Отражение

В этом городе не пользовались масляными лампами.

Пламя свечей подрагивало на сквозняке, плясали на стенах длинные тени. Скользило по бумаге перо: штрихи складывались в контуры, контуры – в фигуры и лица...

– Скажи, Дитрих, – чем картина отличается от отражения? – Полковник Натаниэль Северогорский отвернулся от окна. Несмотря на ранний час, снаружи все заполнил серый полумрак. С самого утра лил дождь.

– В зеркале видно, что есть на самом деле, тогда как внутри картины живет – если позволите небольшое преувеличение – совсем другой мир. – Майор Дитрих Нилмерн исподлобья посмотрел на командира и снова углубился в рисунок.

Северогорскому недавно исполнилось тридцать пять. Двадцать три года назад он перестал называть себя человеком. Он был охотником; они оба с Дитрихом были военными охотникам. Но этом городке не оказалось твари, которую они могли бы убить.

Он подошел к столу. Несколько минут понаблюдал за майором, после вернулся к окну. Его высокая, худая фигура смутно читалась в темном стекле; трещины шрамами разбегались по лицу. Северогорскому не хотелось ни о чем думать, и он слегка завидовал майору Нилмерну: тот хотя бы нашел, чем себя занять.

– А как по-вашему, в чем отличие? – негромко спросил майор Нилмерн.

Только сейчас Северогорский заметил, что скрип пера прекратился.

– Свое отражение мы создаем сами. Точнее, оно возникает само по себе, – сказал он. – Картину же рисует кто-то другой. Дитрих, если ты закончил – пойдем, выпьем где-нибудь. Дождь стал слабее, – соврал он, сознавая – майор тоже понимает, что он врет.

Северогорский хорошо умел переходить от абстрактных рассуждений к приземленным вещам, но плохо умел лгать.

– Чернила высохли. Можем идти хоть сейчас. – Майор Нилмерн охотно встал из-за стола.

Они спустились по лестнице в едва освещенную гостиную.

– Дядя Дитрих! Снова уходишь? – Маленькая девочка с белыми, как снег, волосами выскочила навстречу. Хотела подбежать ближе, но, увидев полковника, остановилась.

– Привет, – неловко улыбнулся Северогорский. Улыбаться он умел немногим лучше, чем лгать. И совсем не умел обращаться с детьми.

Девочку звали Джинни. Полное имя – Джиневер Хоул. Пять лет. Белые волосы, бесцветная кожа, чуть красноватые глаза... Альбинос, "дитя снежных чародеев", пять лет назад родившееся у самых обычных родителей. И единственный настоящий живой человек в этом доме.

– З-здравствуйте. – Девочка попятилась к дверям гостиной. Обостренной интуицией прирожденной колдуньи она чувствовала исходящую от охотников опасность. Но Дитрих Нилмерн ей нравился – вопреки всему.

– Не расстраивайся, милая. Я ненадолго, – майор Нилмерн подошел к ней, опустился на корточки и погладил по голове. – У меня для тебя подарок. – Он достал из-за пазухи свернутый в трубочку лист.

– Спасибо! – Джинни развернула рисунок. – Ой! Мама, папа, смотрите, как похоже!

Скрипнула дверь: широкая фигура Джона Хоула выросла на пороге.

– Я вижу. Хорошая работа. – Джон ронял слова, как камни.

– Рад, что вам понравилось. – Майор Нилмерн выпрямился и сделал шаг назад. Слишком быстро для той уверенной доброжелательности, которую пытался изобразить.

Сандра Хоул вышла из-за спины мужа и забрала у дочери схематичный семейный портрет.

– Конечно, понравилось... Мы на нем как живые. – Взгляд Сандры скользнул мимо майора и уперся в лицо остановившегося у прихожей полковника. – Пойдем, Джинни, я дам тебе печенье, – сказала она, не глядя на дочь. – Не задерживай гьера майора. У него с гьером полковником есть важные дела.

– Да, мама, – неохотно откликнулась девочка. – Возвращайся скорее, дядя Дитрих!

– Дитрих. Пойдем. – Северогорский распахнул входную дверь слишком резко для того, кто никогда не терял самообладания.

***

Майор Дитрих Нилмерн чувствовал, как холодные капли стекали за ворот плаща: дождь и не думал заканчиваться. Последние дни по всей округе бушевал настоящий ураган. Проклятая погода оставила их без связи именно тогда, когда необходимо было вызвать подмогу: тут нужен был опытный маг – но как назло, буря оказалась из тех, в которые не работали передатчики.

Письмо, с которого все началось, пришло в штаб три месяца назад. Майор помнил разборчивый округлый почерк и короткие строки на желтоватой бумаге: "Простите, что беспокою Вас: не знаю, куда еще можно обратиться. Мне кажется, что я умер...". Бред сумасшедшего, не более. Но Северогорский вспомнил о письме, когда возвращался с задания. Что-то насторожило его, или же он просто хотел пожурить шутника и убить время? В захолустье было мало развлечений, но и то побольше, чем в штабе...

