Отомэ игра. Новая жизнь ликвидатора.

Звон разбитого стекла прорезал тишину, когда очередная граната влетела в окно второго этажа. Данила откатился за опрокинутый книжный шкаф, прикрывая голову руками. Взрыв оглушил его на мгновение, уши заложило.

— Суки, — процедил он, возвращаясь к амбразуре.

Через прицел АК-103 он видел, как спецназовцы перегруппировываются за живой изгородью. Их чёрная форма сливалась с сумерками, только тактические фонари выдавали позиции.

Короткая очередь заставила их залечь. Гильзы со звоном падали на паркет, смешиваясь с осколками хрусталя из разбитой люстры.

Внизу раздался треск выбиваемой двери. Данила метнулся к лестнице, швырнул вниз последнюю гранату. Крики, проклятия.

— Командир, восточное крыло зачищено, — услышал он в рации, подобранной у убитого.

Он прислонился к стене, перезаряжая автомат. Двадцать патронов. Спина мокрая от крови и пота. Дышать тяжело.

*Ещё держусь, суки. Живым не возьмёте.*

Данила Колыгин прислушался к тяжёлым шагам на лестнице. Сердце билось ровно, руки не дрожали. Он отступил от проёма и взял пульт управления из кармана разгрузки.

— Пошли, пошли! — раздался приглушённый голос снизу.

Бойцы в чёрном поднимались по лестнице, прикрывая друг друга. Тактические фонари высвечивали клубы пыли в воздухе.

Данила нажал на кнопку. Оглушительный взрыв сотряс дом до основания. Перекрытия лестницы рухнули, унося с собой штурмовую группу. Крики боли смешались с треском горящего дерева.

— Получили, суки? — прошептал Колыгин, меняя магазин.

Данила Колыгин вернулся к оконному проёму, перешагивая через груды штукатурки и битого стекла. Пыль от взрыва ещё висела в воздухе, затрудняя обзор, но давала и преимущество — маскировала его позицию.

Через прицел АК он заметил перемещение у периметра. Спецназовцы перегруппировывались, используя дымовые шашки для прикрытия. Красные точки лазерных прицелов шарили по фасаду дома.

— Не сегодня, — процедил Данила и выпустил короткую очередь по группе бойцов, перебегавших к гаражу.

Один из них упал, остальные залегли, открыв ответный огонь. Пули впивались в стены вокруг, выбивая крошку. Колыгин откатился в сторону, меняя позицию. Только это сильно не помогло так как две пули всё же нашли цель в его теле.

Снаружи раздался рёв двигателя — подъезжал бронетранспортёр. Данила сплюнул кровь и перевёл взгляд на припрятанный рядом РПГ.

С глухим рёвом Данила схватил РПГ, превозмогая пронзительную боль. Первая пуля прошила плечо, вторая вошла в живот, заставив его скривиться от агонии. Кровь пропитывала тактический жилет, стекая тёплыми струйками по коже.

Тяжелым движением он вскинул гранатомёт на здоровое плечо. Мир сузился до прицела, в котором чётко вырисовывался силуэт приближающегося бронетранспортёра.

— За пацанов, сучары, — прошептал Данила окровавленными губами и нажал на спусковой крючок.

Ракета вылетела с оглушительным свистом, прочертив огненную дугу в сумерках. Через мгновение БТР превратился в огненный шар, разбрасывая вокруг горящие обломки.

Колыгин рухнул на колени, зажимая рану в животе. Сознание мутилось.

Данила прислонился к стене, зажимая кровоточащую рану в животе. Сознание мутилось, перед глазами проносились обрывки прошлого.

Детский дом... Серые стены, вечно злой завхоз. Маленький Данька, которого старшие заставляли отдавать пайку. Ночами он тренировался бить по самодельной груше, набитой тряпками. Когда избили младшего, впервые дал отпор. Три сломанных ребра у хулигана — первая победа.

Директриса качала головой: "С таким характером только в тюрьму, Колыгин". А он поступил в военное. Потом спецназ. Потом — "особые поручения".

