Отмороженный

Я вышел на крыльцо, и старые доски скрипнули, будто приветствуя хозяина. Постоял с полминуты, привыкая к утру, потом окинул двор хозяйским взглядом. Под навесом поленница заметно усохла, между чурками уже полезли пустоты. Надо пополнять. У моего бревенчатого дома подгнил нижний венец, древесина в одном месте потемнела и пошла трухой. Надо будет попросить Михалыча помочь заменить нижний ряд — в отличие от меня, у него руки из нужного места растут.

От озера тянуло прохладой и утренней дымкой. В сыром воздухе всё вокруг казалось чуть смягчённым, ночь ещё не до конца отпустила деревню. В этой глуши я и укрылся от всего мира. Хорошее место… правильное. Тут нет людей, тут только соседи. А соседи лучше, чем люди.

Я прошлёпал к колодцу в одних трусах. Взялся за вороток, покрутил, натягивая цепь. Выдернул ведро наверх и без раздумий вылил на себя. Ледяная струя обожгла кожу, из меня сразу вышибло и сон, и остатки похмелья. Тряхнул гривой, как пёс после реки, и капли полетели в стороны.

Упёрся ладонями в край колодца и постоял так с минуту, приходя в себя. Каждый новый день здесь был похож на прошлый, и меня это устраивало. Самое то, чтобы доживать. Нового я больше не хотел. Я давно отошёл от дела. Всё, что мне нужно, здесь есть: двор, лес, озеро и тишина, в которой никто не пытался залезть мне под кожу.

Размышления нарушил звук двигателя. Тихий и до тошноты ровный. Так урчат иномарки, а местные колымаги не умеют.

Я выпрямился и повернул голову к улице. Из-за поворота выплыл чёрный седан. Катил он медленно и брезгливо, раскисшая после ночного дождя глина ему явно была не по масти. Машина подошла к моему покосившемуся забору и остановилась напротив, поблёскивая угольными боками. Я стоял у колодца, мокрый, босой, а она смотрела на меня тёмными стёклами, словно приценивалась.

Щёлкнули двери, из машины вышли двое… двое из ларца: пиджаки, брючки, гладкие ботиночки. Морды холеные, до синевы выбритые. В общем, чужие в этом мирке пчёл, навоза и деревенской благодати.

Я провёл ладонью по мокрым волосам, отжимая влагу. Что здесь забыли городские, я уже понял. Просто так в такую дыру не приезжают. Особенно на чёрном полированном седане.

Первый из них, белобрысый и чуть располневший, шагал размашисто. За ним держался второй, гораздо моложе. Худощавый, чуть нескладный, зато костюм на нём сидел получше — франтовато, видно сразу, что не на рынке купленный. Если бы оба сейчас растянули рожи в казенной приветливой улыбке, я бы принял их за охранников дорогого торгового центра или каких-нибудь представителей коммерческой конторы. Только эти так не умеют — морды у них были серьёзные, и по одной этой серьёзности, по тому, как они смотрели по сторонам и держались, сразу понятно, что люди из нашей системы.

Из моей прошлой жизни.

Старший подошёл ближе, кашлянул и выдал с показной бодростью:

— Здравствуйте, Илья Федорович.

Я молчал. С мокрых трусов ещё стекали капли колодезной воды, по спине гулял утренний холодок. Старший переглянулся с молодым и уже осторожнее спросил:

— Илья Фёдорович Мороз… Это же вы?

Я провёл ладонью по мокрой шее и буркнул:

— Так меня раньше звали. А теперь я просто… Фёдорович.

Старший быстро собрался и продолжил:

— Мы из Следственного комитета. Меня зовут…

— Слушай, — оборвал я его. — Мне вообще без разницы. Тем более, что я никого не звал. До свидания.

Я развернулся и пошёл к дому. За спиной сразу встрепенулись:

— Погодите, погодите. Илья Фёдорович!

Молодой попробовал улыбнуться. Улыбка у него получилась служебная, как у банковского работника, который сейчас красиво распишет тебе всё про индивидуальные условия, а потом быстренько повесит на шею кредит под конский процент.

— Нам нужно с вами поговорить, Илья Фёдорович, — улыбался молодой. — Это важно.

— Настроения нет разговаривать, — ответил я, даже не оборачиваясь.

Поднялся на крыльцо, сунул руку в дверной проём и снял с гвоздя двустволку. Переломил, проверил патроны и защёлкнул ружьё. Этот сухой щелчок — славный звук. Услышав такой, люди обычно быстро вспоминают хорошие манеры.