Задумавшись, майор Нилмерн безотчетно ступал на шаг позади Северогорского. Не все охотники были магами, но каждый из них мог магию чувствовать, лучше или хуже. Обезлюдевшие из-за непогоды улицы походили друг на друга, как те дождевые реки, что бежали по ним, собираясь в лужи, озера, моря. Неотличимое от свинцово-мутной воды, само небо тонуло этих лужах. Как бы абсурдно это ни звучало, Джон и Сандра Хоул действительно были мертвы. С первого взгляда майор понял: в них больше нет ни капли собственной жизненной силы. Почему Хоул не написал, что его дочь из "снежных чародеев"? Вероятнее всего, не додумался. Про способности бледнокожих людей немногое было известно, кроме того, что способности эти необычны – и необычайно велики. Тогда, возможно, к письму сразу отнеслись бы с большим вниманием...

Нет, все равно нет, подумал майор Нилмер. Чтобы кто-то смог поддерживать только своей волей чужое существование? Такого не предполагала ни одна теория. Невозможно даже для охотников, что уж говорить о человеке! Но Джинни не изучала теории, она просто любила своих родителей. А те хотели закончить посмертное существование, на которое обрекала их ее любовь.

Джон Хоул не знал даже, когда именно умер – может, во время прошлогодней эпидемии, может, раньше. Он мало что понимал и еще меньше помнил, почти ничего не мог – его собственной воли едва хватило на то, чтобы обратиться за помощью к охотникам. Теперь они были здесь, но совершенно не представляли, что им...

– Твою ж!.. – Майор Нилмерн налетел на полковника, остановившегося перед таверной. – Простите.

– Плохая погода – не повод не смотреть под ноги, – с укоризной сказал Северогорский. – Будь внимательней. Кто знает, что еще творится в этом промокшем городке.

***

Джинни возилась на полу в гостиной. Что-то строила из деревянных брусков: может быть, замок, в котором она стала бы принцессой. Дочерью добрых и мудрых правителей – короля и королевы.

– Сандра! Ты опять пыталась это сделать? – Джон Хоул зашел в столовую. Жена сидела, обхватив голову руками. Рядом стоял пузырек с лекарством: пять капель – снотворное, сорок пять...

– Да. – Она не отнекивалась, но старалась не смотреть на мужа. – Себя, или, хотя бы, тебя.

– Это бесполезно, – сказал Джон. – Последний раз, когда я пытался броситься под телегу, моя дурость кончилась плохо для возчика.

– Почему ты не убедишь этих двоих нас загнать? – Сандра, наконец, подняла на него взгляд, полный усталости и отчаяния. – Они же охотники. У них должно получиться.

Джон развел руками:

– Они говорят, что не имеют права. По бумагам канцелярии мы – обычные живые люди.

– Охотникам всегда было плевать на законы. И на людей. – Сандра потянулась к пузырьку, но ее рука бессильно упала на стол. – Вот, опять...

– Не мучай себя зря. – Джон убрал лекарство в шкафчик. – Охотники разные, как и люди. Потерпи: скоро они найдут какое-нибудь решение.

– Но... Ее ведь они не тронут? – прошептала Сандра, пытаясь понять, действительно ли сейчас почувствовала что-то, кроме бесконечной усталости: тревогу, страх?

– Такие, как Джинни – для армии полезный инструмент, – сказал Джон. – Там о ней хорошо позаботятся.

***

В таверне оказалось холодно и пусто. Но все равно лучше, чем в жилище Хоулов.

– Проклятье! Надо же было так вляпаться... – Майор Нилмерн пил подогретое вино большими быстрыми глотками и почти не чувствовал вкуса.

– Любой ученый дорого бы заплатил за шанс оказаться на нашем месте. – Северогорский грел ладони о кружку.

– Но я охотник, а не...

– А не – кто?

Вопрос повис в воздухе. В самом деле, подумал майор, кто они сейчас? Могильщики? Няньки? Курьеры, чей долг – дождаться связи и передать сведения, куда следует?

– Я не в восторге от того, что нам приходится здесь сидеть. Но не оставлять же Хоулов одних? – Северогорский пожал плечами и отвернулся.

Майор Нилмерн поморщился от очевидной полуправды. Северогорский наверняка отослал бы его искать связь, избавив от общения с мертвецами и взяв "присмотр" на себя, если бы не понимал – девочка слишком боится...

Но это было бы неправильно. Не только из-за Джинни. Двое мертвецов и маленькая белая чародейка – слишком много для одного, даже если этот один – Натаниэль Северогорский, который так не считал.

Трактирщик смотрел на них с тревогой: на черно-серые мундиры, на плащ майора, выглядевший так, будто его трепала стая волколаков, на шрамы на руках Северогорского. Охотников боялись, однако они были намного более уязвимы, чем обычно о них думали.

С улицы доносились раскаты грома. Даже если бы Хоулы согласились ехать в штаб – их пока все равно невозможно было бы вывести по такой распутице. Но Джинни не хотела уезжать, а, значит, не хотели и Джон с Сандрой.

Или, как предполагал Северогорский, не так: в маленькой головке просто Джинни не было мысли – ясной мысли, подкрепленной хотя бы толикой веры – что родители могут взять и куда-то уехать. Поэтому они действительно не могли. Как не могли и умереть.

