Оторопь

Говорят, девятый залил себе глаза кипятком.

Десятый выбросился из окна на Второй Пролетарской.

Одиннадцатый стал слышать голос в стенах, пошёл за ним, и тот увёл его в бетонную бесконечность. Никто никогда его больше не видел.

Двенадцатого нашли в сточной трубе, настолько узкой, что туда едва ли может протиснуться человек. Он полз по ней пока не задохнулся.

О тех, кто был раньше, ходят лишь слухи. О том, кто был первым, не знает никто.

Тринадцатый… тринадцатый – я не сомневался, что скоро он даст о себе знать. Также как и за время поисков уже не сомневался в существовании «Оторопи».

Я живу в маленькой комнатушке в пригороде. Здесь разруха. Полоска обоев отслаивается от стены и нависает над заляпанным кухонным шкафчиком. Плинтуса содраны. Кафель в жирных разводах. Из-под рассохшейся деревянной рамы дует по вечерам. В комнате слишком тесно, и я бы мог сделать перестановку, мог бы хотя бы убраться, но не стану. Ко мне все равно никто не приходит, а сквозящую из каждого угла бедность уборкой не скрыть.

Здесь мерзко, но больше своей захудалой однушки я ненавижу город в котором живу: все эти маленькие провинциальные мухосрански. Здесь не скрыться от старых приятелей, всяких бывших там одноклассников… Заметив знакомые лица, обычно я ускоряю шаг или перехожу на другую сторону улицы, старательно отводя взгляд. Не то, чтобы я плохо к ним отношусь, просто за встречей последуют привычные разговоры про работу, семью, отдых, девушек, в которых мне и вставить то нечего. Не скажу же я, что торгую наркотиками и бегаю по притонам, разыскивая «проклятую» видеокассету.

По вечерам, раскладывая по пакетикам «вес» и накидывая карту завтрашнего маршрута, мне и не верится, что когда-то я заканчивал школу с красным дипломом. Сейчас я – лишь тень, сизая дымка над крышей, призрак в тумане утренних парков. Я брожу по окраинам, и в моих карманах свертки, в них – сладко-ядовитые сны. У меня три телефона и с десяток левых симкарт, фотоаппарат, карты ментовских патрулей, бритвенное лезвие, вшитое в воротник, а ещё хроническая бессонница и мучительное чувство вины за собственное существование.

Не знаю, где и когда в своей жизни я повернул не туда. Поздно разбираться, да и история эта неинтересная. Сейчас моя жизнь будто потасканное пальто из дедова шкафа, которое, как не старайся, уже не приведешь в приемлемый вид. Можно лишь выбросить, освободиться, да вот ходишь в нем по привычке. Если честно, я просто уставший от всего человек, и я не знаю, что было бы дальше, если бы однажды я не услышал про «Оторопь».

Забавно, но в «Магазине», на который работаю, я на хорошем счету. Не потому, что я какой-то особо ловкий делец, просто сам я не употребляю. Следовательно, не ворую у магазина: не мешаю «вес» с пудрой, не исчезаю на месяц-другой, не попадаюсь по глупости, чем грешат большинство закладчиков. Поэтому иногда менеджер подкидывает мне «халтурки» на стороне. Что-то где-то там обналичить, побыть трансфером для серых денежных переводов, что-то забрать и куда-то отнести и все в таком духе. Такая разовая работенка, темные делишки, где нужны не «засвеченные» люди, а вот такое пушечное мясо, как я. Работа эта может быть как на сам «магазин», так и на всяких мутных личностей – в суть, по понятным причинам, я не вдаюсь. Впрочем, иногда я отказываюсь: если задача кажется мне слишком рискованной или странной. Самым странным была просьба разыскать видеозапись под названием «Оторопь».

Некто написал в личку и без лишних предисловий сказал, что он ищет некое особое видео, которое не найдёшь в Интернете. Оно называется «Оторопь» и существует всего в нескольких экземплярах, то есть, есть всего несколько носителей, один из которых где-то здесь, в нашем городе. Скорее всего, запись на VHS-кассете (хотя это не точно). Сказал, что вещь эта «очень уникальная» и «необычная» и чтобы я очень хорошо подумал над предложением. На этом, собственно, все. За подробностями следовало обращаться, если я соглашусь.

Естественно, я отказался. Я пал достаточно низко, но не настолько, чтобы связываться с детской порнографией или чем-то в этом роде. Других догадок относительно «Оторопи» у меня просто не нашлось.

Наверно хорошо бы, если бы все закончилось так. Возможно, эта история миновала бы меня, и я жил бы дальше своей понятной, хоть и бесполезной жизнью. Вот только вскоре после этого мне не посчастливилось забухать у Лося.

***

У меня давно уже нет друзей, и мне они не нужны, но иногда я скучаю хоть по какой-то компании. Когда это происходит, я иду на Маяковского двадцать, квартира пять, где на звонок мне открывает смурной, лохматый, похожий на спившегося Венедиктова Лось. В его квартире, пропахшей табачным дымом и ацетоном, ждет вечно тут обитающий тощий и угловатый Свисток.Они – мои «коллеги по цеху». Нам примерно под тридцать , и это то, что сбивает нас вместе: остальные кладмены, как правило, младше. У тех ещё есть шанс вырваться, излечиться, начать какую-то новую жизнь, а мы почти окончательно скатились на социальное околодно.

И все же, на этом дне жизнь сводит тебя с самыми необычными людьми. Например, Лось непоколебимо уверен, что он шаман. Уверен настолько же твердо, насколько был и пятнадцать лет назад, когда впервые начал употреблять вещества. Подобной стойкости убеждений можно и позавидовать. Правда последние привели его не в Икстлан, а к гепатиту, двум ходкам в колонию и в ломбард, куда Лось заложил уже все, что только можно, кроме предметов мебели. Свисток плотно сидит на солях, потому что его съедает «Великая пустота». Я зависаю с ними, потому что мне больше некуда пристроить свое бренное тело.

