Отель 29,5 шаманов (Часть 2)

Пролог.

Из блокнота Скифа.

Я не веду дневник. Это просто записи — и другого названия у меня для них нет. Иногда думаю: может, кому‑то они смогут помочь. Не жизнь спасут — так хоть время, которого я сам уже потратил слишком много. Я ищу формулу. Даже не уверен, существует ли она вообще. Но хочется верить, что да. Я называю её формулой нуля.

Почему нуля — понял не сразу. Есть момент, когда человек уже сделал шаг, но всё ещё думает, что может вернуться. И другой — который уже падает, хотя уверен, что стоит. Вот эта точка между «ещё можно» и «уже поздно» — и есть ноль. Для кого‑то конец. Для меня — начало.

Скиф. Первое появление
Перекрёсток без светофора

В машине играла музыка. Непонятная — то ли без слов, то ли со словами, но такими, что их уже не разобрать. Скиф слушал вполуха.

Машина стояла на перекрёстке без светофора. Впрочем, в этом городе светофоров вообще не было. Он барабанил пальцами по рулю, почти попадая в ритм, смотрел в боковое стекло и быстро писал что-то в маленьком блокноте на колене.

Сзади сигналили. Давно. Видимо, ему. Но он будто не слышал. Или не хотел. Всё ловил ритм — будто в нём можно удержать мысль, которая норовила уйти.

— Там-там-рам-рам-там-там, — бормотал он.

Потом открыл окно, со скрипом провернул ручку, высунул руку и, не обернувшись, махнул назад: объезжай.

Вдруг, зазвонил, телефон так резко, что он дёрнулся.

Скиф вытащил из кармана куртки старый кнопочный телефон, нажал зелёную кнопку.

— Слушаю.

Из трубки ударил женский голос. Сухой. Чугунный. Скиф чуть отодвинул телефон от уха.

— Скиф. Езжай на стройку Ильпаси. Туда, где торговый центр строят. У тебя максимум двадцать минут.

Он выпрямился.

— Что там?

— То, о чём ты просил сообщать сразу.

Пальцы перестали стучать по рулю. На лице ничего не дрогнуло.

— Понял.

— Быстрее. Дольше держать не смогу.

В трубке щёлкнуло. Связь оборвалась.

Скиф секунду сидел неподвижно. Потом захлопнул блокнот, бросил на соседнее сиденье и завёл машину.

Колёса коротко взвизгнули. Музыка стала громче.

Он её не выключил.

Но и не тронулся с места.

Он опустил взгляд на телефон. Пролистал журнал звонков, нашёл строчку — короткую, без имени. «Дочка».

Нажал вызов.

Гудки тянулись тяжело, будто сквозь вату. На четвёртом ответили.

— Бросай всё, — сказал Скиф. — Ты мне нужна. На старом месте. Через пять минут.

В трубке — короткий, сонный, недовольный выдох:

— И тебе доброе утро, папа… Ладно. Иду.

Он уже сбросил.

Эли посмотрела на экран — связи нет, разговор обрублен. Она закатила глаза, тяжело выдохнула, сунула телефон в карман и пошла.

Скиф убрал телефон, переключил передачу и нажал на газ.

У обочины

Через пару кварталов он резко свернул, проскочил пустую улицу и затормозил у остановки, почти не сбрасывая скорость.

Там стояла Эли. Лет шестнадцать-семнадцать. Волосы в хвост. Рюкзак на одном плече. Взгляд прокурора, который уже вынес приговор, но хочет послушать, как ты будешь оправдываться.

Скиф толкнул пассажирскую дверь.

— Эли. Садись. Быстро.

Она даже не сдвинулась. Только сложила руки на груди.

— Ну пап… Ты опять в каком-то дурдоме? Может, я лучше на автобусе? Мне с тобой страшно. И я ненавижу, когда ты вот такой.

Он не ответил.

— Скажи куда — я сама приеду. Или вообще за руль сяду.

— Вот ещё что выдумала, — коротко бросил он. — Быстро в машину. Мало времени. И без споров. Ты всё знаешь, как это работает.

— Ты же понимаешь, — пробормотала она, — если ты опять по своим делам… я не могу быть твоим подельником.

Он скривился, почти умоляюще, но без слов.

— Перестань. Какой подельник. Ты мне нужна для подстраховки — и всё.

Она посмотрела на него. Потом на машину. Потом снова на него.

Небритый. С мешками под глазами. С этой вечной полуулыбкой, которая могла значить что угодно: от «всё нормально» до «сейчас мы уже в катастрофе». Он сердито сдвинул брови, и линии татуировки на лице, как всегда, сделали выражение чуть смешным.

