Отпетый

Что первым приходит на ум при упоминании Ада?

Испепеляющие котлы чудовищных размеров, в которых кипят осуждённые за грехи души. То тут, то там из-под багровой земли вырываются огненные фонтаны расплавленной каменной породы. Черти — уродливые, краснокожие твари с кривыми рогами, сжимающие в цепких лапах острые вилы. Они с наслаждением вонзают их в особо отчаянных грешников, пытающихся вырваться из пузырящейся смолы. Их хриплые вопли сливаются со стонами жертв в леденящую душу какофонию, способную свести с ума любого случайного свидетеля этого кромешного ужаса. Однако случайных гостей в этой обители страдания не бывает.

Особое место в Аду обычно отводят его повелителю — Сатане. Восседающий на троне, свитом из человеческих останков, он отдалённо напоминает своих подданных-чертей, но при одном его виде невыразимый ужас сковывает душу, а от пронзительного взгляда леденеет даже раскалённый воздух его огненных владений.

Именно об этом Аде с пламенной убеждённостью вещают священники и детям, и взрослым, стремясь наставить паству на путь истинный. Или, как они его называют, — Божий. Ступая по этому пути всю жизнь, можно обрести блаженную жизнь в мире ином.

С тех пор, как князь Владимир окрестил Русь, минуло более пяти сотен лет, но тлеющая вера в старых богов по-прежнему жива в сердцах людей. Где-то она причудливо переплелась с христианским учением, а где-то существует отдельно от него. И представления о загробной жизни как раз относятся ко второму.

То, что я оказался в Нави, стало ясно в тот же миг, как я открыл глаза. Всё вокруг было соткано из тьмы. Из тьмы поражающей, невероятной плотности. Здесь не было ни единого источника света, и всё же я мог различать очертания лесов, полей и рек, хоть они и были отлиты из абсолютного мрака. Мысль о том, что я мёртв, и потому способен видеть в этой кромешной темноте, не будоражила рассудок. Все эмоции словно исчезли, оставшись где-то там, в Яви, куда мне больше не было дороги.

Я не мог вспомнить ни кто я, ни где был перед тем, как очутиться здесь. Мой разум был предельно расслаблен, готовый раствориться в небытии, но что-то внутри, глухое и упрямое, продолжало бунтовать против моего заточения здесь. Возможно, именно поэтому я всё ещё с тупым интересом вглядывался в смутные очертания Нави.

Я вновь окинул взглядом раскинувшийся передо мной загробный мир и заметил, что слева от холма, поросшего дремучим тёмным лесом, зияла абсолютно чёрная пустота. Возникло стойкое ощущение, будто туда согнали всю тьму этого мира, скрывая нечто от моего взора. Прищурившись, я попытался разглядеть, что таится в сердцевине этого мрачного пятна, как вдруг из самой его глубины возникло мерцание, столь неестественное для этого места. Через мгновение из тьмы проступили два ослепительно-белых огня, такие яркие, что я инстинктивно отвернулся, не в силах вынести их сияние.

Огни продолжали неотрывно сиять, словно кто-то с холодным любопытством разглядывал мою душу. Я позволил себе слегка повернуть голову и бросить взгляд краем глаза, надеясь, что этот чуждый свет развеял непроглядный мрак, но увидел лишь два немигающих огня, вокруг которых тьма сгустилась ещё плотнее. Прикрыв лицо руками, я вновь повернулся к ним и вдруг с ледяной ясностью осознал — это чьи-то глаза.

Кристально-белые, чуть суженные зрачки смотрели на меня безразлично, словно безмолвно приветствуя в новом мире. Я начал привыкать к их призрачному свечению, как вдруг они медленно сомкнулись, и мир вновь погрузился в абсолютный мрак. Тьма, ставшая ещё более плотной, почти осязаемой, сомкнулась вокруг меня, сдавливая грудь и не позволяя вздохнуть. То глухое сопротивление внутри, что протестовало против моего пребывания здесь, стало понемногу угасать. Мысли проносились мимо, не оставляя следа, а сознание медленно погружалось в бездну небытия.

Неожиданно прямо рядом, на расстоянии вытянутой руки, вспыхнула пара других глаз. Ледяные, пронзительно-синие, как самый крепкий январский лёд. Неудивительно, что от этого взгляда веяло пронизывающим холодом. Разум сумел ухватиться за одну-единственную мысль:
«Синие глаза!» — с невероятным усилием я вдохнул спёртый, могильный воздух подземного царства.