Пока Свисток раскуривает «водник» на кухне, Лось разливает принесенную мной водку. Из закуски у нас только кусок сала, завалявшийся в холодильнике. Я выпиваю две стопки подряд, и моё обычно скверное настроение чуть улучшается. Лось без устали толдычит о чем-то, вваливается раскумаренное тощее тело Свистка. Начинают травиться привычные наркоманские байки, те самые, что я слышал уже много раз, но перевираемые и с подробностями, одно невероятнее другого. Обычно я просто слушаю, но сегодня мне тоже есть, что сказать. Я рассказываю им про странный заказ и про «Оторопь», но мои слова тонут в наступившей неожиданно тишине. Товарищи смотрят на меня так, будто я сморозил какую-то неудачную шутку. Если честно, я теряюсь, и некоторое время мы просто молчим. Наконец, Лось просит показать переписку, и я поворачиваю к нему экран телефона. Он хмурится, Свисток выглядит и вовсе напуганным.

- Вы ебанулись? - Не выдерживаю я. – Что за шутки? И что на кассете?

- Как бы это сказать, - медленно отвечает Лось, задумываясь о чем то, - просто не связывайся с этим делом – мой тебе совет.

- Да, не лезь. Это стремная штука. – Мрачно кивает головой Свисток.

Но я раздражаюсь и начинаю чувствовать себя как-то глупо. Как это бывает всегда, когда все вокруг что-то знают, но никто, почему-то, не считает нужным тебя просвещать.

- Ну, так не пойдёт. Давайте рассказывайте. Что это еще за... «Оторопь»?

- Кто знает? – Пожимает плечами Свисток. – Мы ведь все здесь, в добром здравии, значит, мы не смотрели…

В полутемную комнату робко стучится свет фонаря, по стенам гуляют тени. Мухи вьются над единственной лампочкой в потолке. Водник ходит из рук в руки, а я закуриваю сигарету. Облако дыма окутывает нас, будто на спиритическом сеансе или каком-то дешёвом представлении фокусника. Лось уже достаточно пьян: он отбрасывает манеры и хлещет водку прям из горла. Свисток же кладет локти на столешницу, заламывает длинные пальцы и начинает говорить. Его высокая тощая фигура делает его похожим на скрючевшегося за столом богомола.

- Был такой… Дмитрич, старый пердун, варщик. Он, конечно, и сейчас есть, в принципе… Тип неприятный и неинтересный, за исключением одного. Был он, хех, ты прикинь, киноманом. Да, был у него странный сдвиг по этой фазе: причём по фильмам не очень обычным. Выходит какая-нибудь артхаусная, нишевая хуйня - Дмитрич тут как тут. Накурится и зовет всех к себе на домашний просмотр: какую-то очередную муть смотреть. Обычно все отказывались – нахуй она сдалась, поэтому наслаждался он этим делом обычно в гордом одиночестве. И вот однажды он где-то раздобыл эту кассету с фильмом…

- Подожди. Ты хочешь сказать, что «Оторопь»… это типа фильм?

- Да, как я понял. Иначе зачем бы Дмитрич его намутил? Он любил такое: винтажку неоцифрованную, даже кассеты с этим гнусавым уебищным переводом: раньше всех тошнило от него, а сейчас вон, раритет.

- Ладно, хрен с ним. Дальше-то что?

- Сначала вроде бы ничего. Разве что Дмитрич замкнулся в себе, варить почти бросил, на хату к себе пускать перестал. Все трепался о своем ебаном фильме – это тогда мы и услышали про эту… «Оторопь». Я то даже не знаю, есть ли у него название – это Дмитрич его так называл. Хвалился им: говорил, что фильм необычный. Говорил, что будет его пересматривать, потому как он мало что понял и надо приготовиться, собраться с мыслями. А потом… в общем, Дмитрича увезли на скорой, а оттуда – прямиком в дурку.

- Да ну?

- Да. Пытался выковырять ложкой себе глаза. А когда у него не получилось, плеснул в них кипятком из чайника. Говорят, белки сварились как два ебаных перепелинных яйца, представляешь? А Дмитричу – похую. Он все рвался из рук санитаров и кричал, что «глаза мешали ему смотреть фильм» и что «он раньше был слеп, а теперь видит», что-то в этом роде.

Я не очень верю услышанному, по мне это какая-то очередная наркоманская байка., однако от рассказа Свистка мне все же становится неуютно. К тому же к горлу совсем некстати подкатывает рвотный позыв, на языке появляется кислый привкус, от которого по телу пробегают мурашки. Наверно мне не стоило пить на голодный желудок, а еще недостаёт воздуха: всю комнату окутал нарко-табачный туман. Я откидываюсь на спинку стула и пытаюсь продышаться, но лишь глубже вдыхаю кружащий голову, терпкий дым: от него першит горло.

- Но это не все, - продолжает Свисток, - как только Дмитрича упекли, местные торчки обнесли его хату. Утянули все, в том числе видеотеку, чтобы продать. Та кассета попала к молодому пареньку, и он потом выбросился из окна…

Я пытаюсь сосредоточиться на словах, но меня мутит все сильнее и невыносимо кружится голова. Все происходит быстрее, чем я успеваю что-то понять. Блеклый огонек фонаря за спинами собутыльников вдруг становится ярче, потом ещё ярче, начинает плыть и раздваиваться на два других маленьких огонька: они описывают по комнате полукруг и соединяются в яркую пульсирующую красным звезду. Алый свет заливает комнату, и сердце начинает бешено колотиться. Я чувствую, что теряю равновесие и падаю, но не на пол, а куда то внутрь себя, медленно, как во сне, и даже не могу закричать. Красный свет становится ярче, сигаретный дым гуще, лица друзей расплываются, теряют форму и тянутся, будто пластилиновые маски. Последнее, что я вижу, как в красном дыму надо мной нависает, стуча лапами по столешнице, исполинский Свисток-богомол.

