Открытие Красного Дома

Да уж…

Как и многие другие истории, эта началась с девчонки. Хотелось бы надеяться, что девчонкой она и закончится, но, так как предвидение не входит в перечень моих талантов, это — лишь пустая надежда, а не прогноз.

Девчонку звали Женька Краснова. Она училась классом младше, жила в соседнем подъезде, любила клубничное мороженное и фильмы с Лиамом Нисоном.

Когда шел дождь, Женька носила ярко-фиолетовый дождевик и желтые резиновые сапоги. Когда становилось слишком холодно для долгих прогулок, она назначала мне свидания в местном краеведческом музее. Когда отец наорал на меня при ней, она набросилась на него, как бешеная кошка.

Я мог бы рассказывать о ней часами, но ограничусь только самым важным.

Женька изо всех сил старалась казаться такой, как все, чтобы эти «все» не догадались, как сильно она от них отличается. Получалось у нее, если честно, так себе.

В последний раз я видел Женьку в школе. Она сидела в школьной столовке, была окружена подругами и выглядела вполне счастливой. На ней был зеленый свитер, который делал ее похожей на эльфа (настоящего, лесного эльфа, а не одного из этих пижонов из «Властелина Колец»), и который днем позже полицейские нашли на выезде из города, брошенным у дорожного знака.

Я так и не успел извиниться.

Ссорясь с кем-то близким, представьте на минуту, что это ваш последний разговор. Вам все еще будет важно, смотреть вместе корейскую мелодраму или фильм про зомби? Выбор между роллами и пиццей все еще будет занимать все ваши мысли? Просьба прочитать исписанную вдоль и поперек тетрадку все еще будет казаться вам попыткой завладеть всем вашим временем без остатка?

— Ты — идиот, Барт, — сказала Женька накануне того, последнего раза, и была совершенно права.

Я — идиот.

Был март. Было холодно и сыро. Я замерз, устал и ждал Женьку, которая именно в тот вечер почему-то задерживалась дольше обычного. С козырька ее подъезда мне накапало за воротник. Старушка, живущая на первом этаже, подмигнула мне в приоткрытое окно и назвала «Ромео», а сердитый стариковский голос, который донесся из глубины квартиры, напророчил нашим родителям скорых внуков. Говоря о родителях: телефон в моем кармане разрывался от звонков.

Мама. Мама. Мама. Отец. Дарька. Отец. Отец. Отец.

Я не глядя на экран мог различить их по рисунку вибрации.

Отец. Отец. Отец…

Тишина.

От мыслей о том, что меня ждет дома, я покрылся холодным потом, но поста своего все равно не покинул. Правда, как выяснилось позже, вовсе не из желания непременно увидеть Женьку, а из необходимости, не знаю… Высказать ей свое недовольство?

Подъездная дверь, наконец, заверещала и открылась. Женька, взъерошенная, одетая в пижаму и тапочки, поманила меня за собой, и я пошел за ней. Под лестницу. Все мои светлые и горячие воспоминания об этом темном, уютном закутке, навеки измазаны грязью той последней нашей ссоры.

— Дописала, представляешь! Смогла! — взволнованно прошептала Женька.

На место моего собственного, родного, часами взращиваемого раздражения, без всякого на то разрешения, пришла вдруг волна чужого, Женькиного, восторга. Такое со мной бывало и раньше, но так сильно — никогда. Пришлось приложить некоторые волевые усилия, чтобы в потоке ее эмоций найти те, что зародились в моем организме. Гнев оказался самым ярким, и я за него ухватился, как за спасательный круг:

— Ты издеваешься? Я тут почти два часа торчу! Замерз, как… А ты, значит, писюльки свои дописывала? Мне папаша обзвонился… Ты вообще о ком-нибудь кроме себя думаешь?!

Она думала. Конечно, она думала.

Если бы нет — я бы вам тут сейчас душу не изливал.

— Барти, ну пожалуйста, ну не злись, — взмолилась она. — Это важно ты даже представить себе не можешь как. Вот! Ты должен прочитать, когда…

В мою руку втиснулась ее тетрадка. Даже в темноте я опознал этот хорошо знакомый мне предмет. Еще за день до того разговора я руку бы отдал за то, чтобы заглянуть под отвратную розово-кроликовую обложку хоть одним глазком, но не тогда… Тогда я просто разжал пальцы, и тетрадка упала на бетон.

— Барт? — Женька рассеянно посмотрела под ноги. — Барт, ты что? Уронил?

— Выбросил, — сказал я. — Вот как ты — мое время.

— Барт… — она присела на корточки и, задевая то и дело мои ноги, принялась шарить по полу. — Ты — идиот, Барт. Какой же идиот!

Я переступил через нее и вышел сначала из-под лестницы, а потом и из подъезда.

Дверь за моей спиной не грюкнула, и я оглянулся.

Она стояла там. На мокром асфальте, на сквозняке. В тапочках и пижаме.

И тянула ко мне чертову тетрадку.

— Домой иди, дура, простынешь! — рыкнул я.

— Возьми, пожалуйста, — голос у нее дрожал. От холода или обиды, я предпочел не задумываться.

— Жень…

— Барт, возьми! Возьми, или поссоримся!

У Женьки были зеленые глаза и волнистые рыжие волосы, которые она редко собирала в хвост. На носу у нее была россыпь веснушек, а над левой бровью — белый шрамик от неудачного пирсинга.

Я молча развернулся к ней спиной и, не оглядываясь, пошел к своему подъезду.

Она меня больше не позвала.

На следующее утро тетрадка оказалась в моем почтовом ящике, упакованная в самодельный конверт. Я не поленился подняться обратно домой и засунуть этот непрошеный подарок в самый нижний ящик стола.

В школьной столовой я смотрел на Женьку и ломал голову над извинительной речью, планировал подкараулить ее после уроков. План не сложился. Из дверей школы Женька так и не вышла. Я выловил из толпы одну из ее одноклассниц и узнал, что последний урок Женька прогуляла.

Засунув свою гордость поглубже, я направился к ней домой.

Дверь мне открыла Женькина мама. В слезах.

Конечно, меня допрашивали.

Когда виделись? О чем говорили? Из-за чего ссорились? Что у нее было на уме? Не намекала ли на то, что собирается сбежать?

Конечно, я отвечал. Сегодня в столовой. Не успели поговорить. Да так, больше по мелочам. Как у всех: школа, будущее, новый сезон «Ходячих». Если и намекала, я не замечал. Туповат, знаете ли. Можно мне домой? Мой папа, заместитель мэра, заждался к ужину. Он с радостью ответит на все ваши вопросы. Приемные часы: с двух до трех, каждый пятый четверг каждого нечетного месяца.

Следователи меня презирали. Женькины родители винили. Сам себя я страшно жалел.

В школе кто-то пустил слух, кто Женька от меня залетела, а я отказался признавать ответственность. Были и те, кто считал, что мой папаша подключил свои темные связи, чтобы устранить Женьку, потому что она не вписывалась в его планы на мою жизнь.

Дарька спрашивала, когда Женька снова придет с ней почитать.

Моя мама вздыхала и гладила меня по голове, пока отец не видел.

А отец…

В день нашей с Женькой ссоры он впервые ударил меня по-мужски. Кулаком. Куда-то в район солнечного сплетения. Пока я корчился у него в ногах, задыхаясь от боли, он рассказывал сидящей рядом Дарьке как важно брать трубку сразу же, если звонит папа. Ведь папа беспокоится за своих детей и расстраивается, когда они ведут себя плохо. Ему вовсе не хочется наказывать ее старшего братика, но он должен. Потому что, если он не накажет, то накажут другие. Большие плохие дяди придут и накажут всех. И ее, Дарьку, в том числе.

— Ей не шесть лет, урод. Кого ты пытаешься обмануть? — прохрипел я с пола.

Второй его удар меня вырубил.

Конверт с Женькиной тетрадкой лежал в нижнем ящике моего стола почти два месяца, прежде чем я снова взял его в руки и ознакомился, наконец, с содержимым.

За это время многое произошло.

Женькино дело успело уйти в разряд висяков.

Дарьке исполнилось тринадцать. Мой единственный друг, Васька, выиграл городскую олимпиаду по физике, а его мама снова вышла замуж. По этому случаю Васька спер со свадебного стола бутылку крепленого вина, и мы распили ее на чердаке их крошечного, больше похожего на трансформаторную будку, дома. Васька радовался за маму, я снова жалел себя и неистово ему завидовал. Отец избил меня за пьянство, я в отместку как следует постарался, чтобы меня стошнило ему на ботинки, и преуспел.

Женьку я к тому времени уже забыл.

Пытаться отследить процесс наведенного забывания невозможно. Всплывают только отдельные моменты. Вот я сижу и удаляю с телефона фото. Что за фото? Кто на них? В памяти белое пятно. Вот я нахожу среди своих вещей шарфик с миньонами и без раздумий отправляю его в мусорную корзину. Вот я встречаю в магазине у дома женщину, здороваюсь на автомате, называю по имени, но почему-то не могу вспомнить откуда мы знакомы. У нее на лице вижу отражение своей собственной озадаченности. Мы таращимся друг на друга не меньше минуты, прежде чем она бодро восклицает:

— Боря? Бориса Ивановича сын? Как ты вырос! Скоро папу догонишь!

— Ага, стараюсь, Маргарита Сергеевна. Вам сумку помочь донести?

— Да что там, в той сумке? Мелочевка. Мне одной-то много не надо.

Женькин папа умер от инфаркта через неделю после того, как его дочь ушла из дома и не вернулась. Я знал об этом. Своими глазами видел, как его на каталке вывозили из подъезда и упаковывали в машину скорой помощи, а потом просто забыл.

— А ваш муж…

— Так уж и сорок дней прошло, Боря. Как время летит…

— Ага, наверное… — имя стирается из памяти в режиме реального времени. Кто эта тетка? Чего она пристала со своими днями? Соседка вроде, или нет? Лицо-то знакомое… — Ну, я пойду. Дома ждут.

— Иди, Боря, иди…

Время наполненное ожиданием неизвестно чего превратилось из одной цельной прямой в целую кучу хаотично разбросанных точек. Я обнаруживал себя то в одной, то в другой, совершенно не понимая, как именно преодолел отрезок, расположенный между ними.

Я ходил в школу, сидел за учебниками и даже выправился по паре предметов. Проводил время с Васькой и его сестрами. Научил Дарьку кататься на велике. Ощущение, что я что-то потерял — или забыл сделать — преследовало меня неотступно. По ночам я часами пялился в потолок, разбирал прошедший день по минутам, и пытался понять, чего же в нем не хватало. Куда я раньше тратил такое количество свободного времени? За окном шумели машины, ворочалась за стенкой Дарька, которую мучили плохие сны. Шаркал тапками отец в гостиной, его тоже мучила бессонница. Иногда звучал хрипловатый со сна голос матери, иногда включался телевизор.

Однажды я встал среди ночи, чтобы попить и обнаружил отца сидящим на диване и глядящим в темный экран. Отец выглядел старым, слабым и почему-то напуганным. Я прокрался мимо него в кухню, опустошил стакан с водой и, так же крадучись, вернулся обратно. Он даже не повернул головы.

За завтраком другого дня мама объявила, что скоро им с отцом придется уехать на некоторое время. Ничего подозрительного. Такое бывало и раньше.

Я просто кивнул и принялся дальше ковыряться в тарелке с омлетом.

Дарька задавала вопросы. Мама отвечала что-то уклончивое. Отец пил третью, наверное, чашку кофе. Утро не отличалось от десятков таких же, пока мама не сказала:

— Тебе, наверное, нужны деньги на подарок? Я переведу на твою карточку.

Над столом повисла тишина. Я понял, что обращалась она именно ко мне, и поднял глаза от тарелки.

Видели эти фильмы про японских гейш? Они мазали лица белилами, чтобы кожа выглядела как фарфор. Мама была такая же белая, как они. Кружка в ее руке тряслась так сильно, что чай переливался через край.

— Я, наверное, ошиблась, милый, — она улыбнулась трясущимися губами. — Перепутала записи. У тебя ведь нет друзей, которые родились в апреле?

Женька родилась тридцатого. На прошлый день рождения я дарил ей цветы и билеты на спектакль, который шел в областном центре. Она ходила с мамой, потому что мне отец запретил уезжать из города.

Ничего из этого я не помнил.

— У Васьки в сентябре, — спокойно сказал я. — А его домашние… Если у кого-то из них будет, я справлюсь и карманными.

Отец поставил кружку с кофе на стол. Звякнуло блюдце. Мама прошептала:

— Это невыносимо…

Я почувствовал ее боль, словно она была моей собственной. Мама жалела меня, как жалеют безнадежно больных, обреченных. Словно жить мне оставалось всего ничего, да и в этот невеликий срок меня ждут только страдания.

— Все нормально, мам, — выдавил я. — Все будет хорошо.

Дарька ни с того ни с сего расплакалась.