Эли фыркнула, открыла дверь, закинула рюкзак назад и забралась в салон.

На сиденье валялся какой-то мусор — то ли сухая трава, то ли табак, то ли ещё чёрт знает что. Она двумя пальцами смахнула это на улицу.

— Фух.

Скиф покосился, будто хотел что-то сказать, но только махнул рукой.

Эли плюхнулась на сиденье и захлопнула дверь.

— Если опять будет этот твой джаз, я выйду на ходу.

— Не ной, — сказал Скиф и дал газу. — У нас мало времени.

— На что? Чтобы успеть раньше полиции?

— Ну видишь, милая. Ты всё знаешь. Умница.

— И не нужно ко мне подлизываться. Сейчас утро, и ты меня только отвез в школу. Ты каждый раз так делаешь. Меня скоро отчислят.

— Ну, милая, ты же понимаешь: если не сделаем это — меня отчислят. И не из школы.

Она повернула голову и прищурилась.

— То есть тебе опять надо поймать духов раньше, чем туда приедут копы?

— Не духов. Мы же не в сказке. Давай меньше вопросов. Мы уже почти на месте.

— Видишь, умница. Всё понимаешь.

— Я не шучу.

— А я — да.

Машину качнуло на повороте.

— Так. Без капризов, — коротко сказал Скиф. — Готовь всё как обычно. Рюкзак — в ногах. Проверь метроном. Есть ли жидкость. Стетоскоп. И мой таймер.

Эли тяжело вздохнула, но наклонилась к рюкзаку.

— Метроном почти пустой. Долить?

— В бардачке. Только жёлтую. На сегодня хватит. Новую смесь потом попробуем.

— Хорошо, пап.

Она аккуратно долила, закрыла крышку, провернула корпус, прислушиваясь к щелчкам.

— Стетоскоп на месте. Таймер — как всегда на 5:00?

— Нет, давай попробуем на 4:59, хорошо?

— Ладно. Ставлю.

Она нажала кнопку, протянула руку:

— Давай.

Он вытянул запястье. Она застегнула ремешок, поправила корпус.

— Всё. Проверено. Только ты там… смотри на время. Не как обычно, хорошо?

— Постараюсь, — спокойно ответил он.

Эли смотрела на него ещё секунду, потом отвернулась к окну.

— Я вообще ничего не хочу знать.

— И правильно, — кивнул Скиф. — Больше знаешь — дольше споришь со мной.

Она достала из кармана наушники.

— Это была ужасная шутка.

— Зато быстрая.

Из динамиков снова полезло что-то странное, ломаное, со скрипом и стуком.

Скиф начал тихо отбивать ритм по рулю.

— Там-там-рам-рам-там-там…

Эли закатила глаза и воткнула наушники поглубже.

А он уже смотрел только вперёд.

Туда, где его точно никто не ждал.

Стройка

Он доехал на пределе.

Машина с хрипом остановилась у шлагбаума. Скиф не стал глушить двигатель — выжал сцепление, дёрнул ручник, схватил рюкзак и вышел, хлопнув дверью так, что стекло дрогнуло.

— Сиди здесь, — сказал он перед тем как выйти.

«Сижу, куда я денусь», — подумала Эли и фыркнула уже вслух.

Она хотела крикнуть что-то вроде «удачи», но поняла — он всё равно не услышит.

— Иди, иди, — тихо сказала она в сторону стройки. — У меня свой способ есть, как это все починить.

Снова надела наушники, закинула ноги на торпеду и уставилась в окно, будто происходящее её совсем не касается. Но через пару секунд всё‑таки потянулась к рюкзаку.

Музыка так и не заиграла.

Она достала оттуда толстый, мягкий том в тканевой обложке, весь в торчащих закладках — рваных, цветных, бумажных. Книга была потёртая, углы сбитые, корешок чуть разошёлся. Видно было, что её открывают часто. Слишком часто.

Эли положила её на колени, провела пальцами по обложке — коротко, почти нежно. Это была её Толстушка.

Она раскрыла книгу по закладке. Слева — текст. Справа — её собственные записи: подчёркнутые фразы, стрелки, вопросы, сердитые комментарии на полях. Она читала быстро, будто догоняла собственные мысли.

«…и выйдет человек из дома своего, и не узнает пути, по которому шёл…»

Эли фыркнула.

— Ну да, конечно, — пробормотала она себе под нос. — А вот тут я не согласна.

Она перевернула страницу. Между текстом — чистый лист, специально для записей. Она достала ручку, задержала её над бумагой, потом уверенно написала:

«Если человек не узнаёт путь — это не судьба. Это страх. И он не всегда виноват.»