***

Дома я долго стою под душем, пытаясь смыть липкую тревогу, которая въелась под кожу как кислота. Затем выхожу на балкон и долго дышу прохладным воздухом, всматриваюсь в темноту улиц, в рассыпанные по небу цепкие звезды. Вокруг все обычно: никакого красного света, никаких огней, никаких падений в пустоту. Понемногу я успокаиваюсь.

Настолько сильных и живых галлюцинаций у меня не бывало уже очень давно, наверное больше года, и меня до сих пор немного потряхивает. В какой-то момент я даже стал думать, что они ушли навсегда, что я каким-то образом «вылечился», поэтому то, что случилось, застало меня врасплох и не на шутку напугало. Хорошо еще, что Лось и Свисток, отнеслись к развернувшейся сцене с привычным безразличием наркоманов и не стали донимать расспросами. Последний лишь кратко резюмировал итоги застолья:

- Ебать накрыло. А говорил не торчит – вот пиздабол.

Я и правда не торчу, и о причине можно догадаться. Врач говорил мне, что природа припадков до конца не ясна, но их могут вызывать самые разные вещи: алкоголь, резкие запахи или звуки, яркий мигающий свет, стресс и бессонница, голод, громкая музыка, переутомление, физические нагрузки... да если подумать, то все что угодно, не говоря уже о разного рода «веществах». То была бы ядренная смесь. Я не употребляю не потому что я правильный - я просто боюсь. К тому же приступ может случиться в самый неподходящий момент. Помню, последний раз я грохнулся на пол и забился в конвульсиях прямо посреди собеседования, которое шло на удивление хорошо… На ту работу меня, естественно, не взяли.

***

Мне не спится, и под утро я листаю список контактов в поисках своего лечащего врача, которому не писал уже очень давно. Однако номер найти не выходит, зато раз за разом в глаза бросается тот новый контакт: он без подписи и аватара. Заказчик, который ищет кассету. Я не знаю почему, но внутри что-то щелкает.

Обычно у нас не принято «давать заднюю», но человек на той стороне мессенджера принимает мое возвращение на удивление благосклонно. Мы договариваемся о цене, и она выходит весьма неплохой. Однако радоваться рано: вопреки моим ожиданиям, обещанных подробностей он почти не дает. Добавляет только, что ему нужен именно оригинал. Что мне не следует снимать копии или пытаться оцифровать фильм или переносить на другой носитель; да и делать этого не смысла - не получится. Что мне не нужно распространяться о нем и говорить о фильме людям, которые о нем не слышали. Что мне нужно быть осторожным.

Я рассказываю ему о том, что уже знаю: о Дмитрыче и каком-то пареньке и том, что с ними, по слухам, стало. Он отвечает, что это не важно. Что Дмитрыч был девятым хозяином кассеты и до него было еще восемь, но мне не нужно акцентировать на этом внимание. Что фильм никогда не задерживается у кого-то и «меняет хозяев», поэтому мне нужно быть бдительным и восприимчивым к слухам: каким-то авариям, происшествиям, вспышкам насилия, самоубийствам. Рано или поздно «Оторопь» даст о себе знать.

Я спрашиваю, что такого в том фильме и о чем он, но заказчик молчит. Затем отвечает, что мне лучше не задумываться об этом. Мы заканчиваем разговор на довольно дружелюбной ноте, но меня не покидает чувство, что я только что сделал какой-то невозвратный роковой шаг.

***

Я не детектив, не ищейка и раньше никогда не занимался подобным, поэтому смутно представляю себе, с чего начинать.

На следующий день я просто выхожу на «работу». Делаю несколько прикопов недалеко от промзоны, но небо хмурится, начинает идти дождь. Я сворачиваюсь и возвращаюсь на улицы, меряя шагами разбитый асфальт. Иду мимо режущих глаз витрин и обшарпанных многоэтажек, одетых в несуразные цветные муралы. Прохожих почти не видно, лишь у вокзала прячутся от дождя скучающие менты. Ливневка переполняется и выплескивает грязный поток под колеса машин - в дождевом мареве их фары напоминают жуткие болотные огоньки. Улицы затоплены и люди торопятся, но город, в противовес, замирает.

Я поднимаю все свои контакты, с которыми где-либо когда-либо пересекался. Закладчики, барыги, потребители всех мастей. Юнцы, балующиеся кислотой, и старые наркоманы с гнилыми конечностями, спортики, мутные городские решалы, уголовники, вернувшиеся с войны, валютчики и контрабандисты, продажные участковые.

К моему удивлению, про «Оторопь» слышали многие, но почти никто не желает о ней говорить.

«Я слышал, что бездомным, людям в хосписах и неизлечимо больным: всем проклятым и забытым на этой блядской Земле, снятся сны про некий фильм», - говорит мне старый героиновый наркоман. - «Они преследуют их. Ты тоже их скоро увидишь».

«Оторопь - это про ужас, - вторит ему бородатый контрактник, потряхивая поседевшими патлами. Он ковыляет на бюджетном протезе и скалится мне рядком полусгнивших зубов. На пальцах, привыкших к ножам и автоматам, синеют наколки. - Если вся жизнь - это проживание ужаса и смерть ужасна, почему после смерти должно быть что-то другое? Что-то кроме ужаса? Про это фильм. Я не смотрел, я ведь и так все видел. Тебе не советую.»

Он предлагает мне купить противотанковую мину, которую как-то смог провезти военным бортом. Он говорит, что у него есть запалы, гранаты, электродетонаторы, тротил...

Я отмахиваюсь и ищу дальше, но за весь день не получается ухватиться даже за край тоненькой ниточки. Узнаю только, что Дмитрич надолго осел в психиатрическом стационаре, где его держат на препаратах и никого не пускают.