Кровь пульсировала всё медленнее. Он знал, что это конец. Система, которой служил, решила его утилизировать.

*Жаль, не смогу посмотреть им в глаза... тем, кто приказал...*

Перед глазами Данилы пронеслись кадры прошлого. Белград, 2007: он душит проволокой генерала, тот хрипит и дёргается, глаза наливаются кровью. Киев, 2010: выстрел в затылок бизнесмена, мозги разлетаются по стене ресторана. Минск, 2013: девушка умоляет пощадить, но приказ есть приказ — гаррота входит в нежную шею.

Данила закашлялся кровью. Сколько их было? Двадцать? Тридцать? Все "враги государства". Но теперь он сам — лишь отработанный материал.

— Ничего личного, — прохрипел он, вспоминая свои же слова перед каждой ликвидацией. — Просто работа...

Кровь стучала в висках, когда Данила вспоминал последнее задание. Мать с ребёнком — испуганные глаза, дрожащие руки. Она видела, как министр расстрелял конкурента, причём он это сделал ради забавы, а вот жену и его сына он убивать не захотел... Лично.

"Убери свидетелей," — приказал куратор.

Но что-то сломалось внутри. Может, взгляд мальчика, напомнивший его самого. Может, усталость от крови.

— Выход через подвал, — прошептал он тогда женщине. — Беги и не оглядывайся.

Друзья поняли без слов. Трое против системы — самоубийственный шанс. Теперь Виктор лежал с простреленной головой в гостиной, Леха истёк кровью на кухне.

"Предатель!" — кричали по рации бывшие коллеги.

Данила сплюнул кровь. Впервые за годы службы он поступил правильно. Впервые не был цепным псом. Умирать оказалось не так страшно, как жить с тем, что он делал.

Сознание угасало. Он улыбнулся, представляя, как мать и сын пересекают границу. Дима должен был выжить и сопроводить их. А он справится, Данила был в этом уверен как никогда. Потому что все основные силы сейчас были тут, и думая что мать с ребёнком находится здесь.

Сознание Данилы мерцало, как догорающая свеча. Перед глазами стояло лицо мальчика — того самого, которого он спас. Странное спокойствие окутывало его, несмотря на агонию в теле.

*Хоть раз в жизни... правильно...*

Губы Колыгина тронула слабая улыбка. Впервые за долгие годы он чувствовал себя чистым. Кровь, боль, предательство — всё становилось неважным. Он умирал человеком, а не машиной для убийства.

Звуки штурма стихали, превращаясь в далёкий шум прибоя. Свет угасал, мир сжимался до точки.

*Странно... не страшно совсем...*

Последняя мысль была почти безмятежной. Тело содрогнулось, глаза остекленели, глядя в потолок. Сознание Данилы растворилось в пустоте, унося с собой тяжесть прожитых лет и единственный светлый поступок, ставший искуплением.

В доме наступила тишина. Штурм закончился. Система победила, но душа Данилы Колыгина наконец обрела свободу.

***

Тепло. Темнота. Всеобъемлющая безопасность. Сейчас я плаваю в жидкости, не понимая, где я и что происходит. Мое сознание размыто, мысли едва формируются.

Ритмичный стук заполняет его мир — бум-бум, бум-бум. Я не знаю, что это за звук, но похоже на удары... сердца. Иногда доносятся приглушённые голоса, словно через толщу воды. Женский голос кажется самым близким, самым родным.

Когда мать поёт, вибрации окутывают меня. Когда она волнуется, жидкость вокруг меня словно электризуется. И сжимается, когда снаружи громкие звуки. Я поворачиваюсь и ищу удобное положение.

Время не существует. Есть только ощущения. Безмятежность.

Тьма сменилась ослепительным светом. Я почувствовал невыносимое сжатие, словно меня выталкивали из единственного известного ему дома. Боль пронзила всё его существо — мучительный переход из одного мира в другой.