Гости напряглись, хотя оба старательно изображали невозмутимость. Старший даже руки чуть развёл, показывая, что всё под контролем.

— Илья Фёдорович, — заговорил он уже жёстче. — Вопрос серьёзный. Нам нужна ваша помощь.

Я стоял на крыльце — босой, мокрый, с ружьём в руках — и смотрел на него сверху вниз.

— Вот как, — сказал я. — Прямо именно моя?

— Именно ваша, — кивнул он. — Как специалиста. У нас резонансное дело.

Я перевёл взгляд на молодого. Он стоял, деловито скрестив руки на груди. Ботинки ещё поблёскивали, хотя их уже успело забрызгать глиной. Ишь как за мной торопились, не разбирали дороги. Впрочем, тут городской лоск в принципе слетает быстро, и в этом вся и прелесть.

— Я давно не в системе… — качнул я головой и скривился. — Да и Манька у меня. Куда? Не о чем говорить.

— Вам придётся вернуться к работе, — совершенно ровно и серьёзно проговорил старший.

— Давно меня так не смешили по утрам. Идите с миром, — хмыкнул я, покачивая ружьём. — Считаю до трёх, потом — не обессудьте.

Молодой растерялся на миг, нахмурился, потом вскинулся и воскликнул:

— Вы что, серьёзно? Мы сотрудники Следственного комитета, а вы нам ружьем угрожаете. Вы знаете, что…

Бах!

Мой выстрел в воздух оборвал его пламенную речь на взлете. Над двором гулко прокатилось эхо, от леса за огородами шарахнулись птицы. Ствол уже поехал на гостей, и я спокойно сказал:

— Это был «раз». Теперь «два».

Бах!

Земля у калитки взорвалась комьями. Глина брызнула на забор. Оба гостя синхронно отпрыгнули, будто всю жизнь репетировали. Старший матюкнулся, молодой охнул, и в следующую секунду они уже рванули назад. Нырнули за гараж и там укрылись.

— С ума сошли?! — заорал из укрытия старший. — Вы что творите, Мороз?

— Вы мне воздух не крошите, — крикнул я, переламывая ружьё.

Гильзы сухо щёлкнули и упали в мокрую траву. Я достал новые патроны и стал заряжать ружьё без спешки, как будто у нас тут шёл обычный разговор за скверную погоду, политику, женщин и другие проблемы. Разве что чуть громче, чем обычно люди говорят.

— У вас есть десять секунд, пока я перезаряжаю.

За гаражом повисла короткая тишина, а потом я услышал приглушённый голос молодого:

— Он что, это серьёзно? Да его привлечь можно. Это же уголовка…

— Тише ты, — шикнул старый. — Это же Мороз. Не фигня тебе мелкая, а легенда. Ладно, уходим. Пусть начальство с ним само договаривается.

Я защёлкнул ружьё и шагнул к краю крыльца, поближе к ним. Гости спешно покинули моё подворье. Сначала из-за гаража мелькнула белобрысая голова старшего, потом сайгаком скакнул к калитке молодой. Они добежали до машины, прыгнули в салон и дали по газам. Теперь уже не вальяжничали, боясь испачкать колёса в глине. Седан рванул прочь по раскисшей дороге, мотая задом на колее, и через несколько секунд скрылся за поворотом.

Я ещё смотрел им вслед, когда услышал шипение. Сначала даже не понял, откуда оно идёт, потом повернул голову и выругался. Резиновая лодка, приваленная к забору, скукоживалась и сдувалась прямо на глазах, как моя жизнь. Я подошёл ближе и сразу увидел пробоину. Ах ты!.. Одна из картечин пробила нос.

— Вот ведь… Жёванный рапорт, — плюнул я в сторону.

Провёл пальцами по дырке. Да, необычно начался день.

Вечером я собирался подлещиков поудить, а без лодки на озере делать нечего. С берега там — только поплавок гонять вдоль камыша да комаров кормить. Пришлось брать лодку под мышку да тащить к соседу. У Михалыча руки на такие дела заточены. Он и авто может перебрать, и печку сложить, а уж дырку в резине залатать, да это ему как два пальца в розетку. Однажды он, в стельку пьяный, не просыхая, собрал из хлама в гараже мотор. И даже хотел поставить его на свой жигуль. Но не вышло — и то только потому, что мотор оказался лодочный.