Время двигалось рывками. То ускорялось до шума в ушах, то вовсе останавливалось.

Сразу после майских праздников к нам в класс перевелась, неизвестно откуда, новенькая. Девочка с розовыми волосами и глазами цвета летнего неба.

Кира.

Васька вдруг решил, что мы из-за нее непременно поссоримся, и торжественно поклялся не встревать в наши предполагаемые отношения. Я, не менее торжественно, дал такую же клятву, и в тот же день впервые подрался на заднем дворе школы. Кира была не при чем. Огрызок, который все перемены донимал ее нелепыми ухаживаниями, был не при чем. Даня Протасов, который бросил в меня бессмысленное оскорбление, был не при чем.

Дело было во мне и только во мне.

Я сделал и Огрызка и Даньку, хотя победа досталась мне нелегко. Отец приехал в школу. За закрытыми дверями директорского кабинета прошла долгая и неприятная беседа. Меня оставили «на карандаше» без далеко идущих последствий.

Секретарша директора сказала:

— Мальчика можно понять, ему приходится так тяжело.

Я сплюнул кровь на дорогущий ковер в приемной.

Дома отец ко мне даже не прикоснулся, а мама сама обработала ссадины. На следующий день я пришел в школу весь иссиня-фиолетовый, помятый и злой. Васька снизошел до комментария:

— Ты всегда был со странностями, но сейчас…

Я ударил лучшего друга. Единственного друга.

И остался совсем один.

Вместо привычного маршрута от школы до остановки на Проспекте, с которой Васька уезжал в свою загородную тьмутаракань, я стал ходить в парк и часто засиживался в нем до самого комендантского часа.

В этом парке Женька меня впервые поцеловала. Мы ели мороженное, давали имена голубям. Из рекламного флаера я сделал кораблик и запустил его в фонтан. Женька встала на носочки и чмокнула меня в губы.

Дыра, которая осталась на месте этих воспоминаний, сводила меня с ума.

Кира появилась словно из ниоткуда.

— Итоговое сочинение, — сказала она, без приглашения усаживаясь на мою скамейку. — О чем будешь писать?

У нее на рюкзаке был значок в виде вампирских клыков. Запястья она скрывала под широкими браслетами. Мы едва перекинулись парой фраз в школе, но вот — она здесь и задает идиотские вопросы.

— Тащилась за мной через весь город, чтобы поговорить об этом? — уточнил я.

Она смерила меня взглядом:

— Меня отсюда заберут. Скоро. Так, о чем?

— Не знаю, а о чем нужно?

— Тема «Чего я жду от завтрашнего дня». Чего ты ждешь?

— Что ты отвалишь?

Кира скорчила рожу:

— И что она такого в тебе нашла, понять не могу. Хамло и неудачник, хотя и симпатичный.

Я отвернулся:

— Кем бы она ни была, можешь передать, что я не заинтересован.

— Это заметно, — хмыкнула Кира, и тут же, сменив тон, добавила: — О, это за мной.

Мужик был просто огромный. Невероятно огромный. Нависая над нами он заслонил собой небо. У него были красные щеки и красный же, похожий на клюв хищной птицы, нос. Жидкие светлые волосы он зачесал назад, а в бороду вплел несколько бусин. Я с трудом отвел взгляд. Хорошие мальчики не таращатся на незнакомцев.

— Ты — Барт? — спросил он у меня.

Голос у него был гулкий, как будто доносился со дна колодца.

— Боря, — поправил я.

— Это он, — встряла Кира. — Мозги зачищены так, что крыша едет.

— Посмотрим, — кивнул мужик и вдруг положил свою гигантскую лапищу мне на голову. У меня тут же поплыло зрение, зашумело в ушах.

Я вытерпел всего пару секунд, а потом вывернулся. Вскочил со скамейки, заорал:

— Охренел совсем?!

Кира хихикнула. Мужик остался убийственно серьезен.

— Иди домой, открой нижний ящик своего стола. Тот, где ты хранишь старые тетради. Открой, и найди там конверт из коричневой бумаги. Дальше, думаю, сам разберешься, — сказал он учительским тоном.

Я сделал, как он велел. Не в тот же день, не на следующий, но сделал. Просто, чтобы доказать самому себе, что не испугался.

Коричневый, мятый, склеенный наспех из упаковки от подарка, весь в мультяшных плюшевых медведях, надорванный торопливой рукой подростка, жалеющего о недавней ссоре, конверт был именно там, где сказал тот мужик. В нижнем ящике стола, под стопкой тетрадей, журналов и россыпью неиспользованных стикеров.

Конечно, я посмотрел, что внутри.

Конечно, я нашел там розовую тетрадь с кроликом.

Конечно, я увидел написанные незнакомым мне почерком слова:

«Когда ты прочтешь это, меня уже не будет рядом. Ты даже помнить меня уже не будешь. Ласлав напугал тебя до чертиков? Это поэтому у тебя такой ошалелый вид? Готовься, Барт, дальше — больше. Ты должен уяснить одну вещь. Город, в котором ты живешь, принадлежит не людям. Другие, гораздо более могущественные существа управляют вашими жизнями. Они называют себя Красный Дом, но я — для ясности — зову их просто вампирами, кровососами, упырями…»

Конечно, я все вспомнил.

Женька писала интересно. Сложись все иначе, из нее мог бы получиться неплохой фантаст.

«Город гордится своими нулями, — прочитал я. — Нулевая преступность. Нулевая безработица. Нулевая толерантность к алкоголикам, наркоманам и прочим маргиналам. Нулевой отток мозгов и рабочих рук. Нулевой процент абортов. Город выносит на всеобщее обозрение те нули, что работают на пользу имиджу, и скрывает те, что могут ему навредить. Нулевой вклад в науку или искусство. Нулевая выживаемость людей с заболеваниями крови. Нулевая вероятность того, что уровень достатка позволит кому-то из жителей выехать дальше пригорода дольше чем на неделю. Кстати, Барт, примерно за месяц наведенный упырями морок рассеивается сам собой, так что если решишь сбежать… Ну, ты меня понял.»

Скользя взглядом по страницам я чувствовал, как на затылке у меня шевелятся волосы. Знания и явления, с которыми я вырос и которые во многом определяли меня самого, она выставляла в самом неприглядном свете.

«Комендантский час. Каждый в городе точно знает, что после одиннадцати вечера нельзя выходить на улицу. Ни в коем случае. Ни за что на свете. Почему? Таковы правила. Кто их придумал? Не задавай глупых вопросов!»

Мне было шестнадцать, чтоб вы знали. В этом возрасте просто положено шляться по ночам, пить пиво на скамейке во дворе, оставаться на ночевки у друзей. Ничего из это я никогда не делал. Понятие собственного дома, как единственно правильного местонахождения в темное время суток, въелось в мою подкорку настолько глубоко, что необходимость соблюдения комендантского часа не вызывала даже намека на бунт.

Мы все так живем.

Ну, почти все.

«Не меньше двух детей в семье. В каждой. Даже в тех, что балансируют на грани нищеты».

У нас больше чем полгорода на этой грани. Живут, крутятся, как могут. Утешают себя тем, что мало кто справляется лучше.

Вскоре после свадьбы Васькины мама и отчим задумались о пополнении семейства. Не о ремонте дома, не о покупке машины. Им обоим за сорок, но они планируют завести еще одного ребенка в добавок к уже имеющимся трем. На семейном совете вопрос был обсужден и одобрен абсолютным большинством голосов.

— Не жили богато, нечего и начинать. А вдруг брата заделают? Хорошо же! — поделился со мной Васька, который, по идее, должен был прийти в ужас от перспективы заполучить в соседи вечно орущего младенца.

У меня есть сестра.

У Женьки был старший брат, с которым очень давно случилось что-то очень плохое, и она осталась единственным ребенком.

«Номинальность власти. У тебя отец в администрации, мне ли тебе рассказывать? Укажу только на то, что он — очень вероятно — в курсе многих аспектов того, от чего у тебя, Барт, сейчас глаза на лоб полезут».

Об этом я предпочел до поры до времени не задумываться.

«Ограничение присутствия элементов извне. Мы с тобой говорили об этом, ты помнишь? По местным каналам крутят дорогие зарубежные новинки. Сериалы и мультфильмы, музыкальные клипы и сводки новостей в пересказе местных СМИ. Ни одного источника достоверной информации о том, как живет остальная страна. Ничего, с чем можно было бы сравнить свое существование не делая скидку на фантастическое допущение. Социальные сети? Местные. Интернет? Ограниченный список сайтов. Федеральные торговые сети? Забудьте о „Пятерочке“, у вас есть „Городок“!»

Что за «Пятерочка» я тогда понятия не имел, но в «Городках» у нас закупались все без исключения. Мои знакомые, знакомые моих знакомых и их знакомые, наверняка, тоже.

Женька отмечала такие детали, на которые я сам никогда не обратил бы внимания. Нельзя понять, чего тебе не хватает, если ты даже не догадываешься о том, что тебе этого не хватает. Сложно? На третьей странице у меня уже раскалывалась голова.

«…И при всем при этом шикарная городская больница, роддом оборудованный по последнему слову техники, бассейны в каждой школе, натуральные продукты в каждом холодильнике. Все сделано для того, чтобы скот хорошо питался, не болел и не разбегался. А наша донорская программа? Что о ней думаешь, Грин? Ради нее весь сыр-бор, представляешь?»

Донорская программа.

Я знал, что как только мне стукнет восемнадцать, я пойду на первую сдачу крови и буду повторять это действо каждые два месяца, на протяжении всей жизни.

В этом не было ничего необычного. Все так делали. Это была рутина такая же привычная, как оплата квитанций.

Я произвел немудреные подсчеты.

Население нашего города, около ста тысяч… Допустим, половина из них сдают кровь регулярно… Шесть литров крови в год с одного человека… Триста тысяч — с города…

Не будь я так зол, я бы восхитился.

Звучит странно, но вспомнить — это одно дело, а вот удержать воспоминание — совсем другое. Минутное озарение стирается из памяти, как сон, стоит только расфокусировать внимание.

— Что читаешь? — спросила Дарька, просунув голову в дверной проем.

— Да, ничего… — стоило мне отвести взгляд от страниц, как голову заволокло туманом. — А тебе чего? Хочешь, пойдем погуляем? Пара часов еще есть.

— Хочу, — кивнула он.

Я бросил Женькину тетрадку на кровать и вышел из комнаты. Сводил Дарьку в кафе, купил ей журнал с принцессами, рассказал какую-то глупую историю. Она крепко держала меня за руку и хихикала именно там, где нужно. Домой мы вернулись без четверти одиннадцать, выслушали причитания матери и ругань отца, и разошлись по своим углам.

На моей кровати лежала незнакомая мне тетрадь с кроликом на обложке. Я решил, что ее забыла Дарька и хотел отложить, чтобы отдать утром, но из чистого любопытства заглянул под обложку.

И испытал шок.

Без преувеличений, меня затрясло так, что зуб на зуб не попадал.

Я пролистал уже прочитанные страницы. Как можно было вот так взять и забыть то, что осознал несколько часов назад?

Если и были у меня какие-то сомнения в правдивости Женькиных заявлений, то теперь они рассеялись. Упыри не упыри, а с головой у меня определенно творилось что-то неладное. Это что получается? Чтобы помнить, мне придется ходить уткнувшись носом в тетрадку? Не может быть, чтобы Женька об этом не упомянула!

Я принялся шуршать листами, выбирая отрывки наугад.

«У каждого из таких „особенных“ есть какая-то уникальная черта, которая с перерождением в упыря усиливается. Так Красный Дом нас отбирает… Пополняется…»

«Упыри придают большое значение семьям…»

«Красный Дом древнее, чем большая часть известных нам религий…»

«Помни, ты можешь сбежать. Можешь даже спасти Дашу и Васю, если уведешь их с собой. А остальные…»

Нашел!

«Как бороться с мороком в границах города, я не знаю, но ты точно найдешь решение… Это я вижу очень четко…»

Спасибо, Женя, за веру в мои способности, но подробная инструкция пришлась бы гораздо более кстати.

В ту ночь я почти не спал. Экспериментировал до черных точек в глазах. Искал намеки, информацию, подсказки, которые Женька могла оставить, сама того не осознавая. Под утро выдохся и выключился, но успел все-таки подстраховаться. Не придумал ничего умнее, чем продырявить обложку и вставленным через отверстие шнурком привязать тетрадь к себе. Еще и нацарапал на обложке маркером:

«Прочти, как только проснешься».

Следующий день начался с новой порции осознания хрупкости моей памяти.

Еще одну я получил после завтрака, и еще одну перед выходом из дома.

Каждый раз мне казалось, что вот теперь-то я точно все уяснил и наверняка не забуду, и каждый раз снова все забывал.

На уроки в школу явился в моем лице чистый лист, даже не подозревающий и том, что с его городом, да и со всем его существованием тоже, что-то не так.

