом муже. Приходили, менялись мужики, били, выгоняли из дома всех.

Мать начала с небольшого, потом – запила под стать чужебродцам.

Девочка наклонилась и подняла прогнивший за зиму листок. В голом поле лежал единственным и почти неразличимым.

В душе вдруг защемило, и подумала: «а если не дойду? Тучи как нагоняются. Где укрыться от грозы?»

И вдруг она увидела – из лесу сизый дымок, грязный, волочащийся лениво, сбивчиво, восставая и теряясь в макушках деревьев.

«Пусть чуть не по курсу, но!»

Направилась.

Скоро, продираясь среди разлохмаченных кустов, выйдя на какую-то тропу, она увидела маленький домик из шлакоблока с односкатной серой шиферной крышей. Подошла.

Дверь фанерная истерзана непогодой, краска едва держалась. Замок добротный – большая аккуратная скважина.

Пластмассовая ручка в металлической нержавеющей скобе.

Потянула. Ничего. Плотно заперта.

Постучала. Ничего.

Ещё.

Постучала изо всех сил. Мертвенность небушка, вдруг затягивающего все испугала.

Из-за угла, гремя несоразмерными ботинками, вышел мужчина.

Гостья стояла, ожидала. Мужчина пожилой, не обращая никакого внимания, выставив руку к стене, прошёл к крыльцу.

Мира отступила.

- Здравствуйте! – Сказала глухо.

Мужчина вздрогнул. Из руки что-то посыпалось.

- Черт! Кто!?

Вглядывался в фигуру девочки.

«Слепой».

Глаза карие, внимательные, глядят и не видят. Над переносицей и по лбу – большой шрам. Пролысины мягких, шевелящихся кудрей, и не так ещё седых.

- Кто? – Спросил мужчина.

- Я тут путешествую. Иду в соседнее село. Здесь вас никогда не было.

- Девочка? А! Какая?

«Что за вопрос?»

- Четырнадцать…

- Малая? Чего тебе? Я тут восемь лет. А ты меня не видела, не знаешь? Незрячая, что ли, тоже? – Мужчина хрипло цинично посмеялся, оголяя ровный ряд целых зубов.

- Вы тут так давно? Ага! Ого! Но вы же слепой, а?

- Незрячий. Это разница. Инвалид войны. Первая группа. Что тебе ещё?

- Вы живете один?

- Я живу один. Что тебе, ёлки-палки? Сын приезжает. И кормит. Тебе-то…?

Мира подняла ладошку. Кажется, дождь моросил. Но это кажется. Дождя никакого, наверное, и не будет.

«Роса людская, тихое участие».

- Ладно, я пойду, - ответила.

- Иди, - не противоречили на заявление.

Мира обошла дом и, угадывая направление, не желая возвращаться, пошла так, чтобы вернуться на знакомую тропу.

Но вдруг выскочила собака и набросилась на девочку. Мордой злобной гавкала в сторону якобы, замолкая и межуясь страшным рычанием, взглядывая в глаза испуганной девочки.

- Иди сюда, дура! – Закричал старик Мире.

Подбежал, пошатываясь на крик Миры, схватил за куртку ее, потянул.

- Пошла вон, сука! – Старик крикнул псине место.

- Вы дяденька меня не троньте! – Мира рассматривала рукав куртки, - вы мне куртку разорвали, тут. А она у меня новая!

- Нечего болтаться! – Стоял ответ.

Постояли, помолчали. Дед глядел в сторону, едва различая силуэт девочки. Смешно моргал.

- Ладно, зайди, - порассуждав, внутри себя, произнёс,- у меня где-то нить есть суровая. Хорошая, добротная, военная - зашьёшь. И за одно мне кое в чем поможешь.

Мира не двигалась с места.

- Или ты хочешь, чтобы Лака мой тебя сожрала. Она детёнышей своих оберегает, а ты тут… раздерёт в клочья. Вот, видишь, - старик поднял руку, показал кисть, - вот, меня даже покусала.

- Вам йод нужен, - посоветовала девочка.

- Пошли, - сказал старик, - йод! Ха! Йод! Я йод не найду. Вообще аптечка куда-то пропала. Бессмертником да зверобоем прижигаю. Найдёшь мне кое-какие вещички тоже.

Он развернулся и пошёл вдоль стены.

- Она у вас злая, - говорила девочка, покорно шагая за стариком.

- Николаем меня зовут, Николай. Так будешь обращаться. А тебя как? – Спрашивал дед спиной. Контролировал прямой ход свой, оттянув руку в сторону, к стене и волоча по ней коричневыми квадратными кончиками пальцев.

Мира подумала и ответила:

- Мирослава. Мира.