– Да раздери все это твари! – Майор вскочил, грохнув недопитой кружкой о стол: бордовые брызги разлетелись во все стороны. – Я не могу так, Натан! Попробую еще раз с ними поговорить...

– Сиди. Так и рехнуться недолго. – Тяжелая рука Северогорского вдавила его обратно в скамью. – Выпей еще, отдохни. Потом разговаривай, с кем хочешь. Я съезжу на холм, попробую настроить передатчик там.

– Как скажешь... то есть как прикажете, командир. – Майор покорно приложился к кружке. Натаниэль Северогорский много лет был его другом, но здесь оказалось удобнее прикрываться званиями и рангами.

***

Едва майор Нилмерн вошел в дом Хоулов, Джинни бросилась к нему. Ждала.

– Дядя Дитрих! Ты научишь меня рисовать?

И что с ней делать, со смесью нежности и сожаления подумал майор. Ребенок...

– Могу попробовать завтра, – сказал он.

– Сейчас! Ну пожалуйста!

– Ладно... Но подожди, пока я переоденусь. – Майор повесил на крюк сырой плащ. – И принесу бумагу и тушь.

По скрипучей лестнице он поднялся в их с Северогорским комнату. Второй этаж выглядел гораздо более потрепанным, чем весь остальной дом – возможно, потому что Джинни там почти не бывала.

Потом майор долго, чуть прикрыв глаза, наблюдал за девочкой. Джинни сосредоточенно пыхтела над рисунком. У нее неплохо получалось – для первого раза... Пятна туши расплывались на бумаге, на белоснежной коже и на столешнице.

– Дядя Дитрих, а чем ты занимаешься в армии? – В красноватых глазах светилось любопытство.

– Я охотник, – помолчав, сказал майор. – Защищаю людей. И убиваю тварей.

– Значит, меня ты тоже скоро убьешь?

– Нет. Нет, конечно! – Майор опешил. – Почему ты спросила?

– Другие дети, в парке. Они называли меня тварью. Их родители запрещали им со мной играть.

– Глупости! Не слушай никого, Джинни, никакая ты не тварь. – Майор постарался придать своему голосу побольше убедительности. – Ты человек. Маленький необычный человек.

«Который не ведает, что творит», – добавил он про себя.

– Так ты, правда, меня не убьешь? А твой друг? – Она оглянулась на дверь, в которую через мгновение вошел полковник.

С одежды Северогорского текла вода. Он снял плащ; встретившись взглядом с майором, покачал головой: связи по-прежнему не было – ни на холме, ни в городе.

– Джинни, твари совсем не такие. – Майор Нилмерн забрал у девочки рисунок. – Кто у нас тут, пёс?

– Да. У соседа живет.

– Вот, гляди: если бы этот пёс был тварью, то выглядел бы примерно так... – Майор смочил перо и стал быстро черкать по бумаге. Сначала «пес» стал чуть больше напоминать пса, но потом у него появилась вторая голова, длинные клыки и рога, а клякса превратилась в толстый игольчатый хвост. – Разве это чудище на тебя похоже?

– Не похоже. – Джинни, немного успокоившись, с любопытством разглядывала рисунок. – А чем такая тварь будет отличаться от собаки? Кроме того, что страшно выглядит?

– Обычно они злые и сильные. Но иногда – почти ничем... Только взрослым об этом не говори.

– Почему?

– Не поверят. – Майор улыбнулся.

– А из лошади может получиться тварь?

– Давай так: ты попробуешь нарисовать лошадь, а я – ту тварь, которая из нее получится...

Джинни с энтузиазмом откликнулась, но вскоре любопытство снова взяло верх:

– Дядя Дитрих, а почему твари такие страшные?

– Они не обязательно страшные. Они – другие. Измененные. Но мы чаще замечаем страшных.

– Как это – измененные? – Джинни смешно наморщила лоб. – Кто их изменил и зачем?

– Весь наш мир меняется, – со вздохом сказал майор.

Джинни, недовольная объяснением, нахмурилась.

– Наш мир разваливается на части, Джинни, – сказал Северогорский, подойдя на пару шагов, и закатал рукав, обнажая багровые рубцы на предплечье. – Можно сказать, он серьезно ранен. А видишь, какое дело: если рана заживает, остается шрам... Коже и мышцам приходится измениться, чтобы зарастить ее. Твари – что-то вроде шрамов на теле нашего мира. А мы, охотники, не даем им слишком разрастись и заместить собой здоровую плоть. Понимаешь?

– Немножко... – Джинни поспешно отодвинулась подальше назад: полковник пугал ее не меньше, чем его странные и сложные слова.

– Это же просто теория, командир, – сказал Дитрих. – Зачем забивать ребенку голову?

– Это правоподобная теория, – возразил Северогорский. – А правда всегда лучше иллюзий.

Он немного постоял молча рядом, затем отошел к камину.

Джинни, вся перемазанная чернилами, гримасничала и много смеялась; майор рассеяно улыбался и поддакивал ей. Северогорский зашел в столовую, где Джон Хоул читал толстую книгу в потрепанном зеленом переплете: ту же, что и вчера, и позавчера. Как Джинни сказала майору: «Папа любит ее читать».