Кира таращилась на меня так, словно я должен ей немалую сумму денег. Когда я осведомился, в чем причина такого внимания, она лишь пробурчала:

— Неудачник, — и отвернулась.

От нее явно повеяло страшным разочарованием.

Васька обрил голову. Огрызок стебался над ним весь день, а я не встревал. Чувствовал, что сделаю только хуже.

На литературе Иванна — еще не старая, но жутко занудная дама — в сотый, наверное, раз напомнила про итоговое сочинение.

— Попробуйте написать его дома. Поставьте таймер, определитесь с общей идеей, и работайте. Не нужно заучивать текст, даже если он покажется вам идеальным. Знать с какой стороны подойти к тезису — это уже половина дела. Не загоняйте себя в рамки, размышляйте прямо на бумаге. Сочетание умственной работы и физической памяти творит чудеса! Ищите свой собственный стиль работы и найдете целые горы золота, о существовании которого вы даже не подозревали!

Кира, которая сидела в первом ряду, развернулась на месте и поймала мой взгляд:

— Пиши! — прочитал я по ее губам, и, артикулируя изо всех сил, ответил:

— Пошла на ***!

Хотел добавить еще: «Ты и тот жуткий бугай, которому нравится трогать других людей без разрешения», но не успел.

Иванна выгнала меня из класса и велела отправляться к директору.

Я пошел в парк.

Моя любимая скамейка оказалась занята. Единственная во всем парке.

Старуха, которая сидела на моем обычном месте, была дряхла, наверняка, слепа и в общем и целом выглядела так словно умерла пару дней назад.

В нашем городе не так много стариков, если вы понимаете о чем я. Не пытаюсь сказать, что все умирают, как только достигают определенного возраста, но людей за семьдесят можно по пальцам пересчитать, а тех кто старше и подавно. Потому старуха и привлекла мое внимание.

Она не была одна. Два парня стояли неподалеку. У одного через плечо была перекинута выцветшая хозяйственная сумка, а второй держал подмышкой увесистый даже на вид костыль. Внуки?

Я занял наблюдательный пост неподалеку.

Помимо прочего старуха была, видимо, еще и глуховата. Парни говорили чуть громче, чем того требовала тишина парка.

— Посидите здесь, Мама, — сказал парень с костылем. — Здесь можно отдохнуть и подождать.

— Не волнуйтесь, Мама, — сказал тот, у которого была сумка. — Скоро приедет Каспер. Он уже в пути.

— Много глаз, — проскрипела старуха. — Тяжело.

— Здесь никого, — Костыль огляделся и увидел меня. — Почти никого, это не страшно. Главное, не волнуйтесь.

— Да, Мама, — Сумка сердито зыркнул в мою сторону. — Что там за глаза? Так, глазенки. Они и не поймут… Отдохните.

— Милый мальчик, — старуха погладила Сумку по рукаву, и потянулась к Костылю. — И ты — милый мальчик. Оба получите награду за старания.

Они оба были едва ли намного старше меня. Почему они звали ее Мамой? Так принято? У меня не было ни бабушек, ни дедушек. У тех, с кем я общался более-менее близко их не было тоже. Правила поведения в таких обстоятельствах были мне совершенно не знакомы, но выглядело это все равно дико. Может у нее не все в порядке с головой и она принимает ребят за сыновей? О таком я слышал.

Я отвлекся от старухи и ее сопровождающих, чтобы порыться в рюкзаке. Где-то там у меня была запрятана пачка печенья.

А это еще что?

Среди учебников я наткнулся на розовую тетрадь…

Сейчас это вспоминается как непрекращающийся ночной кошмар.

Ощущение собственного бессилия с каждым новым открытием Женькиного подарка становилось все ярче. Как бы ни старался я выбраться из-под власти морока, снова тонул в нем. Я заучивал целые предложения, но они выветривались из головы через секунду после того, как тетрадка пропадала из моего поля зрения. Я мгновенно забывал все, что узнавал читая исписанные листы, но стоило мне вернуться к чтению, как знание снова обрушивалось на меня приводящим в смятение водопадом. Я читал и перечитывал, и, пусть ненадолго, многое становилось мне ясным.

Поведение Киры в том числе.

Будь у меня ее номер, я мог бы ей позвонить. Помни я в школе о том, что мне нужен ее номер, я мог бы спросить его. А вот это была идея!

Я выудил из кармана телефон и открыл приложение для напоминаний.

Так, что я хотел записать?

И что это за тетрадь у меня в руках?

Все продолжало идти по кругу.

Ладно. Ладно. Ладно.

Жизнь, в которой нет опасностей и приключений, делает вас туповатым. Жизнь, в которой нет бунта и недовольства, делает вас слабым. Жизнь, в которой вся происходящая с вами дрянь воспринимается как норма, делает вас безвольным.

К тому времени, как я догадался записать напоминание на тыльной стороне собственной ладони, и старуха и ее ребятишки уже освободили скамейку.

Я поспешил пересесть.

А это что у меня на руке написано? Когда успел…

«Спросить у Киры ее номер телефона».

Зачем он мне?

И что это за…

Я разрыдался.

Мне было шестнадцать, напоминаю, и я понятия не имел, как справляться с трудностями. Даже тот факт, что с ними нужно справляться, ставил меня в тупик.

Я написал рядом с первой напоминалкой вторую:

«Ты вспомнишь потом, зачем».

На второй руке, спустя еще несколько минут, красовалось:

«Верь надписям!».

Мне казалось, что я нашел если не решение, то его подобие.

Вечером мать устроила мне разнос за грязные руки. Отец приказал прекратить его позорить и пообещал за очередной звонок из школы выбить из меня всю дурь.

Перед сном я исписал себе все предплечья, потому что их было не видно под рукавами рубашки.

Утром все началось по-новой.

Женькину тетрадь я запихал за ремень джинсов. Было страшно неудобно, но это не мешало мне постоянно забывать о том, что это и зачем оно там лежит.

Я весь издергался еще по дороге, сдался и переложил ее обратно в рюкзак, и, конечно, тут же о ней забыл.

Кира часто опаздывала, но я ждал. Не скажу, что терпеливо, но старательно. Несколько раз забывал кого жду и зачем, и направлялся ко входу в школу. Когда вытягивал руку, чтобы открыть дверь, из-под рукава выглядывала надпись: «Дождись Киру! Она знает зачем!», и возвращался обратно. На меня косились. Надо мной смеялись.

Учителя качали головами, подозревая, очевидно, подростковую романтическую трагедию.

Когда Кира, наконец, показалась на границе школьного двора, я чувствовал себя выжатым досуха.

— Ты что-то знаешь, — сказал я, поравнявшись с ней.

Она жевала жвачку, а ее глаза были подведены ярко-розовым. При взгляде на ее лицо создавалось впечатление, что она не спала пару ночей, или очень долго плакала.

— Знаю, — она не стала отпираться, — но тебе от этого толку не будет.

— Что ты знаешь?

— У тебя проблемы с памятью? Кто-то пишет тебе записки твоим же почерком? Или… — она схватила меня за локоть и принялась засучивать рукав. На руке букв оказалось побольше чем на некоторых досках объявлений. — Или ты пишешь на себе, но так чтобы никто не видел. Проблема в том, что если никто не видит, то и ты не видишь, да?

— Откуда ты знаешь?

— Прошла через это.

— И как справилась?

Кира зло посмотрела на меня и сдвинула браслеты на запястье. Я увидел мелко выведенное: «Не забудь принять лекарство! 6,10,14,18,22,2!»

— Кто тебе сказал, что я справилась?

— Какое лекарство?

— Тебе его нельзя.

— Какое лекарство?! — заорал я.

Мы стояли уставившись друг на друга очень долго. Гораздо дольше, чем это могло показаться приличным. Наконец, Кира вытащила из кармана телефон:

— Диктуй номер.

Я сделал, что было сказано. Она в ответ продиктовала свой набор цифр.

— Запиши так, чтобы ты обязательно взял трубку, когда я позвоню.

Я вбил в графу имя: «Очень важно! Возьми трубку!».

— Постарайся не сойти с ума, пока я решаю твою проблему, — сказала Кира перед тем, как мы расстались у школьного крыльца.

Я уверил ее в том, что обязательно со всем справлюсь.

— Ты ведь уже даже не помнишь о чем речь, — вздохнула она.

— Может, ты уже от меня отвалишь? — спросил я.

Она ушла.

— Я обещал не вмешиваться, — подкрался ко мне Васька, — но ты ведешь себя, как полный придурок. Она на тебя постоянно смотрит, и постоянно про тебя спрашивает.

— С каких пор это стало твоим делом? — уточнил я.

Васька, на моей памяти, ни разу не взялся ни в одну передрягу. Он был невысоким и пухлым, старательным и добрым. Он редко жаловался и еще реже обижался. Он оказался в тысячу раз умнее, взрослее и смелее меня.

— С тех, пор, как я стал твоим другом, — ответил он.

Я его просто не заслужил.

Май — особенное время.

Учебный год подходит к концу, контрольные пишутся с переменным успехом, нагрузки становится все больше, а запаса прочности все меньше. Последний тезис я чувствовал на себе, ярче чем когда-либо.

Наши с Дарькой родители озвучили точную дату своего отъезда. Первый день моих летних каникул. Я воспринял эту новость с ненормальным спокойствием, а Дарька, по-моему, даже с облегчением.

С отцом мы не ладили никогда. Он слишком много значения придавал контролю, а я почти никогда не отстаивал своего права на выбор. В те редкие моменты, когда правила все-таки нарушались — мне как следует перепадало. Мать не вмешивалась, а Дарька от всего этого переживала, видела плохие сны и, к тринадцати годам, обзавелась, наверное, целым букетом психологических травм. Никто не обращал внимания.

В Васькиной семье все было иначе. Там редко случались ссоры. Там не в чести было рукоприкладство. Там все тряслись друг над другом, как над самыми дорогим сокровищами.

Моя зависть была безгранична.

Я не раздумывая сменил бы свою отдельную комнату, внушительные карманные и статус сынка большой шишки на Васькину чердачную конуру, в которой я, со своим ростом, не мог даже полностью выпрямиться.

О том, что я ударил его, Васька не вспоминал. У меня, чтобы извиниться, не доставало смелости. Мы заключили молчаливое перемирие, которое соблюдали с повышенной осторожностью. Васька нужен был мне больше, чем я ему. У него и без меня доставало защитников. Старшая Васькина сестра, Люда, посмотрела на меня, как на отвратительное насекомое, когда я впервые после ссоры, заявился к ним в гости, а младшая, Лиля, даже не поздоровалась.

Я не мог их в этом винить.

— Со мной что-то не так, — признался я, когда мы укрылись на Васькином чердаке. — Я постоянно что-то забываю.

— Например?

Под рубашкой мои руки были исписаны, как школьная доска. На тыльных сторонах ладоней я нарисовал стрелочки, которые оставались в поле зрения и постоянно напоминали о том, где хранится основная информация.

Васька оценил мои художества.

— Роман в заметках, — прокомментировал он. — Своим рассказывал?

Я ткнул пальцем в надпись: «Родителям ничего не говори!», и пояснил:

— Не помню, как делал это. Целые часы выпадают. Не знаю, что делаю в это время. Похоже, просто сижу и тренируюсь в нательной росписи.

Солнце перевалило за зенит, откуда-то поналезли серые облака.

— Грозы еще не было в этом году, — Васька прилип к единственному в своем обиталище небольшому окошку. — Мама говорит, чем гроза позднее приходит, тем она страшнее. Думаешь сегодня жахнет?

— В прогнозе вроде не говорили.

Я отхлебнул чай, поставил кружку на пол рядом с собой. Взглядом зацепился за стрелку, приподнял рукав. Ага!

— Так что со мной? — спросил я Ваську.

Тот оторвался от созерцания пейзажа:

— А что с тобой?

— Ну, с тем что я постоянно что-то забываю?

Васька нахмурил светлые брови:

— Например?

Я бился головой о бетонную стену. Я — как Прометей, который снова и снова лишался своей печени — с каждым сеансом перечитывания Женькиных откровений лишался частички надежды на то, что однажды смогу победить морок. Не говоря уже о все новых и новых откровениях, которые снова и снова перекраивали мою картину мира.

Мне не за что было зацепиться. Нечем было помочь самому себе.

В моменты просветления я ждал звонка от Киры или даже звонил ей сам, но постоянно попадал на голосовую почту. Бывало — и мне не стыдно в этом признаваться — я рыдал от отчаянья, но по большей части просто ненавидел весь мир за жестокость, а самого себя за беспомощность.

В моменты забвения я жил обычной, довольно приятной жизнью подростка, которому выпала при рождения вполне вменяемая карта.

Родители понемногу собирали чемоданы. Мы с Дарькой следили за процессом, каждый по своему. Я равнодушно, Дарька — едва скрывая радость.

Мама беспокоилась.

