Отец

Пик-пик! Сообщение. Карина:

“Бу! Где праздновать будем?”

Поразмыслив, пишу в ответ:

“Посёлок Горный знаешь?”

Конечно, она не знает, откуда ей? Не дожидаясь сообщения, убираю телефон в карман. Автобус гудит двигателем, за окном мельтешат неказистые поля из сорняков и полыни вперемешку с квадратами изрытой черной земли, обрамленными голыми лесополосами. Снега ещё нет. Где-то вдалеке вижу дома – остатки бедноватых, давно покинутых сел. Может, не совсем покинутых: со стороны одного из них в серое небо поднимается такой же серый дым.

Прячу руки в карманы и сижу, жду. Через три остановки будет Горный, надо выходить. Как в детстве, когда ездил с отцом в город по всяким делам. Когда над полями я ещё видел эти большие конусы – терриконы.

Неважно, всё в прошлом. Автобус останавливается, до следующего рейса, на котором приедет Карина, у меня будет около трёх часов. Мы устроим праздник, настоящий Хэллоуин.

Пик-пик!

“Ты хату нашел?”

Выхожу из автобуса и на ходу печатаю:

“Типа того”.

Вдоль улицы стоят дома: типичные панельные печеньки, облицованные крупной серой плиткой двухэтажки довоенных времён из деревянного каркаса с наклеенной поверх шпаклевкой. Здания в аварийном состоянии, ни машин рядом, ни света в окнах. Я сразу пишу об этом Карине.

“Здесь вообще никого не осталось, прикинь!” — Отправляю сообщение.

Пик-пик!

“Кошмар, кнш. Я еду. Где наша база?”

“По нашей позже отвечу”.

Я прохожу через заброшенный стадион, потом мимо главной улицы: несколько “печенек” в два ряда, у подъездов с одной стороны дороги тянется разбитая полоса тротуара. Узкая, в трещинах, с проросшей через них травой.

Выхожу в проулок. Здесь дороги почти нет – грунтовка. Слева от нее один дом, второй… Вот третий. Покосившийся.

Стою перед воротами. Как бы так постучать, чтобы точно услышал? Не хочу ему кричать. Колочу в ворота, листовой металл отвечает гулким звуком. Затем стихает, и через время раздаются приглушённые, шаркающие звуки шагов, за ними следует звучное лязганье задвижки. Дверь открывается.

Вот он – толстый и морщинистый, большой, как раздутый труп кита на берегу океана. От него пахнет землёй и чем-то странным, незнакомым. Он стоит и вовсе не моргает от удивления.

— Золотой мой, ты приехал? — говорит.

— Так, получается… — слова выходят с трудом.

— Заходи, ну, скорее. — Он отступает на шаг в сторону, чтобы я мог пройти в дом. — Вернулся, золотой мой…

Я быстро прохожу в дом, лишь бы не слышать его бубнеж за собой. В нос сразу бьёт затхлый запах, перебивая более привычные ароматы еды и старых вещей.

— Садись кушать, давай, садись. — Отец заходит следом, не отставая.

Так неловко с ним, гораздо приятнее, когда он тут, а я – вдали, закрыт от него суетной городской средой. Внутри шевелятся странные чувства. Мне хочется побыстрее отпраздновать с Кариной, побыть с ней, а потом быстро уехать отсюда, навсегда. Но нам с Кариной нужна отцовская “однушка”, так что я покорно сажусь за стол.

— Ешь, ешь. — Он всё ходит вокруг и бормочет, хлопочет. — Исхудал, золотой мой…

Он садится напротив и тяжело дышит от собственной тяжести, потупив глаза в стол. Я сжимаюсь над тарелкой и начинаю ковырять ложкой куски овощей в красной жиже. Надо как-то ему сказать, попытаться отыскать отправную точку для разговора.

Пик-пик!

Я достаю телефон.

“Как успехи?”

Я отправляю ей адрес и кладу телефон на край стола, чтобы не отвлекал. Отец как будто и не заметил: всё тот же опущенный в клеёнку взгляд, всё та же одышка. Нельзя ждать.

— Бать, ну, ты тут как? — спрашиваю.

— Да помаленьку.

Испуганная тишина снова сползается к своему месту, возвращая в воздух неловкость.

— С соседями общаешься?

— Да померли уж все… — На этих словах он громко вздыхает. — Опустел Горный, опустел…

Мы молчим, пока он не продолжает:

— Опустел. Ты вот это, не приезжаешь. А я жду, знаешь, жду, мой золотой. Каждый день жду ведь. Вчера ждал, сегодня с утра ждал.

От его слов внутри всё сжимается в плотный шар и начинает подвывать совесть. Лучше бы мой батя был немым или слабоумным. Он не даёт мне момента, чтобы сказать.