Она посмотрела на написанное, прикусила губу, будто проверяя, правильно ли сформулировала.

— Вот так, — тихо сказала она. — Если ответы есть… я их найду. Хоть один. Хоть маленький. Хоть такой, который поможет ему не падать.

И снова уткнулась в текст, будто книга могла удержать её от того, что происходило за пределами машины.

— Стоять! — крикнул охранник.

Скиф не замедлил шага. На ходу протянул удостоверение, коротко бросил пару слов. Охранник побледнел, отступил в сторону и молча указал вглубь стройки.

Скиф уже бежал.

Подбегая, он увидел шатёр. Брезентовый. На четырёх стойках. Ровно посреди свежего фундамента.

«Опять этот чёртов Алхимик, — подумал Скиф. — Когда он уже уймётся?»

Вокруг — зеваки: рабочие в касках, женщина с пакетами, мужик с термосом, парень на самокате со стаканом кофе.

— Всем разойтись! — крикнул он, даже не глядя на них. — Быстро.

Он влетел в шатёр. Сзади кто-то крикнул: «Туда нельзя!» — но он не обернулся.

Шатёр

Он шагнул под полог — и шум стройки оборвался, будто кто-то осторожно прикрыл за ним дверь.

Он вошёл, будто ступил на сцену без зрителей — но туда, где спектакль вот-вот начнётся.

Потускневший жёлтый свет. Маленький столик, на нём — две чашки. Пар ещё не успел уйти. Пахло чем-то пряным, тяжёлым. На полу — ковёр.

И ещё — что-то чужое. Запах, который не должен был быть здесь.

Резкий, едкий — будто смесь дешёвого одеколона и химического растворителя. Сладковатый в начале, но с металлической, тошнотворной нотой, от которой горло само сжимается.

Скиф остановился. Вдохнул коротко — и сразу узнал. Этот запах был на складе у реки, в подвале в той деревушке, в квартире с мелом. Всегда один и тот же. Всегда слишком поздно, я прихожу.

Он сделал шаг и остановился.

Посередине шатра — дыра в полу. Кто-то вырезал аккуратно, почти хирургически. Края ровные, будто работали не топором, а скальпелем. И чисто — ни щепок, ни пыли.

Он подошёл ближе, заглянул вниз.

Там лежала женщина.

Лицо бледное, губы розовые, будто… Он не успел додумать. Во рту — бумажка. «Ну вот, опять послание, — мелькнуло в голове. — Даже читать не буду. Опять загадки. Пусть полиция голову ломает».

Вокруг — травы, цветы, маленькие свечи. На голове — венок.

Он застыл.

Мир на секунду провалился. Рука сама потянулась к груди. Пальцы нащупали маленький крестик на цепочке — тот, который он носил под рубашкой. Сжал. Подержал. Будто обнял.

— Она спит, — прошептал он. — Просто спит.

Голос чуть дрогнул на втором «просто». Он сглотнул.

Потом шагнул. Прямо в дыру. К ней.

Опустился на корточки, достал стетоскоп, подкачал раствор. Потом вынул резиновые перчатки, надел их и тщательно протёр спиртом инструмент. И уже склоняясь над ней, тихо, почти извиняясь, произнёс:

— Мне вас нужно послушать. Простите, пожалуйста.

Он начал слушать. Продвигался по телу — от головы до ног. Где-то на середине вдруг запнулся, отдёрнул руку, будто обжёгся.

— Ну где же ты? — бормотал он.

В ушах раздавалось только потрескивание. Потом оно стихло.

— Всё есть, — сказал он. — Вот он. Нашёл.

Он достал метроном и аккуратно ввёл иглу женщине в щиколотку. Второй конец закрепил у себя на запястье. Достал сигарету, поджёг её и только потом завёл механизм.

Маятник качнулся.

Он бросил взгляд на жидкость в трубках — всё шло ровно.

Поднял руку, включил таймер. Тот молчал. Скиф тихо постучал по корпусу пальцем. Через секунду прибор ожил.

Он знал: если метроном собьётся — всё кончено.

— Только не подведи… — едва слышно прошептал он.

— Должно хватить… на…все… — Он поморщился. — Должно хватить. И все.

И двинул метроном.

Началось: тик-так, тик-так.
Метроном ожил — будто в шатре забилось ещё одно сердце.
По прозрачным трубкам медленно поползла жидкость — от него, от неё — сходясь в стеклянном корпусе, где маятник отбивал такт.

И воздух будто перестал быть воздухом.

У машины

Эли услышала их ещё сквозь музыку.