День за днем, за завтраком, я ловил исходящие от нее волны тревоги. Она буквально вся была как натянутая струна, хотя с виду и не скажешь, что что-то не так. Держать лицо она научилась отменно. Я жалел, что не могу выпросить у нее пару уроков.

Отец тоже притих.

От него я все равно ждал подвоха. Никогда не знал, чем обернется наш с ним очередной конфликт. Психологическое насилие в виде нотаций перемежалось насилием в самом классическом понимании этого слова. Происходило это в настолько случайном порядке, что за всю свою жизнь я не смог научиться с точностью предугадывать, что именно последует за тем или иным моим проступком.

— За вами присмотрит тетя Лариса, — мама остановилась на пороге моей комнаты. Неуверенно переступила с ноги на ногу. На ней было длинное платье темно-синего цвета. Черные — такие же как мои — волосы были собраны на затылке в хвост.

— Все будет нормально, — заверил я ее.

— Я знаю… — она все никак не уходила.

Слушать эмоции намеренно я никогда не пробовал. Эгоистично? Да. Меня чаще беспокоило то, что происходит внутри меня самого, а другие люди… Их эмоции — их проблемы. Иногда, кто-то был настолько переполнен переживаниями, что они выплескивались наружу. Чаще всего я не знал, что с этим делать.

— У меня для тебя подарок, Боря, — едва слышно сказала мама.

Я насторожился. Подарок? С чего вдруг? И почему шепотом?

Отец возился в гостиной. То ли не мог найти пульт от телика, то ли еще что-то, но приглушенная ругань доносилась оттуда довольно отчетливо.

— Что это? — поинтересовался я.

Мама — я не вру — воровато оглянулась в коридор. Будто собиралась что-то нарушить. Будто опасалась быть пойманной за руку.

— Когда мы уедем… Только после того как мы уедем, пожалуйста… Загляни в мультиварку. И никому не говори, что ты там нашел, хорошо? Пожалуйста!

Она была в ужасе от того, что делает, и одновременно с этим — в восторге от собственной смелости. По спине у меня стекла струйка холодного пота.

Для понимания, моя мама не бунтарь. В нашей семье, да и в городе тоже, никто не бунтарь, но она особенно. Никогда не задает вопросов, никогда не перечит отцу, никогда не просит продать товар по стоимости, указанной на ценнике. То, что она сказала, было настолько не в ее стиле, что мне стало жутко. Кое-как я выдавил:

— Никому не скажу.

Она выдохнула с облегчением:

— У тебя все получится, сын.

— Ты о чем?

Разговор немого с глухим. Она что-то хотела сказать, но не могла. Я хотел что-то услышать, но у меня, в данном конкретном случае, просто не было ушей. Жалкое зрелище.

Как много я хотел бы исправить.

В школе на меня точили зуб. Двое самых отпетых, которых я посрамил на поле боя, готовили страшную месть. Васька готовился выступить со мной единым фронтом, я его не отговаривал. Жизнь, которую я вел без Женькиной тетрадки в руках, уверенно катилась по наклонной.

Все школьные годы я выживал больше на том, что не отсвечивал. Тень отца, которая стояла у меня за спиной, была сама по себе достаточной защитой, пока я не умудрился перейти грань.

К середине мая наш класс гудел от напряжения.

Учителя удивлялись тому, как на уроках тихо. Думали, что мы взялись за ум. Не догадывались, что это — затишье перед бурей.

Кира подкарауливала меня в самых неожиданных местах.

— Пока ничего, — говорила она, а не понимал, о чем идет речь.

— Как ты? — спрашивала она, а я шарахался от ее навязчивого внимания.

Избирательность памяти удивляла меня даже в минуты прозрения.

Я помнил Киру и мужика в парке. Я помнил наш с ним короткий разговор, но о чем он был — не имел понятия.

Я помнил, что у меня есть какая-то проблема, но не помнил в чем она состоит.

Я помнил, что обращался к Кире за какой-то помощью, но терялся в догадках в чем именно эта помощь могла заключаться.

На первый взгляд системы не было.

Не было ее на взгляды второй и третий.

События значимые или проходные, связанные с мороком и нет, разговоры с Васькой и мои собственные мысли. Все перемешивалось, менялось местами. На поверхности оказывалось лишь то, что не выделялось из нормальной моей жизни. Остальное оседало на дне настолько глубоком, что добраться до него бывало невозможно без посторонней помощи.

Протасов подошел перед большой переменой:

— За тобой должок, чел.

Он был ниже меня ростом почти на голову, но шире — без преувеличений — раза в три. На месте переднего зуба у него зияла дыра. Моя работа? Я не помнил.

— Всем, кому должен, я уже все простил, — попытался я отвязаться.

— Ну так иди пожалуйся, чего…

— На меня тут собака соседская налаяла, тоже пожаловаться?

Драка в коридоре — последнее дело. Немедленно набегают зрители, болельщики, а потом и судьи. Драку в коридоре не замолчишь и не скроешь. Выяснять кто прав, а кто виноват никто никогда не будет.

Протасов коротко, без замаха, ударил меня в живот.

Я согнулся и тут же получил добавку в челюсть.

Противник бил мастерски, почти профессионально, но ему не хватило силы, чтобы нанести моему привычному к побоям организму достаточный ущерб.

С разумом вышло другое. В адреналине было дело, или в боли, или в чем-то еще — удар потревожил мутную воду моей памяти.

В день нашей последней ссоры с Женькой отец сказал:

— Мне плевать, девчонка или нет, ты должен брать трубку сразу же. После первого гудка от меня, от матери, от сестры. Ты всегда должен быть на связи! Или мне стоит объяснить это твоей подружке, раз ты не в состоянии справиться сам? — и ударил в то же место, что и Протасов.

Тонкая ниточка потянулась со дна к поверхности. Ошеломленный открытием я пропустил еще один удар Протасова. В ушах у меня зазвенело, и в звоне этом, очень отчетливо, я услышал собственный голос:

— Мне папаша обзвонился… Ты вообще о ком-нибудь кроме себя думаешь?!

Кому я это сказал? Когда?

— Его бить, только силы зря тратить… — донеслось до меня откуда-то из реальности. — Вот же тля.

Я моргнул.

Хоровод лиц. Ураган чужих эмоций. Десятки прицелов глаз. Иванна с перекошенной от ярости физиономией прорывается сквозь толпу, как штурмовик через кольцо обороны.

— Протасов! Киров! Что вы себе позволяете?!

У меня была секунда, может меньше.

В этот удар я вложил всего себя.

Костяшки врезались в скулу Протасова, соскользнули, мазнули по челюсти, царапнули по зубам. Хоровое «Ах!» пронеслось по коридору, и Протасов, словно по команде, набросился на меня уже всерьез.

Не знаю, насколько эпично наша битва смотрелась со стороны, но чувствовал я себя так, словно побеждаю дракона.

Снова.

Закончилось все довольно быстро.

Кира провожала меня взглядом. Сначала в школьный травмпункт, потом в кабинет директора, потом в отцовскую машину. Она пожирала меня глазами.

Было немного не по себе от этого взгляда. Было немного не по себе от ожидаемой воспитательной сессии. Было немного не по себе от того, что я все еще помнил. Не общую картину, конечно, но детали. Детали, которых просто не могло существовать в отрыве от чего-то большего.

— За что ты меня ударил, тогда в марте? — спросил я отца.

Отец уставился на меня в зеркало заднего вида. Вид у него был такой, словно с ним вдруг заговорило кресло. Я никогда раньше не спрашивал. Огрызался? Да. Оправдывался? Да. Оскорблял его? Да.

Спрашивал? Такого не было.

— Зачем ты вообще это делаешь, а? — меня словно прорвало. — Пугаешь Дарьку, расстраиваешь маму. Они не ты, они не получают от этого удовольствия.

— Будешь снова прятаться за бабской юбкой?

— Снова?

— Просто замолчи, Борис. Замолчи и все.

— Так говорят твои хозяева?

Откуда это? Я не хотел этого говорить. Я даже не думал ни о чем подобном. Понятия не имел, что несу. Фраза была будто бы моя и не моя одновременно, словно кто-то другой произнес ее моим ртом.

Отец ударил по тормозам.

Машина остановилась почти на перекрестке. Сзади кто-то истошно засигналил. Мимо нас потащилась вереница автомобилей. Водители, как один, тянули шеи, чтобы заглянуть к нам в салон.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, так? — его голос звучал спокойно. Слишком спокойно на мой вкус.

Я уставился на вывеску мебельного магазина за окном.

— Ты же понятия не имеешь, о чем говоришь, так?! — если в принципе возможно орать не повышая голоса и не меняя интонации, то он делал именно это.

Неграмотный деревенщина вряд ли поймет, что овладел сокровищем, если ему в руки попадут, например, секретные коды от всех ракетных шахт всего мира. Я не понимал, что именно вызвало такую его реакцию.

— Отвечай! Мне! Когда! Я! Задаю! Вопрос! Щенок!

Следовало порадоваться тому, что Протасов не отбил мне мозги совсем.

Бесшумно отстегнуть ремень безопасности и придержать его рукой, чтобы не раскрыть намерений раньше времени. Выждать, сколько нужно, а потом…

На то чтобы выскользнуть из машины у меня ушла секунда. Проскочить перед автобусом, еще одна. Пробежать через проезжую часть, нырнуть во дворы и продолжать, петляя, нестись во весь опор до потемнения в глазах — по моим подсчетам это заняло целую вечность.

Никто за мной не гнался. Я трижды перепроверил. А потом еще трижды. И еще.

Район был незнакомый. Невысокие дома, обшарпанные подъезды, гаражи, облезлые качели, пустая песочница и щелястый теремок.

Я попытался забиться в него, чтобы перевести дух, но приступ клаустрофобии выгнал меня наружу. Если в проеме нарисуется фигура отца, мне некуда будет бежать. Загнанным в угол лучше чувствовать себя на открытом пространстве.

Телефон в кармане завибрировал. Отец. Я сбросил.

Снова звонок. Снова сброс.

Сообщение: «У тебя полчаса, чтобы вернуться!»

На кураже я не удержался и отправил ответ: «А то что?»

Следующий звонок. Мама.

Настолько тупым ты меня считаешь, пап? Настолько?! Сброс!

Снова мама. Дарька. Снова Дарька.

Они у него в заложниках, это не новость. Им тоже придется нелегко, это очевидно, но ни разу отец никого из них не ударил. Ни разу я не видел, чтобы мама плакала. Ни разу Дарька не показала, что боится отца. Они обе переживали за меня и только.

Я ухватился за эту мысль, чтобы найти в ней силу, которой мне откровенно не хватало. Рано или поздно мне придется вернуться, и вот тогда отец выставит мне счет. С каждой минутой этот счет становится все больше. Капают проценты. Начисляются пени. Мне придется расплачиваться, хочу я того или нет.

Телефон буквально разрывался, поэтому звонок от абонента «Очень важно! Возьми трубку!» я едва не пропустил.

Упоминать о том, что я понятия не имел, кто это и когда этот номер появился в моей телефонной книге, думаю, не стоит.

— Где ты? — спросил смутно знакомый девичий голос.

— Кто это? — ответил я вопросом на вопрос.

— Кира, помнишь такую? Тебя ищут. Пожалуйста, скажи, что ты в безопасном месте!

Градус сюрреализма в моей жизни повышался со сверхсветовой скоростью.

— Тебе-то что?

— Слушай, Барт, объяснять нет времени. Ты должен мне просто поверить. Если хочешь продолжить, что начал. Если хочешь победить морок и вернуть свою подружку. Понимаешь? После комендантского часа приходи к краеведческому музею. Я постараюсь тебе помочь.

— Морок? Подружка? Что ты несешь?

— Придурок, посмотри на свои руки. Просто посмотри, что там на них под рукавами!

Я последовал совету и обнаружил… Понятно, что.

— Откуда ты знаешь?

— Ты придешь?

Я завис на несколько секунд. Вообще, я планировал податься к Ваське. Ясно, конечно, что там меня искать будут в первую очередь, но разве Васька не прикроет. Не ворвется же мой папаша в дом, чтобы самолично проверить каждую щель?

Наивность была еще одной проблемой, которую мне предстояло решить.

— Я приду. Не один.

— Не впутывай хотя бы Васю… — голос Киры прозвучал очень устало, очень по-взрослому.

— Или не приду вообще, — сообщил я.

Она вздохнула:

— Все, что с ним произойдет, останется на твоей совести.

Я уже говорил, что парня глупее и эгоистичнее меня найти трудно?

Наш город невелик и похож на кучу… Не знаю… Песка? Камней? Чего похуже?

Куча всегда выше и плотнее в центре, тоньше и размазанней по краям.

У нас — то же самое.

Вокруг центральной площади высокие дома, стоящие друг к другу практически впритык. Дальше идет малоэтажная застройка. Дворы там с каждым кварталом становятся все просторнее, а тротуары шире.

