Открой глаза

Я из людей, выходящих на улицу по праздникам. Точнее, празднику:

В новогоднюю ночь выхожу на балкон, любуюсь салютами, захожу обратно писать коды.

А вот уже зарплата айтишника заставляет идти за продуктами.

Но во всё остальное время мой мир ограничивается комнатой, в которой этой ночью стало невыносимо душно.

В прямом смысле душно.

Я приоткрыл окно и лёг на кровать. Утонул в одеяле. А голова впала в центр подушки.

Глаза горели. Глаза устали. Пред ними, в полной темноте, плыли строчки кодов.

Сон же не хотел ко мне являться. Сон был маленьким трусливым котёнком, которого я успел окатить горячей чашкой кофе, чтоб не мяукал под окном.

А доктор ведь советовал с кофеем завязать, по крайней мере, если я хочу дожить до тридцати.

В попытке отвлечься, приманить сон, представлял свой мир: шкаф в дальнем углу. В нём рубашки на все случаи позора.

Стол с ноутбуком. Моя единственная компания. Порой бывает, перед включением смотришь в чёрный экран, а там пожилой дедушка с щетиной. И сразу понимаешь, это ты, парень лет двадцати восьми.

Окно над столом, раскрытое, пропускающее сквозняк.

Моя кровать. Край её неожиданно прогнулся под чьим-то весом, а тяжёлое дыхание опалило уши.

Глаза зажмурились сильнее. Биение сердца смешалось с учащённым дыханием.

— Открой глаза, — прозвучал хриплый, но такой приятный голос. Голос старшего брата. Голос первой в жизни собаки, не дожившей до моего совершеннолетия.

Рука поползла к глазам и закрыла их. Я знал: не смотря ни на что, ни при каких обстоятельствах я не должен их открывать.

— Пожалуйста, открой глаза.

Только лай собак был ему ответом.

Дыхание у самого уха на мгновение вспыхнуло. Он вздохнул.

— А я так надеялся, что меня кто-нибудь когда-нибудь увидит. Я и сам себя никогда не видел. Слишком труслив для этого.

Длинная конечность взяла одну из рук - не ту, что лежала на глазах, а ту, что была без дела.

Он прислонил её к чему-то гладкому. Рука обмякла, боясь ощущать.

— Я никогда не видел свои глаза. А ты? Как ты думаешь, какие мои глаза?

Сердце застряло в горле. Дрожащим голосом сказал:

— И-их н-нет?..

Тишина повисла на пару мгновений, а потом появился голос. Снова приятный, снова у уха:

— Нету... Возможно. Возможно, я слишком долго искал что-то взглядом. Людей, вещи, себя. В мире всегда было что-то, на что мне хотелось посмотреть. Какое-то время я был зациклен на радости. Но везде она выглядела одинаково: дорогая машина, дорогой дом, дорогая жена и дорогая собака. Подумав, что всё дело в «дороговизне», я спрятался в глубинах дома одного очень богатого старика и увидел его в петле. Весел как груша, что не скушать. Тогда я начал сомневаться в своём зрении. Ведь если счастье выглядит одинаково, то почему старик не был счастлив? И я отправился искать новые вещи, новые смыслы и эмоции. Моей второй целью была грусть. Искал её на губах людей, в глубинах чужих глаз, чужих компаний. И наконец понял её вид: опущенные уголки, прищур, указательный палец, шевеление губ у уха подруги. И всё это постоянно касалось меня. Каждый взгляд, каждое движение. Тогда я понял, как выглядит грусть и как ощущается внутри. И я пошёл искать всё новое и новое, но не находил. Постоянно, везде, каждый день, каждый год видел одну лишь грусть. И тогда я подумал: «Если зрение приносит лишь грусть, то зачем мне глаза?». В тот день я взял металлическую ложку и выскреб ею глаза.

Он завёл мою руку в странную, липкую, округлую дыру. И тогда я понял: это пустая глазница.

Пальцы задрожали.

Что-то непонятное обвило мою руку и вытащило её, а потом начало пересчитывать пальцы.

— У тебя такие красивые, тонкие пальцы. Я так хочу, чтобы у меня были такие же. Как ты думаешь, какие у меня пальцы?

— Мягкие и пушистые?..