Вечером я набираю номер Свистка. Говоря откровенно, мне не очень хотелось бы иметь с ним дела, ведь Свисток - солевой наркоман, но также человек-швейцарский нож: он может достать и узнать все, что угодно - были бы деньги, и скидок своим «друзьям» он не делает. Свисток озадачен моей просьбой, но просит подождать до утра, а еще дать денег взаймы. Со вздохом я открываю приложение банка. Обратно он мне, конечно, ничего не вернет.

***

Утром у меня есть имя и адрес. Пара ненужных советов, ворох слухов, а также еще одна просьба о займе, которую я уже решительно отклоняю.

Я подхожу к обычной панельке на второй Пролетарской и поднимаюсь на четвертый этаж. Зажимаю грязную кнопку звонка. Я понятия не имею, что буду говорить его отцу или матери и еще больше теряюсь, когда дверь открывает молодая девушка, лет двадцати пяти. Пару минут я просто таращусь на зажатую между пальцев тонкую сигарету.

- Вы ко мне? - Спрашивает она.

- Нет.

- Тогда ясно. Можете не искать здесь - кассеты у меня нет.

Ее зовут Лиза, и она напоминает тонкий хрустальный бокал. Мы сидим в небогато обставленной кухне, где Лиза выдыхает облако сизого дыма в окно и с едва заметным раздражением тушит сигаретный окурок. Она болезненно бледная и кажется, будто понурое солнце просвечивает ее полупрозрачную кожу насквозь.

- Тот фильм свел моих братьев с ума.

- Братьев?

- Да, у меня было их двое. Дима и Вадик. Все начиналась как забавная игра, когда им досталась кассета, ради нее они даже приволокли откуда-то старый видеомагнитофон. Они баловались наркотиками - я знаю, но не были конченными, не теми, кому могло снести крышу. Я в это не верю. Дима учился на журналиста. А потом... потом он покончил с собой. Бросился прямо отсюда, с этого подоконника. - Она кивает на кухонное окно, выходящее во внутренний дворик, где на качелях гудит детвора. - Они стали одержимыми этим фильмом - пересматривали его снова и снова.

- Вы сами смотрели?

- Нет, - она взмахивает рукой, тонкой, как веточка ивы, - я жила у родителей на тот момент. Теперь здесь - нужно присматривать за квартирой.

Я еще раз смотрю на хмурый двор за окном и долго не могу отвести взгляд, Лиза тянется за очередной сигаретой. Наконец я спрашиваю:

- А что случилось со вторым вашим братом?

Она долго молчит, потом встряхивает головой будто прогоняя какие-то дурные мысли.

- Он пропал. Но не в привычном смысле.

- Как это?

- Вы мне вряд ли поверите.

Мы одеваемся и спускаемся по лестнице на подъезд, где Лиза неожиданно сворачивает ко входу в подвал. Я помогаю ей отворить дверь, которая поддается с натужным скрипом.

- После смерти Димы, Вадик стал совсем плох. Сделался пугливым и раздражительным, видел галлюцинации. А еще он начал ходить во сне - раньше за ним я такого не замечала.. Он мог очнуться ночью где-то за сотни метров от дома, не понимая где он и как там очутился. Поэтому Вадик стал спать в одежде, и мы придумали (я тогда жила уже здесь) такую штуку, как привязывать леску к руке. Мы думали, что тогда он не сможет уйти далеко, а если заблудится, то сможет вернуться.

Лиза светит фонариком на бетонную стену, наклоняется и делает жест, будто пытается скребнуть что-то накрашенным ноготком. Я присматриваюсь и вижу, что там, прямо из щербатой стены, когда-то покрытой дешевой бежевой краской, торчит обрывок прозрачной нити.

- Что это значит? - Спрашиваю я, уже предвосхищая абсурдный и мрачный ответ.

- То, что вы видите, - отвечает она безразлично. - Однажды утром я проснулась, а Вадика не было, и нить привела меня сюда. Больше я никогда не видела брата. Иногда мне кажется, что по ночам я слышу его голос, тихий и приглушенный, будто он кричит мне со дна болотного омута. Мне кажется он где-то там, живой, просто не может найти дорогу обратно, потому что оборвал нить. Я надеюсь, что когда-нибудь он вернется.

Я наклоняюсь и пытаюсь потянуть за обрывок лески - она не поддается. Уходит в бетон, будто в масло, куда-то туда: в недра шершавых стен, крысиных гнезд, канализационных стоков, влажной земли и в места, представить которые у меня не хватает фантазии. Я выпрямляюсь и зачем-то стучу по стене костяшками пальцев: на них остается серая пыль. Лиза нервно теребит цепочку на шее и отводит взгляд.

- Зачем вы ищете фильм? - Спрашивает она.

- Ради денег. Мне платят. - Моментально вру я, не моргнув глазом.

На самом, дело здесь не в деньгах. Мне вполне хватает моих скудных заработков для моей скудной жизни. Я и правда не знаю, зачем делаю то, что делаю.

- Это не все, если вам интересно, - продолжает Лиза, - есть еще кое-что.

Мы возвращаемся в квартиру, и Лиза уходит в другую комнату, затем возвращается, протягивая мне какие-то фотографии. Я озадаченно перебираю их, пытаясь рассмотреть: изображения плохие, зернистые и «плывущие», будто фотограф пытался снять что-то сквозь толщу воды. На одной просто снимок кирпичной стены; на другой - сумерки, очертания мертвых деревьев, тропы и темной фигуры, бредущей по ней; на третьей - черное пространство и клочок света посередине, на нем россыпь темных точек, кажется, что это насекомые, которые разбегаются в стороны. Пару других я рассматриваю и так и этак, но не могу понять, что там изображено.

- Что это?