Глухие, рвущие воздух сигналы полицейских машин пробились через наушники так резко, будто кто то ударил по стеклу рядом с ухом. Она дёрнулась, сняла наушники и обернулась в сторону стройки.

Шлагбаум дёрнулся вверх, не успев подняться до конца, и две машины влетели внутрь почти на полной скорости. Колёса подняли облако пыли — сухой, серой, липкой. Пыль накрыла всё вокруг, будто туман, и на секунду стройка исчезла.

Эли сжала кулаки.

Она стояла у машины, будто ждала удара. Затянула хвост потуже.

Пыль оседала долго. Минут десять — или ей так показалось. Время тянулось, как резина. Всё вокруг стояло в тишине, только редкие хлопки дверей и приглушённые голоса пробивались сквозь серую завесу.

И наконец, когда воздух стал чище, она увидела их.

Трое в форме вышли быстро, слаженно. И только тогда Эли поняла — они не просто идут. Они несут кого то.

Нет. Не несут. Тащат.

Скифа.

Он висел у них на руках, как тряпичная кукла. Голова опущена, ноги волочатся по земле.

Эли шагнула вперёд.

Когда она подошла ближе, они уже открывали заднюю дверь.

— Бил… — сказала она тихо. — Ему хуже, чем в прошлый раз?

Бил — тот, что держал Скифа под плечи, — поднял взгляд. На секунду. Этого хватило.

— Да, — сказал он коротко. — Хуже.

Он помедлил, потом спросил:

— Может, скорую вызвать?

— Нет, — сразу ответила Эли. — Он же в бешенство придёт, если узнает, что его в больницу увезли. Нам этого только не хватало.

Они закинули Скифа на заднее сиденье. Он упал лицом вниз, даже не пытаясь повернуться. Куртка в пятнах, руки дрожат, глаза закрыты.

Эли обошла машину, открыла другую дверь и аккуратно кинула его рюкзак рядом — туда, где он всегда лежал.

Потом села за руль.

Бил подошёл, постучал в стекло.

Эли провернула ручку, опуская окно.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально, — сказала она.

Она бросила короткий взгляд назад — на отца, на кровь, на его неподвижность — выдохнула и нажала на газ.

В машине.

Эли ехала молча, глядя на дорогу так, будто могла удержать её взглядом. Мысли сами лезли в голову — обрывки, куски фраз, что‑то из Толстушки, что‑то своё:

«…и не узнает пути…»«…если человек боится — это не вина…»«…хоть маленький ответ…»

Она сжала руль сильнее.

«Только бы отошёл… только бы снова поднялся…» — уже не молитва, а привычная, упрямая мысль, которую она повторяла каждый раз, когда он уходил в свои нули.

Минут через двадцать, на очередной кочке, она услышала тихий, долгожданный стон. Улыбка сама появилась на лице. Она обернулась.

Скиф открыл один глаз. Хрипло выдавил:

— Эли… мы где?

— Где-где, — фыркнула она. — «Здесь нет покаяния, здесь вечная мука». В аду, конечно. Где нам ещё быть.

Он попытался улыбнуться.

— Ну… скажи… как прошло?

— А я откуда знаю? — она пожала плечами. — Тебя как мешок закинули вместе с твоим барахлом — и всё.

— Это не барахло… — попытался он сделать злой голос, но вышло слабо.

— Эли, — он чуть повысил голос.

— Что, пап? — она тоже повысила. — Ты почему за рулём? Где мне ещё быть? Тебя что, ждать? Так можно и до вечера ждать — или вообще не дождаться.

Она чуть всхлипнула носом. Он поднял голову на звук.

— Эли… только не начинай. Я сильный. Всё будет хорошо…

— Конечно хорошо. — Иногда думаю: лучше бы ты был обычным алкашом. С ними хотя бы понятно.

Это хотя бы честно. Я бы знала, что делать и чего ждать. Она фыркнула.

— Вот у Софии папа алкаш — и что? Она хотя бы знает расписание: когда он бухой, когда буянит, когда потом добрый, как котёнок. Понятно, как с ним обращаться. А с тобой… вообще ничего не понятно.

Она снова всхлипнула, быстро вытерла нос тыльной стороной ладони.

— Так, отставить это, — прохрипел Скиф. — Скулёж и мокроту. Я сказал.

— Да сказал, — буркнула она. — А мне что делать?

Она сжала руль сильнее и надавила на газ, будто могла уехать от всего сразу.

Он попытался приподняться, но снова осел на сиденье. Эли только покачала головой, не глядя на него.

Он моргнул, пытаясь сфокусироваться.