Нечто, трогающее пальцы, обрело мягкую шерсть. Волокнами гладило мои руки, ладони.

— Думаешь? Я действительно ощущаю их мягкими. Но такие руки не могут выжить в этом мире. Они покрываются занозами, режутся об острые углы. Я всегда, прячась по подвалам, ими стараюсь открыть старые консервы. Но в итоге ничего, кроме залитого кровью пола, не получается. Через время я забыл про них, принял как данность и перестал использовать: дверную ручку поворачивал зубами, при встрече не пожимал руки. И держал их ото всех подальше, в карманах. Чтобы не ранить их и себя.

Договорив, он отпустил мои пальцы.

На мгновение я выдохнул, пока не почувствовал что-то нежное на своих ушах.

— Такие чудесные уши. И ты так долго ими слушаешь мой бред. Как думаешь, какие у меня уши?

— ...Большие?

Ответ не заставил ждать:

— Наверное... Ты прав. С большими ушами слышится многое. А я слышу всё. К примеру, твоё сердцебиение. Оно колотится так же быстро, как и человек, что колотил в дверь старого сарая. Он первый и единственный, кто вообще видел меня. Но человек всегда разговаривал с другими. Не было и дня, когда он мог посидеть в одиночестве. Этот парень постоянно стоял в окружении толпы. Я слышал каждую их шутку, каждый разговор, но не решался вставить слово. Только слушал и смотрел, слушал и смотрел. А под вечер, когда я приходил к нему, он спал. И мне оставалось слушать его ровное дыхание. В один момент я устал слушать и отнёс его в сарай. Сразу после этого он проснулся. Там, снаружи сарая, запер дверь. И каждую ночь приходил слушать его рваные шаги, резкие стуки в дверь, всхлипывания, пока всё не утихло.

Слушая рассказ, я боялся представить, куда он меня запрёт, если уж открою глаза.

Нежные прикосновения добрались до губ.

Горячее дыхание опалило их.

— Знаешь, мне нравится, как люди улыбаются.

Оно приподняло уголки:

— Как думаешь, я могу улыбаться? Как выглядит мой рот?

— Как змеиный?

Длинный язык прошёлся по моей искусственной улыбке.

— Ты прав. Мне недоступны нормальные рты. Мой рот создан только для шипения. Ты видел уличных котов? Они шипят друг на друга, вздымают дыбом шерсть, лишь стоит кому-то посягнуть на их территорию. Также и я. Нашёл место обитания и начал крутиться у ног людей. Никто меня не замечал, я мог ползать где угодно, шипеть на кого угодно. А стоило кому-то противному появиться на пути, наступить на мой хвост или схватить меня, я сразу же подползал к кому-то и шипел на ухо. На следующий день «противных» объявляли изгоями.

Оно отползло от меня, но по-прежнему приминало кровать у самого края.

И шипело:

— Пожалуйста, открой глаза. Я давно набирался смелости показаться. Только сегодня поверил в то, что кто-то не испугается меня так, как я сам себя боюсь.

Я помотал головой.

— Ты откроешь глаза?

Я зажмурился сильнее.

Что-то мягкое поползло к моим глазам, а голос с оттенком металла:

— А я ведь просил. По хорошему.

Мягкость прислонилась к глазным яблокам. Она успокаивала. Поглаживала. И вырвала глаза.

Комната наполнилась криком.

— Чтобы я тебе не рассказывал, как бы не изливал свою душу, ты даже не вступал в нормальный диалог. Ты отвечал так, будто хотел избавиться от назойливой мухи. И даже так, когда единственное, что я желал - это открытые глаза, они лишь жмурились сильнее.

Дыхание, уже без шипения, снова опалило ухо:

— А самое главное, что ты описал не меня, а себя. Это ты настолько боишься видеть этот мир, что не жалеешь свои глаза.

Пока я вжимался в кровать, стискивая зубы от боли, оно положило горячие шарики в руку и сказало:

— Потрогай. Они говорят.

И продолжил:

— И это ты, и твои пальцы настолько нежные, что, боясь как-либо пораниться, ты спрятался в своей комнате. И это ты слышишь абсолютно всё, но ничего не говоришь. И это ты ползаешь внизу и шипишь на всех и про всех, лишь бы тебе не мешали.

***

А если бы парень открыл глаза? Монстр бы испугался и исчез.