- Кадры из фильма, - отвечает Лиза, - Вадик говорил, что снять копию с него невозможно, поэтому он делал фото.

Я переворачиваю последнее и чувствую, как во рту разливается знакомый привкус кислятины. Подаюсь назад и опираюсь о кухонный шкафчик, чтобы не упасть, делаю несколько глубоких вдохов. На фото темнеющий горизонт, а на нем, в верхнем правом углу, будто огненный всполох, будто капля крови, упавшая на ночное небо, красным светом пылает звезда.

- Вы в порядке? - Спрашивает Лиза, протягивая мне полотенце. - У вас кровь носом.

***

Заводская труба поднимается над домами, выхаркивая на город клубы серого дыма. Дожди кончились, но людей на улицах почти нет, лишь стая голубей вьется над пустым сквером. Я перешагиваю через разщелину, образовавшуюся вследствие порыва трубы, и мне кажется, что во всем есть какая-то закономерность. Черные трещины на стенах домов, трещины на асфальте, изломы во влажной земле: мир треснул и теперь через разлом можно заглянуть в темноту.

Я не сплю вторую ночь подряд и чувствую себя плохо. О местонахождении кассеты по-прежнему ничего неизвестно. Я взял у Лизы снимки и долго изучал их у себя дома, но они не дают никакого представления о том, что же такое «Оторопь». Это лишь мелкие осколки большого черного зеркала, которое мне еще предстоит собрать. Лиза сказала, что брат уничтожил остальные, «жуткие» кадры, оставив лишь эти. Возможно потому что они, как она выразилась, безопасны. Однако меня едва напугало бы что-то сильнее, чем то черное небо и красный пульсирующий огонек. Это именно то, что я вижу перед припадками. Раньше я никогда не задумывался над своими галлюцинациями всерьез. Не думал, что то, что я вижу, может в действительности существовать.

Я иду вдоль детского садика, в гаражный массив. Делаю там пару закладок. Возвращаюсь на улицу и следую через центр, через дворы, сворачиваю в запущенный сквер. Делаю тоже самое. Затем захожу в какую-то кафешку - перекусить. Выпиваю две чашки кофе, чтобы взбодриться.

Вопреки распространённому мнению в центре города можно «работать». Конечно, соблюдая определенную осторожность: здесь много людей, и никому в сущности нет дела до того, чем ты занят. Большинство моих коллег работает по окраинам, промзонам и пригородным лесам. Отчасти так безопаснее, но времени на логистику требуется больше, там сложнее дать ориентиры, поэтому часть товара теряется... короче есть и свои проблемы. У меня имеются собственные зоны прикопов, по которым я хожу регулярно, но время от времени пытаюсь менять, чтобы не бросаться в глаза. Именно сейчас мне стоило бы поискать новые.

Я выхожу из кафе и иду наобум, в сторону парка. Там я не буду скидывать вес: по парку любят шнырять патрули, а в частном секторе неподалеку: камеры и собаки. Поэтому я прохожу его насквозь, перебегаю дорогу и оказываюсь в небольшой роще. Она, считай, в черте города, но здесь сыро, пахнет землей и прелыми травами, а главное, совершенно безлюдно. Я перевожу дух, затем быстро делаю то, что задумал: оформляю прикопы, фотографирую места, пишу покупателям. Я почти закончил, когда что-то на периферии зрения заставляет меня вздрогнуть, и тревожный холодок пробегает по телу. Кто-то идет по тропинке в мою сторону. Я рывком собираюсь, судорожно закидывая в рюкзак разбросанные пожитки, и быстрым шагом следую прочь. На самом деле, паниковать нет причины: едва ли это мент или опер, скорее какой-то собачник или загулявший грибник, однако, по понятным причинам, мне не хотелось бы с ним встречаться. Я прохожу приличное расстояние, оборачиваюсь, однако все также вижу темную фигуру позади. Мне не хватает времени его разглядеть: лишь темный силуэт, мелькающий меж деревьев, вёрткий, едва заметный, быстрый. Тогда я сворачиваю с тропы и бегу, уклоняясь от хлещущих по лицу веток, перепрыгиваю через рухнувшие стволы. Дыхание тут же сбивается, сердце выстукивает барабанную дробь, серое небо, пожухлые листья, сосновые ветки - все сливается в пеструю палитру цветов, и я уже не разбираю дороги. На бегу пытаюсь освободиться от рюкзака, но падаю и, разворачиваясь, вижу все ту же фигуру: степенным и ровным шагом она двигается ко мне.

На рощу опускаются сумерки. Очертания мертвых деревьев, клочок тропы, желтые листья и тень впереди - на меня накатывает сильнейшее дежавю, и я буквально цепенею. На языке появляется уже знакомый отвратительный привкус, ноги немеют, голова кружится, и я чувствую, как вот-вот провалюсь в темноту. Над верхушками сосен, где-то на грани видимости разливается зловещее, виноградно-багровое свечение. Онемевший и беспомощный я лежу и могу лишь наблюдать, как окутанное сумерками тело семенит ко мне, двигая шестью тонкими суставчатыми конечностями. Мне почти не страшно, и все кажется каким-то нереальным. По спине разливается липкий холод, заползающий в грудную клетку и не дающий сделать мне вдох. Последнее, что я вижу: из живота незнакомца, нависшего надо мной, смотрит сморщенное, будто печеное яблоко, нечеловеческое лицо.

***

Я очнулся весь мокрый: наверно ночью снова шел дождь. Смятый рюкзак лежит неподалёку, половина пакетиков с дурью порвана и товар безнадежно испорчен. Все мышцы ломит, голова кружится. Я с огромным трудом приподнимаюсь на локтях и сплевываю на землю темно-бурую жидкость, во рту привкус железа: вероятно, в припадке я прикусил язык. Вокруг никого. Никого. Сухие ветви потрескивают на ветру и шепчут, что все это мне привиделось. Над жесткими кронами, брезжит рассвет.