В районе, где обитал Васька, жилища и вовсе не вмещают в себя больше одной семьи и стоят на удалении друг от друга. Если кричать не очень громко, вряд ли кто-то услышит. А если вопить что есть мочи, то, если и услышит, на помощь не придет точно.

Так и живем: я — в центре, где в окне дома напротив можно прочитать бренд холодильника на соседской кухне, а Васька — в пригороде, где даже если тебя будут жрать в твоем собственном дворе — никто не поведет и ухом.

Музей, о котором говорила Кира, находился на границе окраины и того самого пригорода.

Чудно, насколько избирательно работал морок. Я смутно припоминал, что в пятом классе нас водили туда на экскурсию. Низкие потолки, узкие окна. Груды неопознаваемых черепков под стеклом, мутные фотографии на стенах. Мне не понравилось тогда, но я помнил. А вот то, как, задыхаясь от восторга, тискал Женьку в проходе за стеллажами — нет.

Казалось бы…

Идти до музея было около часа. До комендантского — оставалось чуть больше шести.

Чем себя занять в это время, я не имел понятия.

Напоминаю, такое со мной случилось впервые в жизни.

У меня с собой не было ничего. Ни рюкзака, в котором я хранил неприкосновенный запас перекусов, ни денег, чтобы купить себе поесть, ни куртки (она тоже осталась в машине), которая могла бы защитить меня от прохлады. Открою секрет: за всю свою жизнь я ни разу не ходил в туалет в месте специально для этого не оборудованном. Представляете глубину моего отчаянья и шока?

В нескольких сотнях метров от собственного дома я чувствовал себя, как жертва кораблекрушения, выброшенная на необитаемый остров.

Тот факт, что я не помнил о предполагаемых упырях, рыщущих по городу, делал мое положение чуть менее бедственным. Бойся я не только отцовского гнева, все могло бы закончиться гораздо хуже. По крайней мере для моего психического здоровья.

Час я потратил на жалость к себе. Сидел, привалившись к облезлой гаражной стене, и ныл, не заботясь о том, как выгляжу со стороны. Под моей задницей похрустывала кирпичная крошка и почавкивала прошлогодняя прелая листва. К тому времени, как сырость просочилась сквозь джинсы, у меня как раз закончились поводы для самоугнетения, и я готовился идти на второй круг. Наткнись я сегодняшний, на себя из того дня, у меня бы рука не поднялась навалять самому себе.

Не из жалости.

Из брезгливости.

Все познается в сравнении.

Потом я набрал Васькин номер.

— Зря звонишь, — сказал Васька вместо «привет». — У меня за калиткой дежурит какой-то хмырь.

На фоне у него играла музыка из компьютерной игры, слышался смех Лили.

— Выйди с другой стороны, — предложил я.

— Что ты натворил?

— Ушел без спроса и не вернулся по первому требованию.

Васька помолчал, потом сказал:

— Протасов, говорят, заблевал кровью весь коридор.

— Он начал первый. Ты придешь?

— Кира вломила Огрызку, а ее даже к директору не отвели. Родителям, наверное, звонили, но никто так и не пришел.

— Вась, ты придешь?

— А ты где?

Его голос звучал обычно. Буднично. Ровно. Словно мы не говорили о том, в какую яму я сам себя загнал. Словно мы вообще не говорили о чем-то важном, выходящем из ряда вон.

— Тебя кто-то слушает? — спросил я.

— Кроме тебя?

— Да, Вась, кроме меня.

— Нет. Я не приду, — он помолчал еще немного. — А ты, Борь, иди домой. Твоя мама с ума сходит.

— Это ты с чего взял, друг?

— Она звонила, спрашивала…

Ощущение было такое, словно стенки гаражей начали сдвигаться. Мне просто необходимо стало выбраться из этих тисков. Помогая себе одной рукой (пришлось немного поизвиваться), я встал на ноги.

— Что спрашивала?

— Всякое. Про тебя.

— Например?

— Так где ты?

— Если ты не собираешься приходить, зачем спрашиваешь?

На этот раз тишина длилась так долго и была такой полной, что я понял — он просто выключил микрофон.

— Твой отец хочет тебе добра, — медленно проговорил Васька. — Все хотят тебе только добра. Защищают тебя, заботятся о тебе. Они забрали Людочку.

Его интонация не изменилась ни на тон. Тот же ровный голос, та же музыка на фоне. В смысл последней фразы я вник только спустя пару секунд.

— Кто забрал?!

— Иди домой, Борь.

— Мой папа? Или кто?

— Иди домой, друг. Никто тебя не тронет.

Я прервал связь. Телефон жег мне руку. Казался мне ядовитой змеей. Я швырнул его о землю и топтался на нем, пока не остались одни обломки. Только после этого осознал, что наделал.

Лишил себя последнего канала связи.

Ощущение оторванности от мира усилилось.

Я попытался собраться.

Людочка была старше Васьки на два года. Красивая, серьезная, умная. Она собиралась стать врачом или вроде того. Я никогда ей не нравился. Даже когда мы с Васькой были еще совсем мелкими, она не была рада нашей дружбе. Однажды, года три назад, даже зажала меня в школьной столовке и сказала, чтобы я отвалил от ее брата. Конечно, я не держал на нее зла. Васька, как я уже говорил, был нужен мне больше, чем я ему. Наверное, она это чувствовала.

Васька сказал: «Они забрали Людочку».

Кто они? Куда забрали? Что там вообще происходило, пока Васька со мной разговаривал?

О том, что это могла быть просто шутка, я даже не подумал.

Васька скорее с высотки спрыгнет, чем пошутит вот так про кого-то из своей семьи.

Часов у меня с потерей телефона не осталось, но на улице были еще даже не сумерки. До комендантского оставался вагон времени, которое мне нужно было на что-то потратить. Васька сказал, что у него там кто-то дежурит, но — кто предупрежден, тот вооружен, разве нет? Я решил, что буду очень и очень осторожен.

Наверное, вся эта борьба с мороком, драки, ссора с отцом и воспоминания, которые мне, пусть и не желая этого, вернул Протасов, на меня как-то влияли. Не припомню, чтобы раньше у меня когда-то возникало желание куда-то бежать и что-то выяснять. Я был самым домашним мальчиком из всех домашних мальчиков, но, очевидно, это осталось в прошлом.

Оглядываясь на каждом шагу и стараясь без необходимости не покидать уютную пустоту дворов, я потрусил в сторону Васькиного района.

Несколько раз я натыкался на случайных прохожих и, к стыду, своему, шарахался от них, как черт от ладана. Мне казалось, что каждый готов сдать меня папе. Не за какие-то награды, а просто так.

Вспоминая, каким тогда был наш город, я удивляюсь, почему этого так и не случилось.

Меня провожали взглядами. Равнодушными, удивленными, веселыми и угрюмыми. Никто не окликал меня, не пытался остановить, но я все равно боялся. За этот путь я потерял больше нервных клеток чем за всю свою предыдущую жизнь.

Я уже говорил, что наш город похож на кучу?

Нужно добавить, что куча эта разделена на две равные, неотличимые друг от друга, половины единственным Проспектом имени Давно Почившего Вождя. В населенном пункте побольше этот Проспект вряд ли сошел бы даже за широкую улицу, но… Как говорится, чем богаты.

Одним концом Проспект упирается в федеральную трассу, пересекает ее и продолжается дальше, превратившись в одноименную улицу. А уже от этой улицы, как периферийные нервы от корня, расползаются по всему району крошечные безымянные переулки, каждый из которых непременно заканчивается у чьей-то калитки.

До конца Проспекта я впервые в жизни доехал безбилетником на автобусе. Пустился во все тяжкие, так сказать. Благо, в такое время пассажиров был самый минимум, но я все равно старательно прятал лицо.

Пока ползал по району, чтобы подобраться к Васькиному двору на достаточно близкое расстояние, обтер все заборы. Боялся вставать во весь рост. Боялся попасться кому-нибудь на глаза.

На выходе из двора и правда дежурил какой-то хмырь. Еще там стояла очень хорошо знакомая мне машина, которая принадлежала городской администрации. Отец иногда брал ее для поездок по делам. В отличии от нашего семейного, потрепанного уже внедорожника, этот седан был воплощением того, что называют «престиж».

Хмырь мне знаком не был. Невысокий и накачанный практически до квадратной формы, отвратительно белобрысый и бледный. Такую харю я бы точно не забыл. Он прогуливался по подъездной дорожке с хозяйским видом, куря одну сигарету за другой. Иногда он подходил к машине и принимался буквально сдувать с нее одному ему видимые пылинки. Рожа у него при этом была крайне самодовольная. Мне показалось, что он просто напрашивался на хороший пинок. Моя рука сама собой нащупала в придорожной пыли камень.

О чем я думал? И думал ли вообще?

Большую часть своего свободного времени я провел именно здесь, в этом районе. Мы с Васькой играли здесь в прятки бесчисленное количество раз. Подойти к его дому с любой стороны я смог бы и с закрытыми глазами, и не пришлось бы отвлекать хмыря. Наверное, мне просто захотелось его выбесить.

Я подполз как мог близко, занял стратегическую позицию за соседским забором, как следует размахнулся и бросил камень. Металлический грюк, который раздался спустя секунду, сообщил мне, что цель поражена. Пригибаясь едва не к самой земле, я бросился, за неимением лучшего слова, бежать.

— Борис? — позвал хмырь. — Боря, это ты? Машину-то за что? Выходи, поговорим. Меня Мишей зовут. Борька и Мишка, а? Будем лучшие друзья, как тебе?

Отец сказал хмырю, что я — умственно отсталый? Или, что мне пять лет?

Я пополз в обход, вдоль забора. Чуть не словил инфаркт, когда наткнулся на местного кота. Ободрал все руки о траву. За несколько часов мнимой бездомности мой внешний облик мог бы посоперничать с обликом видавших виды бомжей, если бы они были у нас в городе.

Я застыл. Вернулось это странное ощущение, будто я забыл что-то важное.

Прокрутив в голове последнюю мысль, я пришел к выводу, что именно она послужила спусковым крючком, и озадачился. Всего на несколько секунд, но этого хмырю хватило, чтобы оказаться совсем близко.

— Борь, ну чего ты прячешься? — произнес он почти у меня над головой. Я вжался в забор и перестал дышать. Видел он меня или нет?

— Чего ползаешь по кустам, как партизан? — голос немного отдалился, и я позволил себе выдохнуть. — Выходи, я отвечу на любой твой вопрос. Вообще на любой, какой захочешь, договорились? Только не говори, что боишься!

Не, точно, папаша сказал хмырю, что я скорбный умом.

Иначе, на что хмырь надеялся? Что я вот так просто выползу и сдамся?

Ха!

Прислушиваясь к голосу, который, не останавливаясь, продолжал сулить мне все блага мира, я обогнул двор. Сначала один, потом второй, потом третий. Сделал на свой страх и риск короткий марш-бросок по открытой местности, и оказался как раз там, где в Васькином заборе красовалась знакомая мне щель. Лет в десять я мог пролезть в нее и даже не поцарапаться. В шестнадцать я, конечно, тоже протиснулся, спасибо маме за ген костлявости, но насажал заноз и окончательно угробил рубашку.

Голоса хмыря к этому времени было уже почти не слышно.

Минут пять я валялся среди грядок и просто глазел в небо. Даже мимоходом удивился, как много успел за такое короткое время сделать впервые, и решил при возможности подобный опыт дозировать более тщательно.

Это решение, как и большинство других, ему подобных, было основано на предположении, что я в состоянии хоть как-то контролировать свою жизнь, а следовательно, оказалось совершенно неверным и невыполнимым.

Уже в течении нескольких следующих минут я впервые занялся подглядыванием в окна, впервые подвергся риску получить оконной рамой по лбу, и впервые удостоился звания…

— Ты совсем больной на голову, да? — осведомилась Лиля.

Она мне нравилась. Очень. Будь она на пару лет постарше, я был бы в серьезной опасности. Как и все Васькино семейство, Лиля была по своему мне дорога. Я бы сказал, что она была на втором месте после своего брата. Особенно я ценил в ней доброту и умение даже в самых грустных моментах находить что-то веселое.

Свесившись через подоконник Лиля смотрела на меня, скорчившегося под окном, с улыбкой:

— Ты всю дорогу полз, да? Выглядишь погано.

— Вася где? — выдавил я. — С Людочкой что?

— Вася у себя.

— А Людочка?

— А Людочки нет.

Лиля не похожа была на девочку, у которой только что забрали сестру. Неужели Васька все-таки наврал? Зачем?

— Она ушла? — уточнил я. — Или что?

— Ушла, — кивнула Лиля. — Совсем. Ты там и будешь сидеть, да? Или зайдешь? Папе твоему позвоним. Мама пирог испекла, еще не весь съели.

— Не надо папе, — взмолился я. — И пирог не надо. Васю позови, пожалуйста.

Накручивая на пальчик светлый локон, Лиля задумалась. Меня начало потряхивать от того, насколько с ней было что-то не так. Не бывают двенадцатилетние девочки такими… умиротворенными, что ли.