Я шагнул к нему на двор, толкнув калитку плечом. Тут не принято скрестись под дверью. Надо — заходи, все свои.

Михалыч нарисовался на звук моего кряхтенья из мастерской, вытирая руки ветошью. Ага… Еще трезвый, значит, настроение не очень. Глядит теперь на меня глазом вострым, щурится, морщит лоб, на носу очки, на щеке сажа или клей, чёрт его разберёт.

— Здорово, старый, — окликнул я соседа и бросил лодку на траву. — Глянь, чего притаранил. Нужно заклеить, срочно.

Он подошёл, присел на корточки, потрогал пробоину пальцем, потом почесал бороду. Смотрел недолго, опытному глазу тут и секунды хватало.

— Ну ясно, чего грохотало, — откликнулся он, наконец. — Кто это в тебя так?

— Да кто ж меня? Это я сам, — ответил я.

Он поднял на меня глаза поверх очков.

— Сам?

— Конечно. Во дворе по… по крысам стрелял.

— У тебя по двору бегают крысы? — удивился сосед.

— Теперь — нет.

Михалыч хмыкнул и вернул взгляд на прореху в лодке. За это я его и уважал. Старик умел не лезть, куда не звали.

— Ну что, починишь?

— А то. Разговоров на рупь, делов на копейку. Садись пока, — махнул он на лавку под окном. — Я посмотрю, чем залатать.

Он нырнул обратно в мастерскую, а я сел и вытянул ноги. Из мастерской доносился звук старого телевизора. У Михалыча он всегда работал фоном. Я сперва не прислушивался. Мало ли у них там опять: то пожар, то золотуха, то очередной деятель обещает улучшить жизнь населению, а его потом на взятках берут. Всё как всегда.

Я смотрел на лодку, прикидывал, успеет ли Михалыч к вечеру посадить латку, и думал о подлещиках, которые сейчас волновали меня куда больше всего остального мира.

Думал, пока из телевизора не донеслось слово, от которого у меня внутри дёрнулось.

«Маэстро».

Я услышал скрип собственных зубов и сам удивился, до чего ясно этот звук отозвался у меня в голове. Встал с лавки и быстро вошёл в мастерскую к соседу. Михалыч стоял у своих ящичков, спиной ко мне, перебирал что-то. На экране шли титры и была выставлена перед зрителем архивная фотография. Даже на этом вычищенном кадре видно — старая, пожелтевшая. А главное, что хорошо видно человека, его худое лицо, светлые глаза и тонкий рот.

Я узнал его сразу. Это был он… Маэстро.

Диктор тем временем продолжал:

— Серийный убийца, которого средства массовой информации окрестили Маэстро, совершил вчера побег из-под стражи. Преступнику удалось скрыться во время следственного мероприятия…

Михалыч что-то повествовал про стеклоткань и смолу, про то, что сначала надо пройтись шкуркой, потом обезжирить ацетоном, иначе латка не сядет или, во всяком случае, долго не протянет, только я его уже не слышал. В душе будто распахнули заколоченную дверь в комнату, про которую я много лет старался даже не вспоминать. И оттуда сразу потянуло чем-то могильным и тяжёлым, тем затхлым воздухом, который я за все эти годы так и не сумел из себя выветрить.

А следом пришёл голос дочери. Срывавшийся, злой и чужой от горя. Я и сейчас услышал его так ясно, словно она стояла рядом, а не жила за тридевять земель от меня.

— Это ты виноват, слышишь? Ты виноват! Если бы не твоя работа, мама была бы жива! — кричала Полина.

Я снова увидел её лицо, перекошенное от слёз и злости, увидел себя у стены, будто оглушенного. Слова тогда не шли. Да и какие слова тут могли что-то исправить?

— Ты чего это? — оглянулся на меня Михалыч. — Бледный весь, как поганка за парником… Не похмелился, что ли? На-ка.

Он мигом отмерил из мутной бутылки в гранёный стакан белёсой жидкости, сунул этот стакан мне в руку. Я машинально взял и так и остался стоять, держа тару в пальцах. По телевизору диктор продолжал вещать:

— Побег произошёл при выезде на следственное действие в лесу. Приговоренный к пожизненному заключению, этот человек после пяти лет отбытия наказания в колонии особого режима согласился показать место сокрытия останков одной из жертв, которую до сих пор так и не нашли. Следствие полагает, что это было уловкой с целью побега. Подробности выясняют наши корреспонденты. Они связываются с представителями пресс-служб правоохранительных органов. На данный момент это всё, что нам известно. Мы будем держать вас в курсе событий.