– Гьер Джон. Вы по-прежнему уверены, что хотите... закончить? – В этом доме Северогорскому отчего-то неловко было называть смерть – смертью: Хоулы уже не были живыми в обычном смысле слова, а ни один человек не мог умереть дважды. – Девочке будет плохо без вас.

– Вы позаботитесь о ней, – бросил Хоул, взглянув на Северогорского поверх книжки. Тот покачал головой:

– В моих силах разве что подобрать хороший сиротский дом. Потом она вырастет. Скорее всего, ее попытаются сделать такой же, как мы, без оглядки на ее желания и возможности.

– Быть охотником – тоже работа.

– Охотники живут намного меньше, чем люди.

– А вы пробовали прожить намного дольше, чем живут люди? – Джон Хоул отрывисто засмеялся. – Не стоит, вам не понравится. Не надо опять начинать этот разговор, гьер Натан.

– Но ради дочери...

– Именно ради дочери. – Хоул захлопнул книжку. – Ребенка не должны воспитывать две марионетки. Вы охотник, у вас нет, и не может быть детей, гьер Натан. Поэтому вы не понимаете.

– Возможно.

Северогорский, не прощаясь, ушел к себе. Когда майор Нилмерн через час тоже поднялся наверх, он уже спал.

***

Утро началось с лихорадочного стука в дверь.

Майор неохотно сел на кровати: жилище Хоулов было совсем не таким местом, в каком приятно просыпаться.

«Кто может так барабанить? – Он в спешке натянул одежду. – Уж точно не Хоулы-старшие».

– Доброе утро, Джинни. – Майор распахнул дверь. – Что-то случилось?

Девочка выглядела растерянной.

– Я... Мне надо кое-что тебе показать, дядя Дитрих. – Она поманила майора за собой. – Тут, внизу.

– Раз надо, то надо. – Майор пошел за ней.

Полковник Северогорский, выждав минуту, бесшумно оделся и вышел следом. Осторожно заглянул в приоткрытую дверь гостиной: Джинни и майор стояли перед вчерашним семейным портретом.

– Вот. Я ночью взяла у папы в кабинете чернила, и... – Девочка виновато уставилась в пол.

– Тебе нравятся бороды? – со смешком спросил майор Нилмерн. – Все равно, брать чужие вещи без разрешения нехорошо. А твоему папе борода и усы вряд ли будут к лицу, так что... – Он обернулся к креслу, где сидел Джон Хоул, и осекся на полуслове, увидев то, что мгновением раньше уже заметил Северогорский. На подбородке хозяина дома, еще вчера гладко выбритом, сегодня красовалась густая клочковатая борода.

Джинни переминалась с ноги на ногу:

– К нам соседский мальчишка прибегал. Не люблю его, вредный... Он попросил у папы лопату. А еще сказал, что я плохо рисую, и что борода у папы приклеенная. Мол, не может такого быть, чтобы на лице волосы за ночь выросли. Но он же просто вредничает, да, дядя Дитрих?

Майор растеряно посмотрел на Джона Хоула, затем на картину. На дверь, за которой стоял Северогорский – и снова на картину.

– Как видишь, может, Джинни, – тихо сказал он. – Иногда может.

Борода у Джона Хоула была самая настоящая.

Северогорский вошел в гостиную:

– Гьер Джон, вы помните что-нибудь необычное, что произошло вчера, пока нас не было? Или утром?

– Кажется, я обещал ей перестать бриться. – Джон Хоул с отрешенным видом смотрел в книжку.

– Джинни спрашивала, носил ли Джон раньше бороду. – Сандра Хоул задумчиво взглянула на Северогорского. – Он ответил, что не помнит точно, но в его юности бороды были в моде. И сейчас я вроде припоминаю его таким...

Северогорский кивнул ей:

– Хорошо, что дело ограничилось бородой. Я съезжу на холм, попробую еще раз настроить передатчик.

Майор Нилмерн догонал полковника у конюшни. Лошади спокойно дремали в стойлах; и соседский пес, совсем не похожий на тварь, как ни в чем ни бывало, лаял за забором: дело было не в рисунках, или, вернее, не только в них.

– Натан, ты думаешь, что Хоулы такие, какими Джинни их представляет? – Запыхавшийся майор остановился перед Северогорским. – Она подумала, что раз отец больше не бреется, к утру у него вырастет борода... А еще раньше – что родители не могут умереть.

– Возможно. Джинни всего пять. – Северогорский оглянулся на дом. – Иногда она может отличить свои фантазии от реальности, иногда – нет. А иногда она уверена, что ее фантазия – и есть реальность... Здесь везде полно ее магии. Даже здесь. – Он прикоснулся кончиками пальцев к некрашеному столбу. От чужой силы слегка покалывало кожу. – Интересно, каков этот дом на самом деле.

– Не уверен, что хочу это узнать, – пробормотал майор.

– У нас нет выбора – Хоулы твердо намерены покончить со всем этим, – мрачно сказал Северогорский. – И мне кажется, что они правы. Осталось только придумать, как.

Когда Северогорский выехал со двора, майор вернулся в дом. Джинни поджидала в прихожей.