Холодный воздух обжёг лёгкие. Первый крик вырвался из горла — пронзительный, отчаянный. Чьи-то шершавые руки подхватили меня, отсекли пуповину. Мокрое, дрожащее тельце завернули в грубую ткань.

— Мальчик! — произнёс усталый женский голос. — Здоровый, слава богам.

Сквозь мутную пелену я различал размытые фигуры — женщина в простом платье, бородатый мужчина с мозолистыми руками. Пахло травами, дымом и потом.

— Как назовём его, Мирта? — спросил мужчина, бережно принимая свёрток.

— Тогрин, — прошептала женщина. — В честь моего отца.

Вокруг всё слишком яркое, громкое, холодное. Я не понимал, что происходит — только что он плавал в тёплой темноте, а теперь его выдернули в хаос ощущений. Мысли путались, сознание не могло осмыслить перемену.

«Где я? Что это за шум? Почему так больно?»

Крик вырвался непроизвольно — первобытный, инстинктивный. Чьи-то руки подхватили меня, закутали в ткань. Каждое прикосновение было как удар — слишком резкое, слишком чужое.

Голоса звучали искажённо, словно сквозь толщу воды. Кто-то держал меня, качал, передавал другим рукам. Я чувствовал движение, но не понимал его цели. Меня куда-то несли, мир вокруг менялся.

«Хочу обратно... в тепло... в безопасность...» проносится в моей голове.

Сознание моё мерцало, как слабая свеча, не в силах осмыслить новую реальность.

Я не понимаю, что происходит. Всё так резко, так громко... это ад? Наверное, я умер и попал в ад. Всё болит. Кто-то кричит — это я? Мой голос? Я не контролирую своё тело. Меня куда-то тащат, заворачивают в что-то колючее.

Помню... я был где-то в темноте, в безопасности. А теперь... боль, свет, крики. Эти голоса — демоны? Они говорят на странном языке. Называют меня... Тогрин? Это не моё имя. Моё имя...

Что моё имя? Я не помню.

Холодно. Невыносимо холодно. Меня несут куда-то, раскачивая. Не хочу туда! Верните меня обратно, в тепло! Всё вокруг слишком яркое, слишком громкое. Я не могу... не могу...

Я плачу. Впервые плачу в этом новом мире. Всё чужое. Всё неправильное. Я хочу обратно. Хочу домой. Но где мой дом?

***

Мне два года, но внутри я старик. Чёртов эксперимент — или что это было? — закинул меня в тело аристократического ребёнка. Иронично. Раньше убивал элиту, теперь сам в их рядах.

Семья на грани разорения. Отец, лорд Этвуд, тонет в долгах. Вчера продали фамильное серебро, позавчера — портреты предков. Слуги шепчутся, когда думают, что я не слышу. Детское тело, но разум взрослого мужчины — мучительное сочетание.

Я помню всё: спецоперации, убийства, предательство. Помню, как умирал в луже собственной крови. Иногда просыпаюсь с криком, няньки думают — кошмары.

Отец говорит, что наша кровь чистейшая в королевстве. Смешно. Кровь везде одинаково красная — это я знаю наверняка. И она не поможет, когда кредиторы придут забирать последнее.

Вторая жизнь. Второй шанс? Или новая тюрьма? Время покажет... Ну кое что жизнь мне уже показала, например моего старшего брата...

Мой старший брат, Эдмунд, олицетворял всё, что я презирал в аристократии (или скорее в элите) ещё в прошлой жизни. В свои четырнадцать лет он уже был законченным снобом, смотрящим на мир через призму собственного превосходства.

— Тогрин, стой прямо! — кричал он, когда заставал меня играющим с детьми слуг. — Ты позоришь наш род!

Его гардероб всегда безупречен, даже несмотря на финансовые трудности семьи. Отец продавал земли, а Эдмунд требовал новый камзол с золотой вышивкой. Он подражал манерам столичных щёголей, хотя сам никогда не бывал дальше соседнего графства.