Мы с Лизой курим, не вставая с постели. За окном, как и вчера, занимается бледно-розовая заря. Первый выпавший снег под ее лучами похож на покрывшую город сладкую вату. Под нами влажные простыни. На столике рядом - недопитая бутылка вина. Я смотрю на Лизу: на ее светлые волосы, рассыпанные по подушке, провожу пальцем по бледной шее. Она прозрачна и легка и, кажется, вот-вот поднимется дымкой и испарится в табачном дыму.

Лиза работает вебкам моделью и говорит об этом стесняясь и пряча глаза. Она думает о том, чтобы уехать отсюда и все начать заново. Я думаю о том, больно ли умирать и режет ли шею веревка.

- Ты когда-нибудь задумывалась, о чем «Оторопь»? - Спрашиваю я. - Что это за фильм и откуда он взялся? Как думаешь?

Она пожимает плечами.

- Думаю, что нет никакого фильма.

- Как это?

Она нервно ежится под одеялом.

- Почему все только и говорят о нем? Почему людям нужна какая-то глупая причина объяснить то, чему они сами виной? Неужели до фильма не было зла? Неужели люди не могут впадать в отчаяние, убивать себя и друг друга просто так? Не могут быть одинокими и от этого сходить с ума? Мы просто не хотим признаваться себе, что фильм здесь ни при чем. «Оторопь»... Я думаю, ты заботишься не о том. Гоняешься за призраками.

Я смотрю в ее голубые глаза, и они колят меня, как две острые льдинки.

- Но как же твой брат...

- Мой брат исчез - это все что я знаю. Я не видела кассеты, не видела фильма.

Мне кажется, что пару дней назад она была настроена по-другому, но кто поймет этих женщин? Я поворачиваюсь на бок, тянусь за брошенной на пол рубашкой, достаю фотографию и протягиваю ей.

- Я видел это раньше, задолго до того, как услышал про «Оторопь», - говорю я. - У меня бывают припадки, похожие на эпилептические. Не волнуйся, это довольно редко. Перед припадком я вижу повторяющиеся галлюцинации. Это одна из них. Красное сияние в небе.

Лиза тянется к фотокарточке и одеяло спадает, обнажая ее хрупкие острые плечи.

- Правда? Интересно. - Она вертит ее в руках. - Похоже на Бетельгейзе.

- Похоже на что?

- Бетельгейзе. - Она улыбается одними уголками губ. - А я то думала, это ты образованный. Красный гигант, звезда в созвездии Ориона. Однажды я смотрела про это документальную передачу. Вроде бы ее даже видно невооруженным взглядом. Бетельгейзе умирает. Говорят, она скоро взорвется. Скоро - по космическим меркам, но когда именно - неизвестно. Это может случиться завтра, а может через десять тысяч лет.

- И что будет, если она взорвется?

- Не знаю. Может быть ничего, а может быть - что-то значительное.

- Ну и почему тогда я вижу ее в видениях и почему она на кассете?

- Откуда мне знать? - Лиза смеется. - Это ведь твои глюки - тебе в них и разбираться.

Это действительно так.

В постели тепло и мне не хочется одеваться, вставать, куда-то идти. Я поворачиваюсь к Лизе и обнимаю ее за талию - она кладет голову мне на плечо. В ее волосах играют отблески света, и мне нравится за этим наблюдать, нравится водить пальцем по ее белому телу, похожему на русло замерзшей реки. Нет, о любви нет и речи, и я думаю, что это взаимно. Просто с Лизой мне хорошо и как-то спокойно. С ней я могу забыться хоть на одну ночь.

Уже давно засветло, а мы не торопимся подниматься. Лиза ворочается и кутается в одеяло.

- Не хочется готовить, - шепчет она, - может закажем пиццу?

***

За окном дремлет тревожная осень. Мутные окна омывают дожди. Следы «Оторопи» по-прежнему теряются на скользких городских улицах, но я не отчаиваюсь: я уверен, что рано или поздно что-то всплывет. Фильм должен двигаться по цепочке, меняя хозяев. Скоро что-то случится, и ощущение этого зудит под кожей. Мир будто приготовился сделать прыжок.

На днях я услышал, что Дмитрыч исчез из психушки. И до меня дошли слухи, что бездомные и бродяги собираются в подвале брошенного бумкомбината, чтобы послушать слепого пророка, возвещающего скорый конец. Бесследно исчезли два моих знакомых торчка - наркомана. Исчез и Свисток: он уже третий день не выходит на связь, а его телефон выключен. По дорогам чаще обычного колесят машины с мигалками. Воздух будто наэлектризован, и любое движение породит вспышку.

Я больше не страдаю самоуничижением, свыкшись с мыслью, что мне все равно. Я уже облажался по полной, похерив в той роще половину «товара», за который мне точно не расплатиться, если только я не найду для заказчика «Оторопь». Я перестал отвечать менеджеру магазина, отключил звук на телефоне и теперь просто бухаю с Лосем. Мы чокаемся стопарями за упокой Свистка, который наверняка передознулся или, как Вадик, потерялся в бетонных стенах. Без него у Лося на хате стало как-то до неуютного пусто.

- Ты знаешь, что это? - Спрашиваю я, протягивая ему фотографии. - Мне сказали, что это Бетельгейзе - умирающая звезда. Дело в том, что я видел эту сцену в реальности, точнее в видениях. И это я тоже видел.

Я тыкаю на фото с черной фигурой в лесу.

Лось смотрит, сосредоточенно трет виски, а после пожимает плечами.

- Бетельгейзе это звезда в созвездии Ориона. Точнее, правая рука Ориона. По легенде Орион был охотником. Он истребил всех зверей на греческом острове - Хиосе, он хвастался, что может истребить вообще все живое... Он был ослеплен, но потом боги вернули ему зрение.