Я уцепился за эту мысль, как утопающий за соломинку, и потянул её на себя. В глазах, пристально наблюдавших за мной, мелькнула искорка интереса. Всё такого же ледяного и отстранённого. Сначала я не мог развить мысль, застрявшую в окоченевшем сознании, но внезапно ощутил, будто вытащил маленький камешек, за которым хлынул настоящий обвал.

Воспоминания ринулись в расслабленный разум бурным, неудержимым потоком, сметая всё на своём пути. Я в мгновение ока заново пережил своё детство, отрочество и наконец добрался до короткой юности. Поток воспоминаний начал замедляться, и я увидел их — те самые синие глаза.

Москва, Кремлёвский кабак

Вопреки громкому названию, Кремлёвский кабак располагался отнюдь не в стенах Кремля, а по соседству с ним, но оттого не терял своей популярности; скорее наоборот — сюда захаживали не только стрельцы, но и простой люд. Внутри царил привычный оглушительный гам. То тут, то там с глухим стуком сталкивались кружки, и казалось, ещё чуть-чуть — и их пенистое содержимое окажется на одежде завсегдатаев. Хмельное веселье всегда развязывало языки, потому в кабаках можно было не только пропустить чарку, но и узнать свежие новости.

Многие стрельцы не могли прийти в себя после недавней войны с поляками, и одни и те же лица здесь напивались до беспамятства почти каждый день. Ещё мой отец говаривал, что после стычек с татарами многие бравые парни из его подчинения возвращались иными — озлобившимися, одичавшими, тоскующими по едкому запаху пороха и свежей крови. Вслух этого не произносили, но отец был уверен, что такие воины скучали по войне. Теперь они вернулись, чтобы дожидаться новой. А мой отец навеки остался лежать в ливонской земле.

Для своих лет я быстро продвигался по службе. Со стороны многие полагали, что стать десятником в двадцать лет я смог лишь благодаря протекции отца-сотника, который уже два десятка лет носил это звание. Таких людей я близко к себе не подпускал. А те, кто служил под моим началом, хорошо знали, что отец с малых лет не делал мне поблажек, и благодаря ему, я мог за сплетни забить зубы самому злоязычному хулителю прямиком в глотку.

— Богдан, ты чего приуныл? — Дима, стрелец из моей десятки, ткнул меня локтем в бок. — Опять об отце вспоминаешь?

Дмитрий был младшим сыном обедневшего боярина и вот уже четвёртый год верой и правдой служил государству. Сложен он был словно богатырь из матушкиных сказок — косая сажень в плечах и всё такое. Но при своей богатырской стати он не блистал умением ни в кулачном бою, ни в фехтовании на саблях или бердышах. Зато стрелял он так метко, что в нашу десятку выделили винтовальную пищаль, коих на всё войско были считанные единицы.

— Угу, — только и хмыкнул я, отмахнувшись. — Пойду, воздухом подышу. Отдыхайте без меня.

Упершись руками в липкий от пролитого вина стол, я тяжело поднялся и, слегка пошатываясь, направился к выходу, по пути налетев на пару стрельцов из другой сотни.

Едва я распахнул массивную дверь, как в лицо, с той же нежностью, с какой кузнец бьёт молотом по наковальне, ударила промозглая прохлада. За всю свою жизнь не припомню я такого пронизывающего ветра в Москве, особенно в летнюю пору.

Сзади послышались возмущённые крики, требующие прикрыть дверь, и я, пересилив мимолётное желание вернуться в тёплое пекло кабака, изо всех сил захлопнул её. Опершись о грубую стену, я громко выдохнул и медленно сполз вниз. На душе было скверно. Не столько из-за гибели отца, хотя и это подливало масла в огонь, сколько из-за его правоты. В моей десятке тоже завелись те, кто скучал по войне. И что хуже всего — таких было большинство.

Мои невесёлые размышления прервал отчаянный крик, донёсшийся из соседнего переулка. Поднявшись, я заглянул за угол и увидел трёх стрельцов, теснивших девушку моих лет. Она пыталась отступить, но на её пути оказалась глухая стена, и теперь она вжималась в шершавые брёвна, словно пытаясь пройти сквозь них.

— Мужики! — окликнул я стрельцов. — Что это вы тут устроили?