– Дядя Дитрих... Я сделала что-то плохое? – Ее глаза казались краснее, чем обычно, а на щеках остались влажные потеки. – Испортила картину?

– Нет, конечно, нет! Ты не сделала ничего плохого. – Майор ласково потрепал ее по голове. – Ничего плохого. Ты ни в чем не виновата... Иногда взрослые иногда беспокоятся о таких вещах, о которых беспокоиться не нужно. В беспокойстве вообще мало проку, тебе так не кажется?

– Это точно, – с серьезным видом кивнула Джинни.

«Снежные чародеи? Глупость: дети, обычные дети. – Майор через силу заставил себя улыбнуться. – Но с необычными способностями. Может, не стоит врать. Может, лучше было бы по-настоящему поговорить. Но – как? Сказать: «Джинни, твои родители умерли, но ты заставляешь их жить?» Нет, совершенно невозможно, совершенно бесполезно... Она не примет этого»

– Пойдем, еще порисуем, – сказал майор. – Чтобы научиться рисовать хорошо, нужно много практиковаться.

***

Северогорский вернулся ни с чем. Завел упирающегося коня в стойло, почистил и напоил.

Джон Хоул стоял на крыльце и курил трубку. Он делал это каждый день – с тех пор, как построил дом.

Дождь прекратился, но небо по-прежнему было затянуто плотными тучами.

– Новостей нет? – задал Хоул обычный вопрос.

– Простите. – Северогорский действительно чувствовал себя виноватым – за бессилие что-то изменить, за постоянную неловкость.

– Долго еще ждать?

– Зависит от погоды. От удачи.

Джон Хоул криво ухмыльнулся:

– Удача бывает всякая... Гьер Натан, каково это – разговаривать с мертвецом?

– Так себе, скажу вам честно, – Северогорский достал кисет с табаком и встал рядом. – Но иногда мне кажется, еще чуть-чуть – и я привыкну. Это пугает.

Он не мог объяснить, почему на них с майором невыносимо давило это место: точно так же, как Джон Хоул не мог объяснить, каково это – быть мертвым.

– Охотники могут испытывать страх? – На лице Хоула мелькнула тень удивления.

– Страх чувствуют все, кому есть, что терять. – Северогорский аккуратно набил трубку. – Жизнь. Здравый рассудок. Свободу воли. Достоинство... Я не могу понять вас, гьер Джон, но знаю, что не хотел бы оказаться на вашем месте. Или чтобы на нем оказался Дитрих.

– Это обнадеживает. – Хоул пыхнул трубкой. – Что ж. Жизнь состоит из тысячи маленьких ожиданий: получается, и смерть от нее недалеко ушла.

День тянулся серо и размерено, хоть и начался иначе, чем прошлый.

Северогорский сидел в любимом кресле Джона Хоула и, спрятав лицо за книгой, наблюдал, как майор учит Джинни рисовать. Руки у обоих были перемазаны чернилами. Из Дитриха Нилмерна получился бы хороший отец – если бы пятнадцать лет назад не получился хороший охотник.

Джинни не уставала задавать вопросы: ее голосок каждую минуту звенел в гостиной.

– Дядя Дитрих, а другие охотники, они какие?

– Разные. Некоторые напускают на себя серьезный вид и вечно ходят мрачнее тучи, вот как гьер Натан. – Майор невежливо ткнул пальцем в сторону Северогорского. – Другие – совсем не такие. У меня есть с собой несколько портретов. Если хочешь, можешь посмотреть. Я часто рисую друзей, хотя им не показываю. Но ты – другое дело.

– А почему не показываешь?

– Н-ну...

– Просто дядя Дитрих очень стеснительный! – громко сказал Северогорский прежде, чем майор успел ответить.

– Правда, дядя Дитрих? – немедленно уточнила Джинни.

Майор залился краской.

– Э-м... Нет.

– Еще он боится, что его заставят расписывать стены в штабе. – Северогорский выглянул из-за книжки. – И зарисовывать всех тварей, которых он встречал. В свободное время. Генерал Осаги ценит живопись, но не любит, если его изображают с ослиными ушами.

Джинни осоловело хлопала ресницами.

– Прекратите, командир! – Майор сердито посмотрел на Северогорского. – Она же не понимает, что вы шутите.

– Генерал тоже не понял. Может быть, ты недостаточно хорошо ему объяснил?

– Еще слово – и я запушу в вас чернильницей.

– Ладно, испугался. – Северогорский обратно спрятался за книжкой.

Снова пошел дождь; майор Нилмерн зажег лампу и стал учить Джинни рисовать цветы. После выходки полковника он почему-то почувствовал себя чуть спокойней.

– Дядя Дитрих, – Джинни наклонилась к нему и зашептала в ухо. – Разве охотники могут работать малярами?

– Могут, но не работают. Не бери в голову, Джинни: Натан пошутил.

– Правда? – Джинни недоверчиво и с опаской покосилась на Северогорского, который не слишком умело делал вид, что интересуется книжкой и только книжкой. – Почему тогда он не веселится? Папа всегда смеется, когда шутит. И другие тоже.