— Так и на кладбище ко мне не приедешь… — Он продолжает.— А нет, ты-то приедешь, знаю, приедешь.

Я не выдержал:

— Пап, прекращай. Я, вообще-то, девушку себе нашел…

Его лицо чуть-чуть дёргается, потом снова. Ещё секунда, и оно полностью оживает.

— Золотой мой! — Его трясет от смеха. — Хорошо ведь! Хорошо, золотой, хорошо! Как она? Приедет, ну, сюда — домой? Жениться бы тебе, детей надо… Внуков мне уже так, — обречённо машет он ладонью, — не надо уж никаких внуков, золотой мой.

На душе от его слов становится погано. Хочется сказать ещё что-то, чтобы развеселить его, поговорить о чем-то ещё, только меня ждёт Карина, я должен вытащить отца из дома. Она не должна видеть его в таком состоянии.

— А друзья твои остались? Не уехали?

Снова вздох:

— Да все уж тут остались – куда им? Теперь тут, да, только тут.

— Не хочешь к ним сходить? — спрашиваю осторожно. — Развеяться?

— Развеяться хотел бы, да… Да где уж тут развеяться, кто бы развеял? Друзья мои не могут. Да и не надо мне уже, золотой мой, не переживай.

Пик-пик!

— Пап, смотри, она написала!

“Я тут ;) открывай!”

Тут же слышу гулкие удары в ворота. Замешкавшись, встаю из-за стола, иду к двери.

На всякий случай оборачиваюсь. Он сидит, даже не двигается — пускай себе! Я поспешно накидываю куртку и выхожу к воротам.

Открываю и вижу её. Кареглазая красотка в бардовом пальто.

— Ещё раз привет! — говорит она, помахивая ручкой.

— Привет.

— Это наша база на Хэллоуин? — хихикает. — Антуражненько так, ну вылитый “совок”!

— Да, только потише, отец дома.

— Познакомишь? — снова хихикает и через меня вбегает в прихожую и дальше на кухню.

Я бросаюсь за ней, краснея от неловкости. Надо было выпроводить его до неё, теперь она увидит, какой у меня отец неудачник и урод, высмеет и бросит. Забегаю на кухню.

За столом никого, рядом тоже, только Карина недоуменно застыла между столом и плитой.

— Где он, Миш? —Личико Карины вытягивается в удивлении. – Разыграл меня, да?

Я и сам хотел бы знать. Вдруг до меня доносится знакомая одышка - из спальни, из-за прикрытой двери. Прислушиваюсь: да, точно он. Карина, как кажется, не слышит, но я всё равно закрываю дверь плотнее. Хоть как-нибудь, но отгородить его от нас.

— Да там он, уснул, — смеюсь я, садясь с ней за стол. — Ты угощения привезла?

Она показывает мне большой рюкзак, приоткрывает молнию, демонстрируя кучу маленьких фонарей и просматриваемую на дне ткань костюмов.

— Хороший мужчина, а? — кивает в сторону грамот на полках с солонкой и сервизом – успела рассмотреть, пока я отвлекся. — Интересно, а ты такой же?

Ее коварная улыбка слепит ярче солнечных лучей с окна. Внезапно меня пробирает гордость за своего отца.

— Да, он был крут. Начальник шахтёрской бригады. Видишь там, наверху, похвальный лист?

Карина взглянула. Поглазев секунду, тут же повернулась обратно.

— Это же макулатура. Вот бы вместо макулатуры за это денег давали, а? — подмигивает она.

Я задумываюсь. Ведь это правда. Какой в этом смысл? Особенно если мой отец вдруг… Нет, не скажу этого, даже не пущу эту мысль в голову. К сожалению, это делает Карина:

— Представь: а что если твой отец вдруг помрёт? — Беззаботная улыбка не покидает лица. — Что будешь делать, а?

Смотрю на дверь, слышу, как за ней храпит и шумно дышит мой отец, потолстевший, заплывший и неуклюжий. Не хочу пускать мысль о его смерти в голову, только вот Каринины слова кружат вокруг очевидного, вытягивают из меня простой, стоящий секундного принятия ответ.

Он ведь умрет. Что я буду делать? Карина задевает меня ногой под столом. На её ступне уже нет туфли, изысканная ножка в капроновых колготках гуляет вверх-вниз по моей штанине. Мне становится тесно в своей голове.

— Буду решать, что с домом делать, — неохотно отвечаю я.

— Продавать. — Карина пожимает плечами. Её ножка движется по мне, как отдельное существо.

— Нельзя так при живом отце…

— Всё равно придется продавать, хоть ты тресни. Я твоего отца ещё ни разу не видела. Может, он уже?