Если бы в моей реальности Лиля хоть как-то соотносилась с понятием «под кайфом», то я употребил бы именно это выражение.

— Ладно, — кивнула Лиля, наконец, — Васю, так Васю. А от пирога зря отказываешься. Вкусный.

Мне было не до пирога. За то время, что понадобилось Лиле, чтобы сходить на чердак и вернуться, я весь извелся. Каждую секунду ждал, что хмырь решит зайти во двор, обойти дом. Что буду делать, если он меня увидит, я даже не предполагал. Бежать? Сдаваться? Притворяться мертвым, как опоссум?

— Вася не хочет выходить, — сообщила Лиля. — Может, все-таки пирог?

— Да отвали ты со своим пирогом! Что значит не хочет? Ты сказала, что я зову?

Лиля обиженно кивнула:

— Сказала, конечно.

— А он что?

— А он: «Передай этому придурку, чтобы шел домой». Это цитата, если что.

Я вдохнул, выдохнул. Повторил. Повторил еще.

Утром в школе все было нормально. Мы не ссорились. Что-то произошло уже после того, как я сбежал от отца. Что? В голову мне закралось подозрение.

— Слушай, а сходи еще раз. Спроси, что такого ему мой папа пообещал, если я все-таки пойду домой?

— И ходить не надо, — пожала Лиля плечами. — Обещал, что вернется Людочка.

Ничего у меня в голове не складывалось. Ничего не сходилось.

Мой папа — тот еще тип, но похищать девочку из семьи и шантажировать кого-то… Даже для него это казалось перебором. Я всегда считал его только домашним тираном, хотя особенно и не вникал, чем он занимается в свободное от контролирования моей жизни время.

— Людочка с ним ушла? С моим папой?

Лиля кивнула.

— И ты совсем не расстроилась?

Лиля покачала головой:

— Меньше народа, больше кислорода.

— Тебе не стыдно, Лиль? — ужаснулся я.

Она посмотрела на меня, как будто только увидела:

— А что я-то? Так мама сказала…

Происходили вещи, из ряда вон выходящие. Вещи, которые не укладывались даже в моей окутанной мороком голове.

Давая себе время на размышление, я прокрался к углу дома, посмотреть, чем занимается хмырь и увидел, как тот оживленно беседует с кем-то по телефону. Если он звонил отцу, времени у меня оставалось в обрез.

Я вернулся к открытому окну.

— Кто из ваших еще дома? — уточнил у Лили.

— Мама на работу вернулась, дядя Слава с нее и не приходил.

Через окна я в дома еще тоже не проникал. Наверное поэтому, переваливаясь через подоконник, едва не свернул шею. Еще и стул попался под ноги.

Шикарной обстановку у Васьки дома было не назвать.

Раньше меня это немного смущало. Почему-то мне казалось, что такой остановки хозяева обязательно стесняются. Слишком большое значение придавал виду дома, а не атмосфере в нем.

Раньше я никогда не задумывался о том, какой была бы моя жизнь, родись я где-то здесь, за городом. И каким человеком я бы вырос.

Держась как можно более отстраненно, я принимал свое положение за обузу, с которой буду вынужден мириться всю свою жизнь.

Я терпел побои и скандалы, но успокаивал себя тем, что живу в огромной квартире. Терпел вечный контроль, но не отказывался от дорогих (в масштабах нашего города, конечно) подарков. Терпел шепотки и хихиканья за спиной, но ценил хорошую одежду и вкусную еду.

Перелезая через этот чертов подоконник, я вдруг подумал, что потери, которые неотвратимо последуют за моей выходкой, ничего не стоят по сравнению с тем, что я могу приобрести.

Освободившись от отцовского поводка, никогда и никому не стану больше подчиняться, и другим не позволю, подумал я.

Это не так сложно, как кажется, подумал я.

«Ты — идиот, Барт», сказал кто-то в моей голове, и был совершенно прав.

Васькиного родного отца, я никогда не встречал, на фотографиях не видел, да и не слышал о нем, собственно, ничего. Нет, понимал, конечно, что с биологической точки зрения, он должен был где-то когда-то существовать, но в подробности не вникал. Было не особо интересно.

Мой собственный отец всегда казался мне гораздо более занимательной темой для разговоров. К слову, разговоры эти сводились обычно к моему собственному нытью. Смакуя подробности, я делился с Васькой тем, какие проблемы создавал мне отец, как именно он меня ущемлял и контролировал, и с какой бедной выдумкой он намеренно превращал мою жизнь в ад. Как на такое было не пожаловаться?

Васька, стоило мне начать скулить о своих горестях, обычно просто вздыхал:

— У тебя отец хотя бы есть.

Признаюсь, когда я взобрался по лестнице на чердак, то едва не ляпнул что-то вроде: «Теперь-то ты понимаешь, какой он гад? Лучше бы его не было!»

Сдержался. Вырос над собой, как говорится, или просто побоялся окончательно отвернуть от себя единственного друга.

Вошел тихо. Приподнял люк, который заменял на чердаке дверь, и осмотрелся.

Сколько помню Васькино обиталище, настоящей кровати в нем никогда не было. Не было ни шкафа, ни нормального письменного стола, ни — можно было и не упоминать — компьютера. Скрипучие доски пола закрывали половички всевозможных расцветок, единственное кресло было придвинуто к окну. На нем, прямо на коленках, Васька делал уроки в те дни, когда ленился идти вниз, за кухонный стол. Учебники и тетради, всегда аккуратными стопками, были сложены прямо на полу, а одежда хранилась в ящике, вроде сундука. Чистота и порядок, которых моя просторная комната никогда не видела, были здесь постоянными жителями.

Не знаю, что я ожидал увидеть. Бардак? Следы погрома? Избитого до полусмерти Ваську? Мое состояние дошло до того, что любой из вариантов я принял бы, как вполне вероятный.

Васька лежал на матрасе и пялился в потолок.

Когда моя голова, а потом и все остальные мои части, показались над люком, он сказал:

— Иди домой.

Я проскользнул в комнату и, как обычно пригнувшись, пошел к креслу. Отодвинул его от окна, чтобы хмырь с улицы меня не заметил, и сел.

— Иди домой, — повторил Васька.

— Что тебе сказал мой папаша? — спросил я.

— Иди домой.

— Куда они забрали Людочку? Ты сказал «они», так? Кто — они?

— Иди домой.

— Лилька меня напугала… Не припомню, чтобы они с Людочкой не ладили, но она вроде как рада…

— Ты глухой что-ли? — Васька даже взгляда не отвел от точки на потолке, которую так тщательно разглядывал. — Иди домой.

— Позвони ему, — сдался я. — Скажи, что я здесь. Он приедет, заберет меня. Завтра увидимся в школе, только я, скорее всего, не буду ничего помнить. Людочка вернется домой, если тебе это пообещали, и тоже не будет ничего помнить. А вот ты… Ты тоже не будешь помнить, скорее всего. Совесть не будет мучить. Хорошо же, нет?

Своей тирадой я хотел напугать Ваську. Может, получить ответы. Может, перетянуть на свою сторону. Только добился другого эффекта. Совершенно неожиданного.

Вообще, я много думал. Пока сидел между гаражами, думал. Пока крался через пол города, думал. Пока, умирая от страха, ехал в автобусе, думал.

Рассматривал надписи на руках, уже почти стершиеся. Вспомнил мамино: «Это невыносимо…». Перебрал мои собственные обрывочные воспоминания в школе, в машине.

Только сейчас, у меня будто кусочки пазла в голове сложились.

Что-то происходило. Со мной, с моими родителями. С Васькой вот теперь.

Картина получалась довольно прозрачная, хотя белых пятен на ней еще хватало.

Я не помнил что-то очень важное. Это что-то очень не нравилось отцу. Оно расстраивало мать. Они точно знали, что именно я забыл, в этом сомнений не было. Тот факт, что я сам этого не знал, ситуации нисколько не меняло. Кто-то решил за меня.

Кто?

Ну, кроме отца некому. Я так думал.

— С твоим отцом тетка была, — вдруг произнес Васька. — В возрасте уже такая. Тощая, как скелет. Она ничего не говорила, просто сидела и смотрела.

— Она Людочку увела? — осторожно уточнил я.

— Нет, говорю же, она молчала. Только отец твой говорил. Сказал Людочке: садись в машину, поедешь со мной.

— А она?

— Начала спорить, но та тетка просто посмотрела на нее, и она пошла. Мама тоже возмущалась, но она… — Васька всхлипнул.

— Посмотрела на нее, и все споры закончились?

Васька много сказал. В большую часть из сказанного я поверил, хотя похож рассказ был скорее на сказку. Плохой дядя пришел в дом. Плохой дядя привел в дом плохую тетю, которая всех, кроме Васьки, загипнотизировала. Они украли Людочку и ушли, пообещав вернуть ее, если Васька будет вести себя хорошо и делать то, что ему велено.

— Не, — выдал я. — С таким знанием они тебя вряд ли оставят. Подотрут все, как пить дать.

— Как они это делают? — жалобно спросил Васька.

Знал бы я, ответил бы, конечно. Пришлось говорить, как есть:

— Понятия не имею.

— Ты пойдешь домой?

— По своей воле? Нет. Если ты сейчас позвонишь моему отцу, я не сбегу.

Васька отвернулся к стене.

На чердаке стало тихо. Я высунулся из окна, посмотреть, что делает хмырь, но к своему удивлению не увидел ни его, ни машины. Это было странно. Кому бы он ни звонил, разговор, очевидно, закончился не в его пользу.

Не иметь даже предположений о том, что случится дальше, было неприятно.

— Мне тут кое-куда посоветовали обратиться, — обтекаемо сообщил я.

Васька спросил:

— Куда?

— В музей, — сказал я. — В краеведческий. Помнишь, мы на экскурсии были?

— И что там?

— Выясню. Или выясним?

Васька вздохнул:

— Выясним.

Он — хороший друг. Всегда был им, и всегда будет. Я уже говорил, что его не заслуживаю?

— Тебе-то это зачем? То есть, я рад, конечно, но мне кажется это опаснее, чем мы думаем.

— Если останусь здесь, с ума сойду, — Васька сел на матрасе. Лицо у него было мокрое. — Ты представить себе не можешь, как… Они будто и не люди вовсе… Мама, Лиля… Нельзя так поступать с… Ни с кем нельзя так поступать… А меня… Как будто я вообще никто…

Он начал захлебываться, но продолжал говорить и говорить. А я просто сидел и продолжал слушать и слушать, пока у него не закончились слова.

Потом мы сосредоточенно жевали пирог. Сидели за кухонным столом, пока за окном сгущались сумерки. Почти не говорили. Лиля заполняла тишину бессмысленной болтовней. Васька на нее старался даже не смотреть, а мне было интересно.

Как это работает? Что это вообще? Внушение? Гипноз? Нейро… какое-то там… программирование?

— А ты маму любишь? — спросил я у Лили.

Васька бросил на меня сердитый взгляд, который я с чистой совестью проигнорировал.

Лиля пожала плечами:

— Люблю.

— А дядю Славу, любишь?

— Ну… так… Он нормальный.

— А Васю?

— Что ты пристал, а? Конечно!

— Последний вопрос. А Людочку?

Лиля посмотрела куда-то поверх моей головы. Задумалась, значит. Я терпеливо — по крайней мере стараясь не показывать нетерпения — ждал.

— Да, я не знаю. Я ее не помню почти…

Три, максимум четыре, часа прошло, и Лиля забыла сестру, с которой всю жизнь прожила в одном доме. В одной комнате.

Эта моя мысль будто повисла в воздухе. На кухне стало чрезвычайно неуютно.

Васька поерзал на стуле:

— Скоро мои вернутся. Надо идти.

Лиля встрепенулась:

— Куда? Сейчас же дядя Боря приедет.

Я прикусил губу, чтобы не заорать.

Мы собирались стремительно, сосредоточенно, в полном молчании. Не хотелось нарушать тишину, чтобы не пропустить момент, когда рядом с домом припаркуется машина. Васька буквально залетел на чердак и уже спустя несколько минут вернулся оттуда с рюкзаком и курткой для меня. Еще минута, и он уже скрылся в ванной. Загремел там чем-то, полилась вода.

Я все это время бестолково таращился на Лилю.

Как это работает? Вопрос не давал мне покоя.

Горизонты моего сознания, конечно, слегка расширились, но осознать что-то настолько вопиюще нереальное все равно не получалось.

Лиля улыбалась. Лиля накручивала прядку на палец. Лиля выпила стакан молока и облизнулась, совсем по-детски. Я наблюдал. Пытался увидеть хотя бы призрак принуждения в ее действиях, но не увидел ничего, кроме вполне довольной жизнью девочки. Нервы у меня сдали.

— Ты ему звонила?

Она удивленно посмотрела на меня:

— Я не звонила.

— Отправила сообщение?

— Нет… — Лиля скуксилась, губы у нее задрожали.