– Просто такой вот у него характер, – с заговорщицким видом шепнул майор. – От того, что другие не всегда понимают, шутит он или нет, ему еще веселей. И другим потом тоже весело. Ты зря его боишься, Джинни. Натан – хороший командир и хороший че... – Майор осекся. Про себя он привык называть охотников людьми: не так уж сильно они и отличались. Но люди и охотники равно не одобряли подобных привычек. – И хороший друг, – выкрутился он.

– Я не понимаю, – нахмурилась Джинни.

Она была еще слишком мала, чтобы хорошо представлять, что думают и чувствует другие – потому Джон и Сандра Хоул смогли осознать, что они мертвы. Потому Джон смог написать в штаб.

– Однажды поймешь. – Майор окунул перо в чернильницу. – Обязательно.

Северогорский перелистнул страницу.

После полудня они привычно отговорились делами и отправились обедать в город. Сандра Хоул хорошо готовила, но есть это не хотелось.

Приглянувшаяся Северогорскому таверна находилась далеко, в другом конце города – и в том было основное ее достоинство... Они шли по улицам под хлесткими ударами дождя, под равнодушными взглядами окон. Здесь никому не было дела ни до охотников, ни до живых мертвецов. Маленький неприметный городок, из тех, чье название забываешь сразу, как услышишь. Сколько насчитывалось на карте таких городов, сколько загадок они хранили?

От постоянного напряжения накапливалась отупляющая усталость, и с ней все сложнее становилось бороться.

Северогорский спросил у трактирщика бренди. Выпили по стакану, не дожидаясь еды.

Когда мальчишка в засаленном фартуке принес закуски, бутылка уже опустела наполовину.

– Я начинаю понимать, отчего Хоулы так стремятся оставить этот мир, – сказал майор Нилмерн. – Если нам тяжело просто находиться рядом, то каково же им самим?

– Не укладывается в голове. – Северогорский вертел в руках нераскуренную трубку. – Девочка просто придумывает жизнь своих родителей. Возможно, уже и нашу с тобой.

Майор Нилмерн покачал головой.

– Вряд ли это касается нас. До недавнего времени она ничего не знала об охотниках, мы для нее пока – чистый лист. Но не родители. Я бы сказал, жизнь Хоулов – их отражение в ее памяти, в разуме.

– В памяти... Постой. – Северогорский резко обернулся к майору. – Что ты только что сказал? Повтори!

Майор слово в слово повторил предыдущие несколько фраз. Северогорский долго молчал, затем отодвинул нетронутую тарелку и встал.

– Есть идея. Возвращаемся к Хоулам. – Он бросил на стол десяток монет: вдвое больше, чем нужно. – Я расскажу по дороге.

– Проклятье, ты не мог придумать это на четверть часа позже? – Майор криво усмехнулся и поспешил за ним, на ходу дожевывая перепеченную индюшачью ножку. Окончание бездействия одновременно радовало и пугало его. Происходящие в доме Хоулов просто не могло закончиться хорошо: разве что, как-нибудь чудом – но он от века не видал добрых чудес.

Когда Северогорский закончил объяснять план, майор замер прямо посреди улицы.

– Может сработать, но... Натан, это бесчеловечно!

– Мы отдали право называться людьми в обмен на силу, – мрачно сказал Северогорский. – И не можем прикрывать свою слабость человеческой моралью. Или перекладывать ответственность на других: ожидание может плохо закончиться. Как для тех, кто придет после нас, так и для Джинни Хоул. Мы дожны использовать любой шанс покончить с чарами здесь и сейчас. Если вам так проще, считайте, что это приказ, майор Нилмерн.

Майору отчаянно хотелось возразить, поспорить, разозлиться – но снова и снова он искал и не находил в себе злости; только жгучую горечь. Неизвестно было, сколько еще мог продлиться дождь, что еще могло случиться... Он опустил взгляд:

– Мне проще считать, что все мы немного твари. Не только ты и я, но все, кто живет в этой размокшей дыре и предпочитает не замечать очевидного.

Майор, как и Северогорский, в далеком детстве стал одной крови с чудовищами: отчасти тварь, отчасти человек. Охотник. Согласно уставу, военные охотники должны были защищать интересы людей вне зависимости от обстоятельств: нравилось это людям или нет, достойны ли были они того, живы ли, мертвы ли.

– Прости за грубость, Натан. Я согласен. – Майор запрокинул голову. Дождь холодил лицо и заливал глаза. – Надо попробовать, но риск большой... Если не получится, станет еще хуже.

– Пока ты будешь рисовать, я поговорю с Джоном, – сказал Северогорский. – Должно получиться. Небо свидетель, Дитрих, мне это нравится не больше, чем тебе. Но я должен.

Майор промолчал. Никогда прежде Северогорскому не пришло бы в голову оправдываться за приказ; но несколько дней под крышей с пятилетней девчонкой, которая считала его чудовищем – и для которой ему предстояло стать чудовищем – разъели непробиваемую броню полковника, как ржавчина.

– И я обещал Хоулу, – глухо добавил Северогорский.

***

Они быстро шли по городу, а город смотрел мимо них и сквозь них, не видя двоих охотников за стеной воды.