Каждый раз, когда приезжали гости, он превращался в карикатуру на аристократа: преувеличенно растягивал слова, демонстративно морщился от "простолюдинских манер" и цитировал книги, которые никогда не читал.

С учителями вёл себя заносчиво, со слугами — жестоко, с отцом — подобострастно, а со мной — снисходительно, словно я был досадным недоразумением в его идеальном мире.

А ещё в моей жизни есть такая лапочка — моя сестра Элинор. Несмотря на то, что ей всего четыре года, а мне два, она относится ко мне как к равному, не как к младенцу.

Когда няньки не видят, она прокрадывается в мою детскую, садится рядом с кроваткой и показывает свои игрушки. Её кукла "леди Розалинда" часто "разговаривает" со мной.

— Тогрин, смотри! — шепчет Элинор, протягивая мне деревянную лошадку.

В такие моменты я благодарен за детское тело — никто не подозревает, что за моими улыбками и агуканьем скрывается разум взрослого мужчины, помнящего запах пороха и вкус крови.

Есть ещё одна сестра в нашей семье — самая старшая, Вероника. Я видел её всего раз, когда мне был год. Она приезжала домой после своего замужества.

Помню, как она вошла в залу — высокая, стройная, с идеально прямой осанкой. Её лицо было красивым, но словно высеченным изо льда. Глаза — тёмно-синие, как полуночное небо — смотрели сквозь людей, а не на них.

Вероника почти ни с кем не разговаривала, даже с отцом обменялась лишь формальными фразами. Ко мне она подошла на мгновение, изучила холодным взглядом и отвернулась без единой улыбки.

Странно, но её лицо казалось мне знакомым, словно я видел его раньше... В другой жизни? В игре? Что-то в изгибе её губ, в линии подбородка вызывало смутные воспоминания.

После того визита о ней редко говорили. Как будто Вероника была призраком, промелькнувшим в нашей жизни и растворившимся в тумане.

Когда мне исполнилось три года, я случайно подслушал разговор, который заставил моё сердце замереть.

— Отец, я должен поступить в академию Цирус! — голос Эдмунда звенел от напряжения. — Все уважаемые семьи отправляют туда наследников.

Цирус. Это название ударило меня, как молния. Я замер за дверью, вцепившись маленькими пальцами в косяк.

«Академия Цирус... Королевская академия магии и боевых искусств Цирус... Место, где главная героиня собирает свой гарем из одарённых юношей...»

Воспоминания из прошлой жизни нахлынули волной. Эта была не просто другая реальность — я каким-то образом попал внутрь отомэ-игры, которую когда-то видел... А-а-а-а-а блять!!!

"Блядь! Сука! Ебаный в рот!" — мысленно я взорвался потоком ругательств, которые никогда не произнесло бы моё трёхлетнее горло.

Теперь всё встало на свои места. "Отомэ" игра "Академия Цирус: Сердце Избранной"! Дешёвая романтическая дрянь, где какая-то крестьянка с "особым даром" поступает в элитную академию и собирает вокруг себя целый цветник аристократических придурков.

Я вспомнил основных персонажей: высокомерный принц, загадочный маг, благородный рыцарь... Каждый из этих идиотов падал к ногам главной героини, соревнуясь за её внимание. И если я правильно помню, в финале игры начиналась настоящая война между поклонниками.

«Какого хуя я делаю в этом дерьме? Я, элитный убийца, прошедший через ад и обратно, теперь должен наблюдать, как кучка избалованных мальчиков дерётся за юбку деревенщины?"

Я сполз по стене, сжимая кулачки. В прошлой жизни я убивал людей, а теперь что? Стану одним из персонажей гарема?

«Нахуй! Это. Не. Мой. Путь. А-а-а-а-а, Леха!!!

«Сука! Ебаный Лёха! Чтоб тебя в аду черти на вилы насадили!»— я кипел от ярости, вспоминая своего погибшего друга. «Это же ты, мудак, подсунул мне эту сраную игру! 'Посмотри, какие там тёлки!' — передразнил я его голос.»