Я услышал шум мотора на улице. Знакомо скрипнули тормоза. Хлопнула дверь.

Я метнулся к окну, выходящему во двор. Отец. Один.

Вышел из ванной Васька, остановился у меня за спиной, сказал:

— Бежим, если не передумал.

Мои мысли заметались. Бежать? Сдаться? Все происходящее казалось какой-то дешевой драмой. Соблазн спустить все на тормозах и вернуться в домашний уют был огромен, но я вспомнил данное себе обещание. Буду бунтовать до последнего. Никому не позволю решать за меня.

Перед тем, как окончательно податься в бега, я должен был хотя бы попытаться решить Васькину беду. Сделать, что смогу. Может быть выяснить что-то.

— Выходи с другой стороны, — сказал я Ваське. — Я догоню.

Не знаю, о чем в этот момент думал Васька, но спорить он со мной не стал. Только посмотрел как-то удивленно. Не ожидал подобной храбрости?

Сразу за дверью мы разошлись. Мой друг нырнул вглубь двора, а я потащился навстречу отцу. За калитку выходить не стал, остановился в нескольких шагах от нее. Спокойнее было, когда нас разделяла преграда, пусть она и состояла всего лишь из тонких досок.

Отец увидел меня и остановился по другую сторону калитки.

Когда я был совсем еще ребенком, Борис Иванович Киров казался мне великаном, вроде тех, что показывают в фильмах. Мне шестнадцатилетнему, давно переросшему отметку в метр-восемьдесят, продолжало казаться так же, с той лишь разницей, что великан из доброго и родного превратился в злобное чудовище.

Юношеский максимализм не приемлет менее экспрессивных заявлений, знаете ли.

Всю мою жизнь, отец был моей единственной проблемой. Из-за него я нехотя тащился домой после школы. Из-за него я давно потерял контакт с матерью. Из-за него я вздрагивал, если кто-то рядом совершал слишком резкое движение или повышал голос.

Я — нытик, не отрицаю, но в превращении меня в такого вот вечно скулящего сопляка, была и его огромная заслуга.

— Борис, — кивнул мне отец. — Набегался? Иди в машину, время позднее.

Он был серьезен. Он был серым от усталости. Он сутулился больше обычного, и от этого казалось, что куртка на нем — с чужого плеча. Мне было его совсем не жаль.

— Ты так и не ответил, — сказал я. — За что ударил меня тогда, в марте?

— Ты не брал трубку, когда я звонил, — вздохнул он. — Я вышел из себя. Извини.

Он извинился. Внутри у меня все словно заледенело. Даже в лучшем из своих настроений, он не извинялся. Даже перед мамой, даже перед Дарькой. Не иначе, случилось страшное. Может быть, грядет конец света?

Что бы там ни было, в его искренность я не поверил ни на секунду.

— Почему я не брал трубку? Где я был? С кем?

— Я не… — как ни старался он притворяться, в голосе все же слышен был нешуточный гнев.

Я решил дожать:

— Не говори, что не знаешь.

Перебить его на полуслове было отличным решением. Даже в самые громкие наши скандалы, когда мы оба переходили на крик и оскорбления, он не позволял его перебивать. Он бесился от этого невероятно.

— Ты не сказал мне. Ты мне вообще ничего не говоришь. Я понятия не имею, что с тобой происходит в последнее время. Как, ты думаешь, я смогу тебя защитить, если не представляю, что у тебя на уме?

— Где Васина сестра?

Он нахмурился, будто не ожидал этого вопроса:

— Она на важной встрече, я подвез…

Каждое слово он из себя буквально выдавливал.

— Вася другое говорит.

— Вася, наверное, что-то не так понял.

— Ты заврался, пап. Я у тебя, конечно, не гений, но и не настолько тупой. Кто с тобой был? Мою память тоже она обрабатывала? Почему я ничего не помню?

Все случилось неожиданно. Стремительно.

Он взорвался:

— Кто ты такой, чтобы меня допрашивать?! Щенок!

На меня обрушилось настоящее цунами.

Гнев. Отчаяние. Раздражение. Снова гнев.

Эмоции были настолько мощными, что я ощущал их физически, словно лицом к лицу столкнулся с ураганным ветром. Они едва не сбили меня с ног. Я потерялся в них. Попытался было найти среди нахлынувших, свои собственные чувства, но только глубже погрузился в пучину его переживаний.

Зная, что человек чувствует в тот или иной момент, можно просчитывать его дальнейшие действия. Тогда я этого, конечно, не умел.

Между нами была калитка. Между нами было шагов пять, не меньше. Оглушенный ощущениями, я упустил момент.

Огромная отцовская лапища схватила меня за воротник рубашки. Затрещала ткань, посыпались пуговицы. Я почувствовал, как сдавило шею.

— Побегал, и хватит, — прорычал отец.

Я задергался, вырываясь:

— Отпусти! — прохрипел. — Задушишь!

— И мало будет!

Он встряхнул меня так, что зубы клацнули, и потащил к машине, как котенка за шкирку. Я же, как тот самый котенок, из последних сил вцепился в забор.

Дышать мне становилось все труднее, в ушах звенело, а от прикушенного языка во рту появился привкус металла, но добило меня не это, а внезапное осознание того, что он и в этот раз может победить.

Приказать, заставить подчиняться, установить границы дозволенного, навязать свои правила, решить как и что мне делать. Мне самому в этой ситуации не оставалось места.

У меня даже имени собственного не было. Он назвал меня в свою честь.

«Ты — идиот, Барт!»

«Барт, возьми! Возьми, или поссоримся!»

«Барт, ты что? Уронил?»

Кто называл меня иначе? Знал ли этот кто-то, как я ненавижу имя данное мне при рождении?

Я собрал все, что было. Свое и чужое. Реальное и надуманное. Все эмоции, которые смог нащупать, собрал в один тугой и горячий комок и…

…выбросил из себя, туда, откуда они пришли. Обратно, в отца.

Рука, тащившая меня за воротник, разжалась. Я рухнул на землю, как мешок с песком. Ударился всем телом сразу. Попытался подняться, но не смог. Руки подвели, и я упал снова, едва не уткнувшись лицом куда-то в район отцовских ботинок. Одно короткое движение ногой, и я мог бы забыть о передних зубах.

Хорошо, что ему было не до меня.

Он сделал шаг назад. Еще один. Я кое-как приподнялся, чтобы посмотреть на него.

Так наверное выглядел бы человек, встретивший в своем дворе динозавра. Увидевший на своем парковочном месте летающую тарелку. Заставший призрака за рытьем в собственном шкафу.

Мне не нужно было чувствовать его эмоции, чтобы понять, насколько он ошарашен. Его просто разрывало на части от чужих чувств, и он понятия не имел почему это происходит.

Обеими руками отец вцепился в забор. Его шатало. Язык заплетался.

— Что ты сделал? — промямлил он.

Получилось совсем не солидно. Получилось жалобно.

Я легко прочел поверх всех его эмоций одну новую.

Всепоглощающий ужас от того, что поражение неизбежно.

Мне удалось встать. Горло саднило, локти и колени буквально орали от боли, но я изо всех сил старался держаться ровно.

Победить однажды недостаточно. Побеждать нужно раз и навсегда.

— Считай, что я перестал тебя жалеть, — сказал я ему. — Еще раз поднимешь на меня руку, будет хуже. Гораздо.

Я сам не знал, что сделал. Не знал, как сделал. Все это мне еще предстояло обдумать, пережить, понять.

Все равно, ощущение собственной мощи переполняло меня.

Я дал отпор. Я смог. У меня получилось.

Плевать, на физическую боль. Плевать на то, что будет потом.

Я напугал его, это стоило любой боли.

— Что ты сделал? — повторил отец. — Как ты… Почему… Когда…

Я изо всех сил старался за него не переживать. Абстрагироваться. Отключиться. Но он выглядел таким потерянным, таким беспомощным. Я сделал шаг навстречу ему.

— Иди домой, пап. Садись в машину и поезжай.

Он, наконец, сфокусировался на мне. Посмотрел, словно не узнавая.

Я попробовал снова:

— Мы потом поговорим. Как взрослые люди, поговорим и все выясним, хорошо? Только без рукоприкладства, ладно? Пап?

— Нет, — он качнул головой. В этом жесте было не больше жизни, чем в ветке, которая гнется под ветром. Мне показалось, что он не слишком хорошо осознавал происходящее.

— Нет — что? Не хочешь говорить?

— Я тебе не папа, Борис. Ты просто не можешь быть моим сыном…

Наверное, есть какая-то критическая масса абсурда, которой относительно здоровый мозг может сопротивляться.

Наверное, для меня эта масса уже была на предельно допустимой отметке. Слова, произнесенные отцом… человеком, которого я считал своим отцом… переполнили чашу.

Это было просто слишком. Слишком слишком.

Я расхохотался ему в лицо. Распугал, наверное, всех ворон в округе.

Столько пафоса и трагизма было в его словах, что у меня буквально началась истерика. Помятый и побитый я стоял перед человеком, который управлял моей жизнью, и ржал без зазрения совести.

Оглядываясь назад, я понимаю, что выжил только благодаря какой-то сверхъестественной удаче. Невероятному стечению обстоятельств, цепи мало связанных между собой совпадений. Достаточно было не случиться хотя бы одному, чтобы все полетело в пропасть.

В самом начале своего пути я вообще не соображал куда идти, как себя вести и что делать. В голове не умещалось больше мысли за раз, а планы строились не дальше одного хода. Как в настольной игре, где фигурка передвигается на единственное поле вперед, сколько бы не выпало на кубике.

Конечно, с тех пор я изменился. Чтобы превратить мое прошлое в настоящее, многим людям (и не только людям) пришлось приложить немало усилий.

Женькин дневник дал первоначальный толчок. Васька, хоть и оказался втянутым в мои проблемы против воли, подставил плечо. Еще мама, конечно, со своими подарками и намеками.

И Опала…

И Мелех…

Я забегаю вперед.

Отец пятился от меня, как от бешеной собаки, до самой машины.

Я смеялся. Крикнул ему вслед, что обязательно загляну в гости.

Мой страх перед ним улетучился, словно его никогда не было. Я даже не подозревал, насколько сильным было это чувство, пока оно не исчезло. Стало даже как-то пустовато. Авторитетов не осталось.

Васька оказался неподалеку. Лиля выглядывала из окна. Лица у обоих были ошалелые. Много ли они видели и слышали? Меня мало интересовал ответ.

— Так мы теперь не пойдем к музею? — осторожно спросил Васька.

Я обдумал вопрос. От одной проблемы, самой насущной, мне удалось избавиться, но Кира сказала, что я должен еще победить морок и вернуть подружку.

Не то чтобы я понимал, о чем речь, но звучало это интересно.

Вынес вердикт:

— Пойдем.

И мы пошли.

Не сразу, конечно. Сначала я принял душ, кое-как привел себя в порядок, снова поел и даже подремал. Времени до комендантского часа оставалось достаточно.

Васькины родители, вернувшись с работы, вели себя так, словно ничего не произошло. Я немного помучил их вопросами, но без толку. Все было как с Лилей. Легкая эйфория, заторможенные реакции.

— Я когда-нибудь вел себя так же? — спросил я Ваську.

Он пожал плечами:

— Я бы не сказал. Но ты до недавнего времени был тихий совсем, а потом…

— С цепи сорвался, да?

Истерика моя унялась, но я все еще продолжал хихикать не к месту.

Мой друг покрутил пальцем у виска. Я повторил его жест и снова заржал.

Мы вышли из дома за час до назначенного времени.

Я видел, что Ваське уже не особенно и хочется со мной, но отговаривать его малодушно не стал. Решил, что постараюсь не дать в обиду. Возомнил себя способным хоть что-то контролировать.

Мы тащились по неосвещенным улочкам.

Я спросил:

— Имя «Барт» тебе говорит о чем-нибудь?

Васька вздохнул:

— О «Симпсонах» говорит.

— И все?

— Вроде. А что?

— Кира назвала меня Бартом. И еще один мужик. И, мне кажется, кто-то еще так делал.

— Ты не похож на Барта Симпсона. Совсем не похож.

— Даже сейчас?

Васька промолчал. Некоторое время мы продолжали путь в тишине.

Потом вокруг нас выросла застройка. Не высотки, как в центре, и не маленькие дома вроде тех, где жила Васькина семья. Два-три этажа. Красный кирпич. Окна с белыми рамами — все, как одно освещенные, с силуэтами за занавесками.

Территория музея была втиснута прямо домами и проезжей частью, огорожена низким забором. Перешагнуть — раз плюнуть. Во дворе, прямо перед входом росли облезлые голубые ели. Плешивая клумба напоминала запущенную могилу. Само здание было приземистым, одноэтажным, словно вросшим в асфальт.

Сигнал громкоговорителя обозначил без четверти одиннадцать. Комендантский час приближался, а мы оба были слишком далеко от своих уютных норок.