Майор Дитрих Нилмерн думал, что это правильно. Охотники – рукотворные орудия – были теми, кто не должен существовать. Как не должны были существовать живые мертвецы. Смешной белокурой девочке, которая ждала в доме мертвых родителей, еще предстояло это узнать...

Полковник Натаниэль Северогорский шел рядом, смотрел на одинаковые серые дома и думал о том, что у всякой «правды» даже не две, а три стороны, каждая из которых вступает в конфликт с остальными. Они с майором Нилмерном должны были передать Хоулов колдунам, а те – использовать живых мертвецов и «снежную чародейку» Джинни так, только сумеют: изучать до тех пор, пока не выяснят все, что только возможно. «Но на это ушли бы месяцы, даже годы». – Северогорский переступил через бегущий по улице дождевой ручей. Годы, невыносимые для Хоулов-старших, годы, которых они не совсем не желали дочери. Возможно, новые знания в будущем спасли бы многих. Возможно, многих погубили бы. Возможно, даже город стал бы светлей и богаче...

Но обшарпанный городок, где не замечали смерти соседей и с легкой душой отдавали детей «в охотники», навсегда забывая их имена, где убивали за медяки и вешались от отчаянья, где люди исчезали, словно в бездомном колодце – все же нравился Северогорскому немного больше, чем будущее, ради которого людей следовало превращать в лабораторных тварей. Пусть даже мертвых людей. Пусть даже «белых чародеев». Он не считал, что его выбор безусловно верен – и все равно собирается поступить по-своему. Раз он оказался здесь, то обязан был принять решение. Иначе зачем еще нужны были «те, кто не должен существовать»?

В доме Хоулов под стук дождя за окном Джинни рисовала родителей. Выходило криво и неумело – но Джон и Сандра говорили, что им нравится. Нравилось ли им на самом деле? Они не знали, как и никто другой.

***

Все приготовления были закончены к шести. Майор Нилмерн смотрел на часы и старался думать только о Джоне и Сандре Хоул. Они ему не нравились, но толика радости в их глазах, промелькнувшая, когда Северогорский объявил о найденном решении, заслуживала сочувствия. На словах план выглядел простым и действенным: привнести ложные воспоминаниями, которые смогут разрушить целостную картину, а вместе с ней – чары. Магия Джинни опиралась на веру и любовь; значит, чтобы подточить ее – нужны были сомнения, страх, боль...

Майор снова посмотрел на часы.

– Джон и Сандра точно поняли инструкцию? – спросил он. – Они справятся?

– Они мертвецы, но не слабоумные, – мрачно сказал Северогорский. – Пойдем: незачем тянуть.

– Да, пора, – майор Нилмерн бросил последний взгляд на комнату: чернильное пятно на столе, бережно сложенное снаряжение, потрескавшаяся краска на стенах... При каких обстоятельствах он вернется сюда в следующий раз, и вернется ли?

– Не стой столбом, иначе это никогда не закончится. – Северогорский подтолкнул замешкавшегося майора к выходу.

Вся семья собралась в гостинной. Хоулы-старшие выжидательно смотрели на спускающихся охотников, пока Джинни беспокойно вертелась на стуле.

Может, она что-то предчувствует, подумал майор, или ей попросту скучно вот так сидеть.

– Джинни, я хочу кое-что тебе показать. – Майор Нилмерн протянул девочке новый, едва успевший высохнуть рисунок. – Что ты здесь видишь?

– Это... Откуда ты взял эту гадость?! – Джинни возмущенно оттолкнула его руку. – Мой папа никогда не стал бы так делать!

На черно-белой картинке Джон Хоул тростью избивал жену.

– Смотри внимательно. Я сам это видел, несколько дней назад, – сказал майор, чувствуя себе тварью.

– Неправда, ты всё придумал! Зачем ты врешь, дядя Дитрих?! Папа не такой!

– Я не вру. Расскажите ей, Джон, Сандра. – Он кивнул Хоулам. Теперь все зависело о них.

«Нельзя доверять незнакомцам, Джинни. Нельзя доверять охотникам. – Майор встал у девочки за спиной. Его подташнивало от отвращения к самому себе. – Ты права. Может, ваш сосед такой, или или лавочник с соседней улицы, но Джон – не такой. Он хороший муж и отец. Был хорошим. Подобное не могло стать правдой, пока ты даже не думала об этом. Но сейчас рисунок и мои слова заставили тебя сомневаться. Простишь ли ты нас когда-нибудь? Нет, и не надо. Важнее другое: хватит ли твоих сомнений для того, чтобы...»

– Это п-правда. На самом деле, я часто б-бью Сандру, – сказал Джон Хоул. Тяжело, запинаясь, но сказал.

– Не верю, – возмущенно сказала девочка. – Папа...

Чтобы ослабить магию, нужно изменить представление Джинни о своих родителях, сказал Северогорский два часа назад. Разрушить ее веру в то, что она видит, и ее стремление это сохранить. Сначала – ослабить, затем – уничтожить. Поодиночке охотники и Хоулы были бессильны, но все вместе, без колдовства и фокусов, они создавали новую отвратительную реальность, вступавшую в неразрешимое противоречие с той, что любовно воссоздала Джинни.