- И что это по твоему значит?

- Смотря с какой позиции ты воспринимаешь фильм. Вот скажи, когда ты найдешь «Оторопь», ты посмотришь его?

- Конечно же нет.

- Почему?

- Очевидно, по-моему, - отвечаю я чуть раздраженно, - он убивает. Этот фильм типо проклят. Я сдам его заказчику и попытаюсь забыть об этом.

- А что если все не так? Что если «Оторопь» не проклятие, а напротив, божественный дар, которым мы, люди, по своей тупости, недалекости и гордыне просто не можем распорядиться? Не понимаем, зачем он нам послан. Это ведь всегда так - мы умеем только просрать. Всю историю так. Всю жизнь. Взять хотя бы меня. Когда-то я действительно видел вещие сны и мог слышать голоса по ту сторону, а теперь? Вместо того, чтобы поддаться им я превратил это в развлекуху и просто сторчал свою жизнь. Посмотри, во что я превратился.

Лось становится необычайно взволнованным - таким я не видел его ни разу. Сальные патлы на его голове, будто наэлектризованные, тянутся вверх.

- Знаешь, что я думаю? Это моя теория. - Продолжает он. - «Оторопь» это катализатор, который запускает цепочку событий. Человек смотрит «Оторопь» и что-то случается - с ним или вовне. Смотрит «Оторопь» и что-то щелкает в мире. Ты можешь этого не замечать. Тебе кажется, что это бессмысленно. Но ты просто не видишь общей картины, структуру взаимосвязей. Это глобальный замысел, который направлен на что-то великое.

- Мне кажется, ты бредишь, - устало говорю я.

- Зря ты так думаешь. Маленькие поступки ведут к большим переменам, крохотные шестеренки разгоняют локомотив. Ты и сам чувствуешь, что это витает в воздухе. У «Оторопи» большая задача, которую нам сложно вообразить. Возможно, покончить со всем этим миром дерьма, перезапустить Вселенную, порвать черновик Бога, начать заново. Чтобы мы могли все просрать еще раз.

Его тирада производит на меня впечатление, хотя я стараюсь этого не показывать. Лось выдыхает и делает богатырский глоток. Я разливаю нам по следующей стопке. Остаток вечера мы пьем молча.

***

Новости следующего дня застают меня врасплох. Я наспех одеваюсь и мчусь на перекресток через две улицы, куда уже съехались экстренные службы. За натянутой лентой топчутся хмурые менты, дежурит скорая помощь, экскаватор грохочет и ворошит землю. Вокруг собрались взволнованные зеваки, тыкая пальцами и перешептываясь, пока мчс-ники пытаются извлечь участок канализационной трубы. Слышится рев болгарки, и в небо взмывают россыпи искр. Я пытаюсь прорваться поближе, отталкивая чьи-то грубые руки.

- Я его знаю, знаю! Это мой друг. - Кричу я, стараясь заглянуть в яму, где из крохотного отверстия, куда едва бы протиснулась даже среднего размера собака, пытаются вытащить тело.

Из трубы торчат только ноги. Труп застрял так плотно, что достать его не получается, и спасателям приходится резать трубу вдоль. Когда его, наконец, извлекают и осторожно кладут на черное полиэтиленовое полотно, я вижу, что на теле нет живого места от порезов и ссадин. Он в одних джинсах, босой и голый по пояс. Кто-то из толпы вскрикивает, а я смотрю на перекошенный рот, на искаженное, едва узнаваемое лицо, и понимаю, что перед смертью Свисток, без сомнения, видел дьявола. Труп сразу же накрывают. Полицейские начинают составлять протокол. Из карманов джинсов достают и выкладывают рядом: мобильник, ключи, какую-то мелочь. Кассеты нет.

Мою голову посещает лихорадочная идея. Она совершенно безумная, и раньше о чем-то подобном я не мог бы даже помыслить. В таких вещах я осторожен до скуки, я и так сильно рискую, просто находясь здесь. Однако другого шанса может уже не представиться.

Пару секунд я оцениваю обстановку, затем резко бросаюсь к вещам, хватаю ключи и мобильник. Выскакиваю за ленточку и бросаюсь за угол дома, прежде чем слышу за спиной угрожающий окрик. Я не оборачиваюсь и не знаю, есть ли погоня, просто бегу, пытаясь затеряться в лабиринте дворов. Нарезаю углы, перескакиваю заборы. Сердце колотится как безумное, кровь стучит в висках, дыхания не хватает, но я делаю приличный крюк прежде, чем позволяю себе остановиться и прислониться пылающем лбом к бетонной стене. В глазах темнеет, и я молю всех богов, чтобы меня сейчас не хватил очередной приступ. Однако его нет, и слабость понемногу отступает. Погони не слышно.

Я успокаиваюсь и иду дворами на другой конец города, к дому Свистка. Мне кажется, что это вполне безопасно. Я почти уверен, что при нем не было документов: два месяца назад Свисток потерял паспорт, и ментам потребуется время, чтобы установить, кто он вообще такой.

Меня мучают противоречивые чувства. С одной стороны, мне жаль его, но я не чувствую какой-то особо острой боли от смерти приятеля: в нашей среде к подобному привыкаешь. Однако от того, как он умер мне, конечно, не по себе.

По пути я достаю его телефон и спешно смотрю содержимое: листаю диалоги и списки звонков и невольно усмехаюсь про себя. По всей видимости, этот хер, этот ушлый торчок, зная о том, что я ищу «Оторопь», решил меня обойти. Найти фильм раньше, сдать заказчику и получить бабки. Чтож, можно сказать, у него почти получилось.