Дзинь.

Стекло хрустнуло и лопнуло в ладони. Я и сам не заметил как с такой силой сжал пальцы. Гранёный стакан развалился у меня в руке. Мутная жидкость с запахом сивухи выплеснулась на пол.

— Ты чего? — Михалыч аж подскочил. — Имущество портишь. Ничего себе у тебя силища, Федорыч. Гранёный стакан сломать — это ж суметь…

Я медленно разжал пальцы. Осколки звякнули и посыпались вниз. По дощатому полу уже расползалось темное пятно.

На ладони выступили тонкие красные струйки. Я провёл большим пальцем по ребру ладони, стряхнул пару капель на пол и сказал:

— Видно, трещина там была… давно уже.

— Целый стакан был, — проговорил Михалыч, всё ещё косясь то на осколки, то на мою руку. — Целый и крепкий… как ты.

Потом он кивнул на экран, помолчал и всё-таки спросил:

— А это… тот самый, да? Это он… твою…

Договорить не успел. Наткнулся на мой взгляд и сразу осёкся. Я ничего не ответил, только слабо кивнул. Этого хватило.

— Лодку заклей, — сказал я и вышел.

***

Снаружи, вроде бы, ничего не изменилось. Всё та же сырость, тот же туман полз с озера и цеплялся за заборы. Лес фонил привычным шелестом, где-то брякнула цепью собака, потом снова стало тихо. Мир крутился своим ходом, чередуя всё те же картинки. Только для меня он уже сдвинулся. Жизнь в очередной раз перестала быть прежней в тот самый миг, когда с экрана на меня посмотрело это худое лицо со светлыми глазами и тонким ртом. Скорлупа, за которой я здесь укрылся, треснула и осыпалась.

Я сам не заметил, как вошел снова в дом. Притворил за собой дверь и долго сидел у старого дискового телефона, стоявшего на колченогой тумбочке. Аппарат остался ещё с советских времен, когда вещи делали на совесть. Тяжёлый, с пожелтевшим диском и пронзительным звонком, от которого и мёртвый бы вздрогнул. Мобильника у меня не было, только этот краснобокий старик и держал связь с внешним миром. Да и его я оставил, скорее, по служебной привычке, чем по надобности. Признаться, я им не пользовался годами. Всё, что мне было нужно, находилось в шаге от дома: Михалыч, двор, озеро. Магазин в райцентре раз в неделю.

Сейчас я возьмусь за старый пластик, подниму трубку, диск завертится с шорохом, и назад уже ничего не отмотаешь. Всё, что я день за днём в себе прикапывал, припорошивал рутиной, вырвется наружу.

Только и дальше сидеть, как мышь под половицей, уже не выходило. Маэстро ушёл, и спорить тут не с чем. Значит, мои тихие деревенские похороны по самому себе закончились.

Я поднял трубку, сунул палец в дырочку диска и начал крутить. Номер набирал на память, и снова с досадой убедился, до чего она, зараза, устроена криво. Служебные номера выдаёт лучше, чем дни рождения близких. Этот я набрал с первого раза, будто вчера на него звонил, а не много лет назад.

Трубку подняли почти сразу. Даже длинные гудки я не успел послушать. Щелчок, короткое дыхание, а потом сразу знакомый хриплый голос.

— Паровозов, слушаю.

— Жив ещё, Седой, — сказал я.

На том конце молчали разве что с секунду. Потом в динамике прозвучал старый, давно забытый мной крякающий смешок:

— Египетская гондола… Мороз, тебя, что ли, черти из преисподней обратно выгнали?

Я откинулся на спинку стула, глядя в окно, за которым всё так же стоял туман, и ответил:

— Землю ещё топчу. Не дождутся. Ты мне лучше скажи, это правда?

В трубке повисла пауза. Потом Седой шумно выдохнул.

— Про Маэстро?

— Нет, про Паганини я спрашиваю. С утра, блин, из-за классиков звоню.

Он ещё раз втянул воздух. Я даже услышал, как в кабинете под ним тревожно скрипнуло кресло.

— Да, правда. Сбежал.

— Как? — тихо проговорил я в трубку. — Как прошляпили?