— У тебя же прав нет…

— А это сейчас имеет значение?

Он моргнул медленно, будто пытаясь удержаться в настоящем, но взгляд уехал куда‑то мимо дороги.

Эли глянула в зеркало заднего вида. Посмотрела на него — на его растрёпанную голову, на то, как он уже сползает на бок, — и покачала головой.

— Ну конечно, — пробормотала она. — Твой таймер опять сломался, да? Из-за него и вырубился?

Скиф чуть шевельнулся, не открывая глаз.

— Да, наверное…

— Так купи себе наконец нормальный таймер, — сказала она с упрёком. — А не этот допотопный. Из какого он вообще века?

Он хрипло усмехнулся:

— Может, он и старичок, но он на пружине. Мне все эти на батарейках не нужны — они могут подвести в самый неподходящий момент.

— А этот что, лучше? — фыркнула Эли.

— Ммм… я работаю над этим, — сказал он, чуть приоткрыв глаза. — Я только из-за этого вырубился. А из-за чего ещё… я не знаю. Всегда по‑разному. Я не понимаю до конца, что происходит…

Он замолчал на секунду, потом пробормотал:

— Как странно… У неё ступни были в пыли.

— У кого? — Эли резко повернулась к нему. — Ты вообще слышишь, что я тебя спрашиваю?

— Слышу… — он провёл рукой по лицу. — Но пыль… она была от бетона. Как это возможно? Она что, сама…

Он осёкся, будто только сейчас понял, что сказал вслух.

Эли нахмурилась:

— Пап. Ты несёшь чушь.

Он снова попытался приподняться — и тут же завалился лицом в сиденье.

Эли только вздохнула:

— Лежи уже. Дойдём — разберёмся.

— Жрать охота… — пробормотал он.

— Ну да, как обычно, — отозвалась Эли. — Нет, сначала я хочу увидеть, что у меня раствор получился или нет. Там в рюкзаке должно быть.

Он открыл рюкзак, достал метроном, сел ровнее. Поболтал корпус — красновато‑серая жидкость взболталась, подняв мутный осадок.

— Ну… — протянул он. — Отлично видно. Очень близко. Осадок есть… не совсем цвет, как я ожидал, но есть с чем работать. Сырьё есть.

У него появилась слабая улыбка.

— Слышишь, Эль? Всё не зря сегодня.

— Ага, — пробурчала она. — Великая радость. Выкачивали кровь у мертвеца.

Она прищурилась:

— Ты хоть был вежлив? Всё сказал, как мы договаривались?

— Ну, Эль…

Он замялся, будто хотел что‑то добавить, но не решался.

— И если честно… там не только это, — выдохнул он.

Эли нахмурилась:

— А что там ещё?

— Я… пока не понимаю, что там ещё, — сказал он тихо. — Но что‑то есть.

Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стряхнуть остатки видения.

— Всё, теперь я точно есть хочу, — пробурчал он, будто хотел закрыть тему.

— Ну кто бы сомневался, — отозвалась Эли. — Ты всегда после этих приступов жрать хочешь.

— У тебя ведь остался обед, правда? Ты же не съела его в школе…

— Нет, папа, — она закатила глаза. — Специально для тебя берегла. С изюминкой, — сказала с ехидством.

— Отлично. И теперь позавтракаю, — обрадовался он. Он вытащил из рюкзака её контейнер и начал есть.

— Ну… это надо запить чем‑то.

— Чем‑чем, — буркнула Эли. — Как обычно. Твоей химией. Как ты её называешь… «мои страхи». Вот и запей ими.

— Фу… нет, только не сейчас. У тебя отличный обед, — пробурчал он.

Эли закатила глаза, но ничего не сказала. Потом всё‑таки потянулась к бардачку.

Она достала оттуда три маленькие пробирки с крышками — зелёную, жёлтую и красную. Пробирки тихо звякнули друг о друга, когда она вытащила их одной рукой. Не глядя, бросила ему на колени.

— Вот. Выбирай. Зелёная, жёлтая, красная. Запивай.

Он поморщился:

— Ты мне предлагаешь этим запить?

— Ну да. Ты же без этого вообще не встанешь, — сказала она, чуть пожав плечами, будто это очевидно.

Он что‑то буркнул, всё‑таки поел, запил— и почти сразу начал клевать носом, будто кто‑то выключил рубильник.

Эли глянула в зеркало заднего вида. Посмотрела на него — на его растрёпанную голову, на то, как он уже сползает на бок, — подумала о чём‑то своём и нажала на газ чуть сильнее.

Машина зарычала, будто тоже хотела домой побыстрее.