Ключ легко проворачивается в замочной скважине. Я вхожу в квартиру, и в нос тут же бьет запах грязных тряпок и скисшей еды. Окна зашторены, в небольшом кружке света на полу разбегаются тараканы. В комнате, на поеденном молью советском ковре, я нахожу столик с телевизором и видеомагнитофоном. На экране переливаются темные зловещие тени. Когда я нажимаю на кнопку, раздается щелкающий звук, и проигрыватель услужливо извергает кассету, которая мягко ложится мне в руку. Она немного теплая. Черная, без надписей и рисунков, но я непоколебимо уверен, что это именно то, что я так искал. Я забираю кассету вместе с видеомагнитофоном и ухожу, не запирая двери.

***

За окном тихо, где-то вдалеке слышны гудки проезжающих автомобилей. Я пишу заказчику, но ответа пока нет. Хожу по комнате взад и вперед. Все закончилось, и я чувствую легкое возбуждение, тысячею иголочек расходящееся по телу. Выхожу в магазин, где покупаю бутылку недорогого коньяка. Дома мешаю его с остатками залежавшейся в холодильнике колы, затем проверяю телефон - ответа по прежнему нет. Я начинаю слегка нервничать, но успокаиваю себя: возможно, виной всему лишь разница во времени. Заказчик - я ведь не знаю кто он и где он. Стоит лишь подождать. Наверно он занят. Возможно он спит.

Девятым был Дмитрыч - он лишил себя зрения.

Десятым Дима, брат Лизы, - он выбросился из окна.

Одиннадцатый, Вадик - исчез, потерявшись в стенах.

Двенадцатый Свисток - видел нечто, отчего не смог убежать.

Кто будет тринадцатым мне безразлично, мне нужно лишь выполнить условие сделки. Кассета лежит на столе как засидевшийся гость, которому я не рад.

Я опустошаю бутылку наполовину. Минует полдень, за ним - косые лучи ускользают на запад, наступают сумерки, тонкая полоска заката вспыхивает и гаснет. Я уже достаточно пьян - больше бы, чем хотелось. От заказчика по-прежнему нет вестей. Отбрасывая приличия и осторожность, я звоню ему напрямую. Пустота. Будто бы контакт давным-давно брошен. Я плюхаюсь в кресло и долго смотрю в темноту, пока меня не озаряет пугающая, но простая и ясная мысль, до которой я доходил слишком долго.

Ответа не будет. Ведь тринадцатый... Тринадцатый - это я сам.

Я допиваю остатки алкоголя и долго смотрю на кассету, чьи очертания проступают сквозь темноту. Лось говорил, что смысл взаимосвязей нам не постичь - наверное, не стоит пытаться. Тьма вторит ему, шепча мне о невероятных, запретных вещах.

Уже давно за полночь, когда я встаю и неровным шагом подхожу к видеомагнитофону. Он глотает кассету с нервным щелкающим звуком, который разбивает ночную тишину на осколки. С утробным урчанием крутится магнитная лента. На минуту мне очень хочется убежать, но вместо этого я падаю в кресло, уставившись в светлеющий экран монитора, по которому бегают помехи-жучки. Тревога разливается по телу липкой судорогой, и меня сразу начинает бить крупная дрожь, на языке знакомый до отвращения привкус. Я пытаюсь подняться, но не могу: в глазах тут же темнеет. Помехи заканчиваются, сгущается тьма, и все вокруг заливает рубиновым, ярко-алым свечением, которое пульсирует, и я не могу понять, вижу ли я это на экране или это прелюдия очередного припадка. Перед глазами мелькают картинки, но это не кадры из фильма. Это воспоминания. Мои воспоминания, из далекого прошлого, из времени, когда я был другим. Они настолько неожиданные и яркие, что я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Первый поцелуй, тепло летнего солнца на коже, шелест листвы, лица друзей, школьные парты, купание в ночном море, мамины кудри и вечер выпускного... Я падаю куда то вглубь, под толщу воды, а надо мной, сквозь мутные волны, сияет гранатовым светом яркая точка.

***

Первое что я вижу, когда прихожу в себя: лежащий плашмя телевизор. Из окна пробивается полоскою утренний свет. В комнате грязно и пыльно. Я лежу на полу и с мучительным стоном поворачиваюсь на бок: голова болит просто чудовищно. С лица капает, я провожу по нему тыльной стороной ладони и понимаю, что в беспамятстве я, кажется, плакал. Принимаю сидячее положение и сижу так, не шевелясь, пока головная боль и шум в ушах не начинают стихать. В этот момент я, наконец, различаю другой звук - тот, который меня, по всей видимости и разбудил. Звонок телефона.

Наконец-то! - Голос Лизы дрожит от волнения, и в нем чувствуется неприкрытая радость. Я не понимаю, что происходит, но она кажется мне почти что счастливой.

Лиза говорит, чтобы я приезжал. Что она взяла самый лучший номер с видом на город. Что у нее есть настоящий ирландский виски и куча всякой еды. Что жизнь прекрасна, и все еще можно успеть, по крайне мере, самое главное.

Она говорит что-то еще, но мне с трудом удается ухватиться за нить ее монолога, и я просто со всем соглашаюсь. Затем поднимаюсь и на ватных ногах выхожу на балкон, опрокидывая с подоконника горшок с давно увядшей геранью.

Я понимаю все сразу.

Слышен визг тормозов и гомон оторопелой толпы. Раздаются удивленные возгласы, а кто-то и вовсе кричит, не пытаясь скрыть нарастающий ужас. На дальних улицах о чем-то лопочут громкоговорители, но на них едва ли кто обращает внимание.

Над нашими головами расцветает ярко-алый цветок, разливая багровые оттенки до самого горизонта. Как будто на Млечный путь брызнули кровью. В зените горит огненный шар, размером чуть меньше Луны, и люди тянут вверх руки, как тысячи лет назад, страшась неведомого и могучего божества. Я дышу полной грудью и чувствую, что воздух какой-то другой. Бетельгейзе, наконец, взорвалась.