— Илья, вот этого никто не понимает. Всё как в плохом кино, понимаешь? Он заявил, что готов показать ещё одно место. Мы же не все тела нашли тогда, и где бы их искать… Столько времени прошло с тех пор, как ты его взял. Повезли его в лес, к старому карьеру за объездной. Всё как полагается — конвой, следак, оперативники на подхвате, понятые. Всё по фэншую, мать его. Идёт себе в наручниках, потом вдруг раз, и проваливается в яму. Ловчая яма от браконьеров. Сверху ветки, трава, её и не видно было.

— Глубина?

— Да метра три с половиной, может, четыре. Ну, вроде разбился прилично, рожу себе рассёк, плечо выбил. Или сделал вид, что выбил, чёрт знает. Внизу лежит, стонет, встать не может.

— Симулировал?

— Ну, получается, да. Народ глянул: достать не получится, верёвки нет, связь тоже не пробивает, а в больничку его надо. Следственное мероприятие накрылось. Группа уехала за спасателями, оставили там двоих конвоиров и автозак с водилой. Подумали, куда он, раненый, денется? Да ещё и в наручниках. А пока спасателей ждали, он и смылся.

— Как, блин, смылся? Седой, ты понимаешь, что вы, мать твою, натворили?

— Да я-то что, Илюха, я что? Был бы я, я бы глаз с него не сводил, уж мне поверь, я гада знаю. Но я, сам знаешь, теперь начальник уголовного розыска. Не выезжаю на такие мероприятия. Моё дело сидеть в кабинете и грёбаные бумажки перебирать, — с досадой проговорил Паровозов, и кресло под ним снова скрипнуло. — Вот ты молодец. Смотался из комитета, сидишь там, пчёлок разводишь, самогон хлебаешь…

Я слушал его, глядя в мутное стекло, и чувствовал, как в груди медленно собирается в ком тяжёлая, старая злость. Не на него лично, а на весь этот круг, из которого я когда-то выдрал себя с мясом… и зарёкся туда возвращаться.

— Ты же знаешь, почему я ушёл, — сказал я. — А ты работай, товарищ подполковник.

— Да знаю я всё, — вздохнул Седой.

— А что конвойные? — спросил я. — Что говорят?

— Да ни фига не говорят… — хмыкнул он сухо и зло. — Спасатели приехали, водила в автозаке спит на дороге, а те двое в отключке. Яма пустая. Оба ничего толком вспомнить не могут. Бошки разбиты, сотрясение, валяются сейчас в больничке, работнички. Вот такая петрушка-ватрушка, Мороз.

Я промолчал. Картина вырисовывалась мерзкая и уж слишком знакомая. Если человек вроде Маэстро, он же Виктор Ордынцев, решает уйти, то уходит он не наудачу. Он всегда заранее готовит себе дорожку, а чужую кровь и чужую глупость использует как ступени.

— Кстати, — проговорил подполковник после паузы, будто только сейчас вспомнил. — К тебе сегодня из комитета Лавров и Щупов приезжали? Ну, один в возрасте такой, а второй недавно после академии.

— Ну.

— Гну, Илюха… Что мне, клещами из тебя всё вытягивать. Ты, надеюсь, согласился?

Я усмехнулся. Даже по голосу он, наверное, понял, какая это была усмешка.

— Они как раз тебе рассказать про побег должны были. А ты вот мне звонишь. Значит…

— Не успели как-то. Знаешь… Я отвык от общения.

Седой помолчал с секунду, потом в голосе у него снова появился давешний крякающий смешок:

— Опять в табло прописал?

— Да нет, — сказал я. — Просто пожелал счастливого пути.

— Ну-ну… — протянул он с той интонацией, которая означала, что ни одному моему слову не верит. Потом сразу посерьёзнел: — Ты, Илюха, подумай. Ты его один раз поймал, никто кроме тебя тогда не мог, да и не смог бы. И в этот раз без тебя никак, сам знаешь. Помоги, а?

Я сжал трубку крепче, уткнулся взглядом в пожелтевший диск телефона.

— Это не моя война, Седой, — сказал я и с силой положил трубку.

Аппарат глухо стукнул, что-то внутри даже звякнуло, но выдержал, и в доме сразу стало тихо. Я посидел с минуту, потом встал и вышел во двор.

Туман ещё не до конца разошёлся, со стороны сарая тянуло мокрой травой, и от этого изначального запаха земли жизнь на миг снова показалась простой и понятной. Я сделал шаг с крыльца, и тут в ногу мне уткнулся холодный нос козы.

— Привет, Мань, — сказал я. — Пошли, доить тебя пора.

Потрепал её по морде, и она тут же вытянула шею, прикрыла глаза от блаженства и замерла.