— Ну, что теперь? — Васька нервничал.

— Подождем, — я тоже нервничал. — Только не здесь, не на виду.

— Чего подождем-то? — возмутился он.

Я поправил его:

— Не чего, а кого. Киру.

— Так у тебя тут свидание что ли?!

— Надеюсь, что нет.

Он неопределенно хмыкнул.

Дверь одного из подъездов — деревянная, не испорченная домофоном — была распахнута. За ней образовалось отличное темное местечко, которое легко могло вместить нас обоих. Я потащил Ваську туда. Как чувствовал, что маячить на виду — плохая идея.

Тускло блеснули фары, послышался шорох шин по асфальту. С дороги во свернула машина. Длинный седан, черный и весь отполированный, будто смазанный маслом, негромко урча мотором, прокрался мимо нашего убежища. По сравнению с ним, автомобиль хмыря из городской администрации мог претендовать разве что на звание «повозки». Такую махину на дорогах нашего захолустья я обязательно бы заметил, но, похоже, хозяева ее не выезжали днем.

Скрипнула дверь музея, на крыльце показался силуэт. По габаритам я узнал того мужика из парка, который хватал меня за голову и называл Бартом.

Седан припарковался у разрыва в ограде.

Тишина стояла мертвая. Настолько прозрачная, что я слышал шаги этого гиганта, хотя он и не особо громко топал.

Из салона авто донесся дребезжащий старушечий голос:

— Киров сломался.

Внутри у меня все похолодело, да и Васька мертвой хваткой вцепился мне в руку.

— Этого следовало ожидать, — сказал мужик. — Что с мальчишкой?

— Он исчез. Ушел из дома своего друга до того, как наступило наше время.

— Жаль будет, если первыми его найдут молодые.

— Да, жаль. Киров сказал, мальчик использовал талант.

— Талант?

— Именно.

Они молчали, наверное, минут пять. Мужик курил, по-плебейски сплевывал себе под ноги. Мы с Васькой, кажется, и вовсе не дышали.

— У меня нет для тебя решения, Мама, — сказал он, наконец. — Если морок не властен над парнем, с ним придется говорить.

— Или, наоборот, удостовериться в том, что он будет молчать.

— Мелех вам этого не простит.

— Мальчик нарушает законы Красного Дома, а Мелех вынужден им подчиняться. Его прощение не имеет особой ценности. Он и так прокололся, когда упустил девчонку…

— Как скажешь, Мама. Что теперь будет с Кировым?

— Он полезен и будет жить, пока будет полезен.

— Как и все мы.

— Да, как и все вы. Будь на посту, Ласлав.

— Я всегда на посту, Мама.

Они говорили обо мне, о моем отце, очевидно, только вот разговор был больше похож на шифровку. Фразы в отрыве друг от друга что-то, может, и значили, но общего смысла я не уловил. Какие законы я нарушил, например? Какие молодые должны — или не должны — меня найти? Что такое, или скорее кто такой, Мелех?

О том, что такое упомянутый «талант», у меня, правда, были кое-какие догадки. Оба они так выделили это слово, что стало ясно — речь шла не том, что я неплохо рисую. А о том, что я сделал с отцом несколько часов назад.

Седан растворился в ночи. Мужик скрылся за дверью музея. Васька принялся дергать меня за рукав:

— Это что было? Ты слышал? Слышал?

Кусочков пазла становилось все больше. Обрывки воспоминаний — образы, фразы — перемешались, превратившись в неудобоваримое нечто. Мне не хватало ключа, чтобы вскрыть этот шифр. Не хватало рамки, в которую я мог бы уложить открывшуюся мне картину.

— Кира, — прошипел Васька мне в ухо.

Единственный фонарь над крыльцом музея давал мало света, но Кира будто нарочно стояла прямо под ним. Откуда появилась? Когда? Я не заметил.

— Пойдем к ней? — снова засуетился Васька.

Я вдруг подумал, что затея наша — глупее некуда. С чего я вообще взял, что она действительно поможет? Поверил на слово? Почему?

Кира вскинула голову, словно прислушиваясь, а потом звонко крикнула:

— Долго будете прятаться?!

Розовые волосы, фломастерный макияж, отвратительный характер. Киру я все оставшуюся жизнь буду вспоминать с благодарностью. Не сведи она меня тогда с Опалой, все могло бы сложиться еще хуже. Тогда я не понимал, на какой риск она идет. Тогда я вообще мало думал об окружающих меня людях. Тоже мне, пуп земли.

Мы выбрались из укрытия. Шли не спеша, словно ничего необычного не было в столь поздней прогулке. Изображали из себя невесть кого. Точнее, я изображал, а Васька, уверенный, что я знаю что делаю, брал пример.

— Притащил все-таки лишнего, — с укоризной выдала Кира, когда мы подошли.

— Это кто тут еще лишний, — надулся Васька. — И никто меня не тащил, Я сам пришел.

— Ну-ну… — усмехнулась Кира. — Санчо-Панчо, значит? Ну, пойдем…

В музее все было знакомо. Не так знакомо, как после долгих лет, прошедших с экскурсии, а иначе. Словно в месте, куда заходишь время от времени, но особо не глядишь по сторонам.

Кира провела нас через пустые темные залы, в дальние помещения, заваленные хламом; толкнула неприметную дверь, за которой оказалась крутая лестница, уходящая вниз.

— И что там? — снова засомневался я. Очень уж не хотелось спускаться туда, откуда тянуло сырым холодом.

— Там ответы на твои вопросы, — сказала она так, словно это что-то могло мне объяснить.

Я пошел первым. Пару раз чуть не сверзился со скользких ступенек, но был подхвачен Кирой.

Внизу оказалась большая круглая комната. Гостиная. Неуютная, заставленная разномастной мебелью. Диваны, кресла, комоды и столики, серванты и стеллажи образовывали настоящий лабиринт, направленный в центр. Там, за огромным, поистине королевским столом, сидел уже знакомый гигантский мужик и еще трое. Древний старик, тощий до костлявости, смуглый и бородатый, как индус; объемная дама в цветастом платье и с высокой прической; и совсем молодая девушка — черноглазая, с короткой стрижкой.

Ядро Опалы. Заговорщики. Борцы с режимом.

Конечно, тогда я не знал, что это именно они.

Кира толкнула меня в спину:

— Иди, представься.

Я пошел, лавируя среди мебели, и, достигнув стола, остановился:

— Киров, Борис Борисович. Прошу любить и жаловать!

— Клоун, — прошипела за спиной Кира.

Встретили меня не очень радостно. Все четверо, включая здоровяка, состроили недовольные мины. Я не удержался и ответил им ослепительной улыбкой.

Старикан — лет сто ему было на вид, не меньше — прошамкал:

— И это нарушитель? Не слишком ли он юн, чтобы понимать, против чего выступает?

Здоровяк пробурчал что-то вроде:

— Это не его выбор.

Старикан разочарованно покачал головой. Полная дама сказала, вроде и не ко мне обращаясь:

— Бедный несчастный мальчик, как ему не повезло.

Я повернулся к Кире:

— Ты говорила, что постараешься помочь, а устроила смотрины. Это что? Клуб любителей истории родного края? Или собрание старьевщиков?

— Нас за тебя просили, юноша, — встряла дама.

Говорила она с легким, едва заметным акцентом.

— Она? — я покосился на Киру.

— Нет, другая девушка.

— Таинственная «подружка»? — что в моей голове все-таки задерживалось.

Они терпели меня. Игнорировали хамство и глупость. Четверо древних упырей, каждый из которых потенциально мог переломить меня пополам одним движением. Они морщились и кривились, но слушали молча.

Я посчитал тогда, что дело в моей уникальности.

Кира ругалась вполголоса, Васька пихал меня в бок, умоляя заткнуться. А я затыкаться вовсе не хотел. Впервые в жизни получив право голоса, я потратил его на то, чтобы высказать миру свои жалкие претензии. Начиная с того подслушанного разговора, заканчивая обвинениями в укрывании от меня какой-то страшной тайны. Я, представьте, даже умудрился им пригрозить.

В какой-то момент здоровяку это надоело.

Он тяжело поднялся из-за стола и… исчез…

Я задохнулся от удивления — вся бравада сразу куда-то делась.

Позорно взвизгнул:

— Что за…! — и оглянулся на Ваську. Нужно же было сравнить реакции, заручиться поддержкой.

Друг мой со скучающим видом разглядывал потолок, а здоровяк стоял у него за спиной. Я шарахнулся от них, споткнулся о какую-то тумбочку и рухнул с грохотом на пыльный ковер. Секунды не прошло, как надо мной нависла короткостриженная. Глаза у нее были черные и очень сердитые, но смотрел я не на них. Сложно было сосредоточиться хоть на чем-то кроме ее вдруг пошедших трещинами, потемневших губ, за которым обнаружился целый частокол невероятно острых даже на вид зубов.

— Хочешь побегать, мальчик? — прошипела она. — Или сдашься сразу?

Я рванулся ползком из-под нее. Пятился, собирая углы, обдирая ладони о жесткий ворс. Упырица, шипя, наступала.

Весь мой мир, все восприятие мое сузилось до единственной этой точки — ее раззявленного рта.

— Лена! — окрик здоровяка донесся до меня как сквозь вату. — Оставь его!

Никакой реакции. Она ползла на меня, будто не торопясь, но совершенно неотвратимо.

Что же, отстраненно подумал я. Меня сожрет чудовище, которое зовут обыкновеннее некуда.

Некоторые вещи запечатляются в памяти намертво, хотя сами события происходят как будто и не с нами. Я уперся спиной во что-то большое. Может, это был шкаф. Может, комод. Что бы это ни было, оно преградило мне путь к отступлению. Между нами оставалось не больше полуметра. Вытяни она руку, легко схватила бы меня за щиколотку. На ее перекошенном кровожадной ухмылкой лице мелькнуло торжество, черный язык облизал губы, и она рванулась вперед.

Я перекатился, но не слишком удачно. Что-то болезненно царапнуло ноющие ребра и они взорвались болезненным жаром. Кажется, я снова по-девчоночьи вскрикнул. Кто-то — может, старик — злорадно захохотал.

Ответом на этот хохот пришла обида.

Не притупленная, с привкусом поражения и бессилия, обида, а возмущенная, перемешанная с гневом и мстительным злорадством. Я уже знал, что делать. Неосознанно, интуитивно. Я собрал эту обиду в кулак, сжал и спрессовал ее до предела, а потом позволил взорваться. Удар получился направленным, точным и сильным.

Голова Лены мотнулась в сторону, словно я действительно ударил ее по лицу. Змеиное шипение захлебнулось, а взгляд, которым она меня наградила стал по меньшей мере озадаченным. В подвале повисла звенящая тишина.

— У мальчика настоящий талант, — прошамкал старикан, и прозвучали эти слова как приговор. — Оставь его, Лена.

— Да, — выдавил я, — играть с едой — дурной тон, Лена.

Она на меня все-таки кинулась. Шипя, как раскаленная сковородка, оскалившись и, кажется, метя куда-то в область шеи. Длинные ногти вцепились мне в плечи, пахнуло чем-то сладким, а потом…

Боль ушла, ушли страх и гнев. Я успокоился и расслабился, словно герой фильма, который получил дозу чего-то запрещенного. Тот факт, что к моей шее уже присосалась зубастая тварь, меня вообще не смущал, скорее наоборот. Я старательно задирал подбородок, чтобы обеспечить ей лучший доступ. До слуха донеслось довольное чавканье и урчание.

Сколько это длилось — не имею понятия. Несколько секунд? Часов? Время исчезло. Я плыл по волнам спокойной уверенности в том, что все идет замечательно, пока волны эти не превратились вдруг в острые скалы реальности.

Ощущения — по большей части неприятные — обрушились на меня сразу, лавиной. Чавканье сменилось звуками еще более характерными.

Я проморгался и увидел, что Лену мучительно рвет кровью. Зрелище было настолько отвратительное, что я сам едва не присоединился. Пришлось отворачиваться, делать несколько глубоких вдохов и только потом — вставать.

Меня шатало, рубашка была вся в бурых пятнах, а от адреналина шумело в ушах. Кира таращилась на меня, словно я вылез из могилы, а вот Васька… У него на лице было задумчивое и совершенно потерянное выражение.

Позже я узнал, что именно так работает морок. Ты видишь то, чего видеть не должен, но тут же забываешь об этом. Получается странное наслоение, которое сбивает с толку. Вот что-то произошло, и вот ты уже не помнишь, что именно. Вот действо продолжается, твое внимание схватывает кусочки мозаики, но составить из них цельную картину не может. Для здоровой психики это совсем не хорошо.

— Ядовитый щенок, — прохрипела Лена.

— Я предупреждал, — бросил здоровяк, и перевел взгляд на меня. — Жить будешь?

— Надеюсь, — ответил я, покачнувшись.

Он кивнул в сторону стола, приглашая занять место:

— Добро пожаловать в Опалу, талантливый мальчик.