Они враз повернули ко мне головы, но двое тут же потеряли ко мне интерес, уставившись обратно на девушку.

— Иди своей дорогой, — бросил через плечо самый рослый и, ехидно хмыкнув, добавил: — Сынок сотника.

От этого опостылевшего обращения у меня дёрнулось веко, но внутри всё оставалось спокойным. Я нарочито громко зевнул и сделал ещё шаг в их сторону.

— Всё же не по-христиански это, — воздел я руки к небу и придвинулся ещё ближе.

— А ты что, тоже пристроиться хочешь? Милости просим, — говоривший со мной стрелец сделал шаг в сторону, будто пропуская меня, но тут же сжал кулачищи. — Мы на войне привыкли брать своё, а девка не внемлет.

Я покачал головой и скользнул взглядом по девушке. Ещё мгновение назад она кричала благим матом, а теперь стояла, потупившись, и молча разглядывала свой левый башмак. Тот, в свою очередь, был украшен затейливой разноцветной вышивкой и, несомненно, стоил немалых денег, что никак не вязалось с образом девушки, оказавшейся ночью в таком гиблом месте.

— Может, уже поможешь? — всё так же глядя в землю, пробормотала она.

Меня не отпускало смутное, но настойчивое чувство, что здесь что-то не так, однако я всё же выдохнул и произнёс:

— Братцы, да это ж моя невеста. Я её у входа поджидаю.

— Ба, да любой так может сказать и девку увести, — их предводитель сделал угрожающий шаг ко мне, громко хрустнув костяшками пальцев. — Не хочешь присоединяться — проваливай ко всем чертям.

Я поморщился, словно от внезапной зубной боли. Драться мне не хотелось, но и бросать девушку на растерзание было не по-людски, хоть внутренний голос и твердил о подвохе.

Резко выбросив ногу вперёд, я ударил главаря по голени, и пока он корчился от боли, ударил локтем в челюсть. По счастливой случайности, он стоял у самой стены, и от сильного удара его голова с размаху стукнулась о брёвна соседнего дома.

Его товарищи обернулись и с глупым изумлением уставились на своего приятеля, который ещё секунду назад грозил мне, а теперь лежал без движения. Переглянувшись, они синхронно двинулись на меня, стараясь зайти с флангов.

Не дав им окружить меня, я рванулся к одному из них, увернулся от его тяжёлого кулака и всадил свой под дых, выводя его из строя. В тот же миг второй пнул меня в бок, и я, чтобы устоять на ногах, сделал несколько шагов по направлению пинка. Схватившись за ушибленные рёбра, я отступил ещё на полшага, уворачиваясь от нового размашистого удара.

Промахнувшись, мой противник на мгновение потерял равновесие, и я не преминул воспользоваться моментом. Коротким, резким движением я ударил его ребром ладони в горло. Он схватился за шею, смотря на меня выпученными глазами и издавая хриплые звуки. Добивающий удар чуть выше живота заставил его сложиться пополам и рухнуть на землю. Последний, всё ещё держась за живот, поднял руку в примиряющем жесте.

Я уже собрался отпустить его с миром, как на его голову с оглушительным хрустом обрушилось толстое полено. Хрупкая с виду девушка подняла тяжёлый обломок древесины и с силой швырнула его в своего обидчика. Чувство тревоги забило в набат с новой силой. Я быстрым взглядом окинул переулок и, убедившись, что угроз больше нет, повернулся к спасённой.

— Как тебя звать-то… — начал я, но тут она бросилась ко мне, широко раскрыв объятия.

Когда её лицо оказалось в считанных дюймах от моего, я наконец разглядел его как следует. Иссиня-чёрные волосы, нетипичные для наших девушек, тонкие черты и чуть раскосые глаза. Нет, Глаза! Синие, как самоцветы, бездонные, в которых мгновенно захотелось исчезнуть без следа.

Новый порыв леденящего ветра принёс с собой промозглый холод, и всё моё тело мгновенно покрылось мурашками. Я всё ещё не мог оторвать взгляд от этих глаз, время будто остановилось. Дыхание перехватило, и я судорожно моргнул дважды. Веки двигались с предательской медлительностью, сознание уплывало куда-то. Тело онемело и перестало слушаться, и я рухнул на землю как подкошенный. Перед глазами, застилая всё, по-прежнему сияли два ледяных синих огня.