А эти придурки из академии... Принц Райнхард — напыщенный индюк с короной в заднице. Себастьян, "загадочный" маг — просто клоун с таинственным прошлым и дешёвыми фокусами. Рыцарь Джулиан — ходячий сборник пафосных цитат о чести и долге.

И все они будут пускать слюни на эту... как её там... Элизу? Элию? Крестьянку с "особым магическим даром" и внешностью фарфоровой куклы.

«Я не стану частью этого дерьма!» — поклялся я, сидя на полу детской. «Я видел настоящую кровь, настоящую смерть. Я не буду бегать за юбкой в этой ебаной сказочке!»

«А ведь это только первая линейка ухажёров! В той игре потом подтягиваются ещё полдюжины дебилов — каждый тупее предыдущего!» — я мысленно перечислял их, хотя прошло столько лет. «Блондинчик из военной академии, близнецы-алхимики, дракон-оборотень... Да там целый парад уёбков!»

Если я правильно помню сюжет, в конце второго сезона появляется даже долбанутый демон-принц из Нижнего мира. Все они дрались за внимание этой... Лилии? Лилианы? Имя героини ускользало из памяти.

«Если я когда-нибудь встречу Лёху в этом мире...» — я представил, как мы столкнёмся. Сначала я, конечно, обниму этого придурка — всё-таки лучший друг, мы через столько дерьма вместе прошли. А потом...

А потом я ему так въебу, что его собственная мать не узнает! За то, что втянул меня в это дерьмо своей сраной игрушкой! А то что там будет происходить полное говно, я знаю об этом наверняка. Нет, кровавого прошлого с меня достаточно. В этой жизни хочу чего-то... нормального.

Тихая, достойная жизнь — вот что мне нужно. Никаких убийств, никакой грязи. Просто... жить. Красиво жить.

Если уж я оказался в этом мире, то почему бы не взять от него всё? Роскошные дома, изысканные вина, прекрасные женщины... Деньги и власть, но без необходимости пачкать руки.

Академия? Пусть будет. Получу элитное образование, завяжу полезные связи. Но держаться буду подальше от этой героини и её кружка обожателей. Мне не нужны их драмы.

Я заслужил покой после всего пережитого. И я его получу.

В моей голове начали всплывать воспоминания о сюжете игры. Карта сокровищ в старом поместье. Заброшенные шахты под академией. Древний артефакт в семейном склепе аристократов Вермонд.

«Стоп, а ведь моя семья... Они же Вермонды!»

Я вспомнил эпизод из игры, где младший сын Вермондов находит фамильную реликвию — кольцо с рубином, способное усиливать магические способности. По сюжету, он меняет его на поцелуй главной героини. «Какой идиот!»

Если эта реликвия существует, она должна быть где-то в нашем поместье. Или в фамильном склепе. Найти её, тайно продать или использовать...

Я могу быть бедным ребёнком в обедневшем роду, но с памятью профессионала. Этот мир еще не знает, что его ждёт.

Маленькое тельце трёхлетнего мальчика забралось в кроватку под одеяло, но движения его были слишком точными, слишком расчётливыми. Тогрин ухмылялся, но эта ухмылка не принадлежала ребёнку — это была усмешка хищника, планирующего свою добычу.

В полумраке детской его глаза блеснули недетским блеском. Он тихо хихикнул, прикрывая рот пухлой ручкой, но звук, исходивший из его горла, заставил бы содрогнуться любого, кто его услышал.

Няня Марта, проходившая мимо комнаты, замерла, услышав этот звук. Она перекрестилась и прошептала молитву.

— боги милостивые, защитите дитя от нечистого, — пробормотала она, заглядывая в щель приоткрытой двери.

***

Дорогие друзья!

Я рад представить вам первую главу своего нового произведения. Буду внимательно следить за реакцией читателей и решать, стоит ли продолжать писать или оставить этот текст в качестве ознакомительного фрагмента. Всё зависит от вас и ваших лайков.