Её лицо вдруг меняется, губки распахиваются от удивления.

— Это же отличная идея для Хэллоуина! — И снова прыскает смехом. — Смотри, берём труп твоего бати…

Не выдерживаю:

— Заканчивай! Не смешно!

Мои крики обрывают её. Карина вдруг грустнеет, а мне становится стыдно. Слышу, как он дышит за дверью. Это он виноват. Лучше бы…

— Туалет здесь где? — грустно вздыхая, спрашивает Карина.

— Провести?

— Ой, ещё и идти?! — дуется она. — Спасибо за праздник, милый.

Она встаёт и идёт к двери. Напоследок кивает головой, и я иду за ней, чтобы провести.

Туалет находится на участке, за огородом, деревянный, внешне совсем как скворечник, только больше и совсем гнилой.

— Стоп. — Она останавливает меня на полпути, завидев это строение. — Сама дойду.

Я возвращаюсь домой, из прихожей – сразу на кухню.

Снова тут. Сидит, сложив толстые руки на стол.

— Мой золотой, — опять начинает, — я ведь, знаешь, мне-то уже без разницы, мне главное с тобой, с сыном своим, понимаешь…

Я не понимаю. Его речь настолько бессвязна, что я и не хочу его понимать. Я лишь выслушиваю, чтобы дождаться, когда иссякнет его нелепый словесный поток.

— Садись, мой золотой, вон, чаю попей, ну, садись. Я-то чай не хочу, мне вот ты главное, понимаешь… Ты да голубка твоя, ну ничего, сынок, ничего.

— Ты нас слышал?..

Не отвечает, я молчу. Затем он снова говорит:

— Что там… праздник какой-то? Что хотите?

— Хэллоуин, пап. Знаешь такой?

Отец с грустью вздыхает.

— Праздник... Вот у нас праздник. День шахтера, понимаешь, ну, весь посёлок, друзья все выходят и идут, как демонстрация. Вот праздник так праздник… Я бы тебе показал, да вот как уж тут, золотой мой…

Постепенно накатывает злость. Я не могу смотреть на эту рухлядь, заменившую мне отца. Мне нужна только Карина, плевать на шахтеров и демонстрации, прошлое пусть остаётся в прошлом. Я хочу устроить ей Хэллоуин.

— Пап, ну, может, ты пойдёшь уже? Я хочу побыть с Кариной. Вдвоём.

— Праздник у тебя, а у меня тоже праздник… Я бы тебе показал, а вот как, мой золотой, показать-то…

Никак не надо. Надо другое – выгнать его из дома. Пусть идёт.

— Пап, давай ты нам поможешь?

Отец оживляется и поворачивает ко мне своё припухшее лицо:

— Сынок… золотой мой… как помочь? Только ж о тебе думаю, сам-то… Ну как?

— Можешь сходить вон те фонари по улицам развесить? — Я показываю на рюкзак Карины. — Очень нужна твоя помощь, папа, я очень тебя прошу, ну свали уже!

Последнее срывается с губ так неожиданно, что дыхание перебивается. Жду, что он расстроится, но он только сидит и улыбается, показывая в широкой улыбке коронки жёлтых и кривых зубов.

— Золотой мой! — Его голос вдруг звучит громче. — Пойду, конечно, пойду! Помогу, всё сделаю, да, пойду, пойду.

Он встаёт из-за стола.

— Пойду, пойду… пойду…

Проходит к двери, накидывает куртку на плечи.

— Пойду, пойду…

Закрывает дверь, а потом, спустя несколько секунд, гулко хлопают двери ворот. В эту же секунду открывается дверь дома, прямо ко мне, проходя из прихожей сразу на кухню, выходит Карина, сверкая недобрым взглядом.

— Отстойное место. — Она отделяет каждое слово едкой интонацией. — И батя твой отстойный.

— Ты видела его? — Меня всего передёргивает от неловкого ощущения, что она могла встретиться по пути с этим нелепым телом.

— Нет, в этом и проблема! — Карина едва не взрывается. — Ты выдумал его, так? Чтобы скрыть, что живёшь в этом гадюшнике?

— Успокойся. Он просто ушёл, я попросил его помочь подготовить нам праздник. Потом он вернётся.

Карина молчит. Молча садится за стол и смотрит на меня. Мы вместе сидим и молчим, ожидая, когда воздух лопнет от натянутого ожидания.

Карина сверлит меня ледяным взглядом. Только потом расплывается в тёплой улыбке.

— Значит, мы здесь вдвоём? — Улыбка всё шире и шире. — Он наконец-то того?