Оставался последний штрих.

– Покажите, как вы это делаете, – приказал Северогорский Хоулу.

Джон Хоул медленно встал и взял трость. Неуверенно и слабо нанес первый удар.

Сандра Хоул наиграно вскрикнула от боли.

– Папа, что ты делаешь?! – воскликнула Джинни. К возмущению в ее голосе примешался ужас.

Второй удар дался Джону проще, а за вторым последовал третий и четвертый, уже совсем настоящий.

– Да, дочь, все так, как ты видишь, – сказала Сандра Хоул и улыбнулась окровавленными губами. – Такая у нас... жизнь.

– Мама!!!

Джинни бросилась к родителям, но не смогла вырваться из рук майора Нилмерна, обхватившего ее сзади. Измятый рисунок упал на пол.

– Дитрих, пусти! Папа, остановись! Пожалуйста!!!

– Смотри, Джинивер Хоул, – Джон снова занес трость. – Однажды ты поймешь причины. А пока смотри.

– Запомни главное, Джинни. – Сандра Хоул вновь улыбнулась. – Мы любим тебя.

– Нет!!! – Джинни забилась в руках майора. – Это все неправда! Ты не мой папа! Вы не мои родители! НЕПРАВДА!!!

Воздух вокруг заполнился криком, треском, стоном; дом мелко завибрировал – словно вокруг рвались невидимые струны. Все окутала темнота. Стало почти невозможно дышать.

– НЕТ!!! – Крик Джинни, полный отчаянья, вырывался из этой темноты, взрезая сгустившийся воздух. – НЕПРАВДА!!!

Затем все разом стихло.

***

Темнота медленно отступала. Майор Нилмер растянулся на полу, прикрывая девочку своим телом, Северогорский замер в дверном проеме, готовый в любой момент броситься им на выручку – но дом не рушился. Он исчезал: таял, как снег, развеивался, как предрассветная дымка.

Превратились в ветошь разноцветные занавески, обнажив выбитые окна. Скатерть пожелтела. Через прореху в потолке – до самой крыши – проглядывало небо.

– Натан. Теперь точно всё? – майор Нилмерн бережно поднял Джинни и уложил на продавленный диван, еще недавно казавшийся чистым и уютным. Джинни была цела, но без сознания.

Северогорский наклонился к Джону и Сандре Хоул: они лежали на полу, привалившись друг к другу – словно спали в супружеской постели; чуть обезображенные разложением лица выглядели умиротворенными.

Носком сапога Северогорский отбросил выпавшую из руки Джона трость в угол.

– Пусть им зачтется все то, что пришлось претерпеть. – Он сдернул со стола скатерть и укрыл мертвецов. – Не забудь дать девочке снотворное: всем будет лучше, если она проспит подольше.

Майор прижал к пухлым детским губам бутыль с сонным снадобьем: синие струйки побежали по белой коже.

– Я не знаю, что ей сказать, когда она очнется, – тихо сказал он.

– Я тоже. – Северогорский подошел к разбитому окну и выглянул во двор. Вокруг больше не было магии; пахло сыростью и запустением. Дождь все еще лил, но утратил прежнюю удаль. – Если она попытается убить нас...

«Нам придется убить ее», – должен был продолжить он, но произнес вместо этого:

– Не думаю, что мы сумеем ей помешать.

– Не попытается, – сказал майор Нилмерн с уверенностью, причины которой сам не понимал. Неловко он погладил девочку по голове, попытался переложить поудобнее. – Она всего лишь несчастный ребенок, Натан. Ребенок, которого мы сделали несчастным.

Северогорский покачал головой:

– Не мы, Дитрих: ее собственная сила... Так сложились обстоятельства. Если бы нас здесь не было – что бы это изменило? Однажды ежедневный самообман окончился бы такой трагедией, которую она, уже взрослая девушка, вряд ли смогла бы перенести; и кто знает, чем бы это обернулось для всех остальных. То, что случилось сегодня – тоже трагедия. Но с ней она справится.

– Надеюсь, что так. – Майор вздохнул. – Как ты все-таки додумался до этой... идеи?

«До этой мерзости», – хотел сказать он, но не сказал.

– Случайно: когда ты назвал Хоулов отражением в памяти Джинни. – Северогорский провел ладонью по осколку стекла. – Картину можно сжечь, разорвать, бросить в воду... Зеркало – только закрасить. И разбить.

– Вот как. – Майор Нилмерн встал. Взглянул на лестницу: она выглядела достаточно крепкой, чтоб выдержать его вес. – Простое совпадение, значит... Стечение обстоятельств. Я пойду, попробую забрать вещи: не хотелось бы оставить тут любимую дорожную чернильницу и перья.

Северогорский кивнул, соглашаясь:

– Я пока подумаю, как удобней устроить девочку. Захвати пару одеял, если найдешь не гнилые.

Джинни тихо плакала во сне; под дырой в потолке по половицам стучал дождь.

Спал, но не видел снов город – точка на карте, город-невидимка, чьих кривых и подтопленных улиц не было ни на одной картине. Пока еще не было.

Ink Visitor,

2012

Ред. 2021