— Нет! Я же сказал, ушёл он, хватит! Не говори о нём так, он живой! Живой. Не говори…

Слова затухают от её быстрых касаний, касания плавно перетекают в действия. Где-то в этом процессе на границе сознания вспыхивает образ грустных отцовских глаз, но быстро затухает, оставленный мной без внимания.

***

Уже темнеет. Карина вертится у ростового зеркала в спальне, рассматривая свой готический наряд, я нехотя натягиваю на себя рубаху с колкими соломинками, наклеенными поверх. Я буду чучелом, она – ведьмой.

— А куда твой батя свалил? — невзначай спрашивает она, даже не поворачиваясь. — Почему так надолго?

— Развешивает фонари, наверное, — пожимаю плечами, — это надолго, он у меня неуклюжий.

— Тогда пошли, посмотрим!

— На папу?

— Нет, посмотрим, как он там всё развесил. Пошли! Заодно пару фоток сделаем!

Я ещё не успеваю повернуться, как она хватает меня за рукав и тянет на улицу. Мы выбегаем из кухни прямо в прихожую, оттуда за ворота и на улицу, останавливаясь посреди тёмного переулка.

Мы идём вдоль грунтовки, морозный воздух покалывает на щеках, отовсюду несёт землёй и сыростью. Карина заметно дрожит в своём чёрном платье, несмотря на нелепо накинутое поверх него пальто. Я оглядываюсь по сторонам: в сумерках опустевший посёлок до ужаса тих.

Мы идём в сторону главной улицы, мимо парка, когда я замечаю свет. На крайних к дороге деревьях висят резные разноцветные фонари. Цепочка фонарей уходит дальше в тёмный проулок и заворачивает прямо туда, куда мы и стремимся – к площади.

Карина идёт и на ходу цепляет телефон на штатив, а я шагаюрядом, не веря глазам.

Всё-таки не подвёл старик, постарался. Карина будет счастлива.

Наконец выходим к площади. Повсюду горят яркие фонари, подсвечивая разбитые дороги и заросли бурьяна. Пока Карина возится с телефоном и лампами, я шарю взглядом по знакомым улицам. Здесь мы одни. Я проговариваю это про себя раз за разом.

— Идём туда, зайчик. — Карина машет мне в сторону безликого памятника в центре площади. — На фоне хруща, давай?

Почему он не вернулся?

— Вот, встань сюда, — говорит Карина, — хорошо только сними!

Где же он?

— Ну ты чего?.. — Оборачивается.

Сначала доносится звук – глухой и размеренный лязг, вперемешку с бессвязным бормотанием. А потом я вижу, как в темноте на нас идёт поток из кривых, сбившихся в одну галдящую толпу тел. Я вижу их лица, но не могу углядеть на них хоть какие-то либо черты. Это просто чёрные силуэты тел. Я замираю. Мир вокруг становится тягучим. Толпа идёт.

Где-то кричит Карина. Не вижу её, почему-то не удаётся даже повернуть голову в её сторону. Я стою и смотрю на чёрную массу, в гуще которой вдруг вижу единственное знакомое лицо. Взгляд отца сначала рассеяно блуждает по окрестностям, а потом останавливается, фокусируется на мне. Страх пробирает до спинного мозга, ноги становятся ватными.

— ЗОЛОТОЙ МОЙ! — грохочет толпа. — КАК ТЕБЕ? ВОТ ЭТО ПРАЗДНИК ТАК ПРАЗДНИК!

Карина кричит до последнего, и я наконец замечаю её, настигнутую первыми рядами толпы: её фигура сливается с потоком, уходя куда-то в глубь его массы.

— ВОТ ТАК ПРАЗДНИК, ЗОЛОТОЙ! — снова грохот из толпы.

Толпа уже тут, её лица на расстоянии вытянутой руки. Я не выдерживаю. Бросаюсь назад и понимаю, что “назад” уже не существует. Я иду. Позади меня и по бокам идут они, а спереди – отец.

Живой, такой большой, весь светится молодостью и теплом, как в детстве, когда мы ездили с ним в город или вот так гуляли по улицам в самом сердце демонстрации. Как я мог об этом забыть?!

— Золотой, мальчик мой. — Его улыбка растягивается по всему лицу. — Я всё сделал, как ты меня просил. Подготовил вам праздник, такой хороший праздник, всех собрал, кого только знал. Ты теперь рад, золотой мой? Ты теперь со мной будешь? Никуда не уедешь?

Киваю ему, отец кивает в ответ, вся толпа кивает вместе с нами. Мы всем посёлком идём вдоль заброшенных улиц и растрескавшихся домов, вдруг ставших до боли родными.

А всё-таки хороший у меня отец. Хорошо, что он у меня есть.