Отражение

Я работаю парикмахером-универсалом в салоне, расположенном в спальном райончике нашего города. Это тихое, уютное заведение, в котором даже нет администратора. Клиенты приходят, берут талончик в автомате и обслуживаются в порядке живой очереди.

Не то, чтобы это было делом моей мечты, но меня всё устраивает. От дома до места службы рукой подать, посетители по большей части постоянные, зарплата неплохая, коллектив небольшой и дружный. Жизнь здесь течёт размеренно, день за днём, месяц за месяцем: сотни лиц, килограммы волос, литры шампуней, десятки пачек выкуренных на крылечке сигарет.

В тот вечер, когда я увидела его впервые, очередная смена подходила к концу. Нинка, моя напарница, закончила стричь говорливую старушку, та горячо её поблагодарила и, торопясь встретить внука из спортивной секции, покинула парикмахерскую. Нинка прибрала рабочее место и, оттолкнувшись ногами от пола, несколько раз крутанулась в кресле. Она всегда в отличном настроении, болтает с посетителями, помнит каждого и живо интересуется их делами. Она не просто треплет языком, а подстраивается под настроение клиента, непринуждённо с интересом поддерживая с ним диалог. Если к ней приходит молчаливый человек, Нинка непременно поднимет ему настроение, сделав пару комплиментов.

– Не ту работу ты выбрала, – сказала я ей. – Тебе нужно было стать психологом.

– Нет, Катюха, я на своём месте! – задорно ответила Нинка, подсчитала, сколько стрижек она сегодня сделала, осталась довольна собой.

– Слушай, додежурь смену, а? Полтора часа до закрытия, вряд ли будет ажиотаж, – попросила она.

Вообще-то, один мастер в салоне – это не по правилам, но была суббота, и все, кто хотел подстричься, сделали это днём, поэтому я согласилась. Обрадованная Нинка быстро сняла фартук и убежала в подсобку. Вскоре выпорхнула оттуда одетая в лёгкое пальто и сапожки на каблуках, чмокнула меня в щёку, щебетнула:

– Спасибо! В следующий раз я тебя отпущу пораньше.

Напарница ушла, а я достала книгу в надежде провести остаток смены в тишине и спокойствии, но звякнул колокольчик, сообщая о чьём-то прибытии. Я мысленно чертыхнулась, выглянула в холл и увидела невысокого мужчину, который растерянно смотрел на терминал записи и оплаты.

– Здравствуйте! Вы на стрижку? – спросила, стараясь выглядеть дружелюбно.

– Здравствуйте! – широко улыбнулся он и стянул с головы шапку. – Ага! Оброс ужасно. Как у вас тут всё устроено?

Я помогла с техникой, предложила снять верхнюю одежду, усадила в кресло – ничего нового.

– Как будем стричь? – задала дежурный вопрос, пока повязывала на шею воротничок и накрывала клиента пелериной.

– Как-нибудь, – он вновь улыбнулся.

Терпеть не могу такие ответы, поэтому нахмурилась. Он сразу уловил моё настроение и сказал, что раньше стригся в другом месте, и там ему не нужно было ничего объяснять. Но он сменил работу, и теперь удобнее ходить сюда. Мне от этого пояснения было не легче, я смотрела на его густые отросшие волосы и мысленно представила несколько причёсок, которые могу сотворить на этой голове. Он суетливо полез в карман джинсов за телефоном, запутался в накидке, засмеялся, извинился, открыл галерею с фото и начал листать снимки. Я краем глаза следила за движениями его пальца. Фотографии по большей части были семейные: смешливая девчонка лет семи, хрупкая молодая женщина, душевные застолья.

– Вот так! – наконец он нашёл нужное фото и передал мне телефон.

Снимок был сделан на даче, у мангала, на нём мой клиент жарил шашлыки возле увитой клематисами беседки. Я, конечно, должна была смотреть на его причёску, но почему-то разглядывала всё вокруг – клумбу, мясо, накрытый в беседке стол, девочку, играющую с большой собакой.

– Первомай, – бесхитростно пояснил мужчина, – прошу прощения за личный, так сказать, контент, но здесь хорошо видно работу цирюльника.

Я вернула ему телефон и приступила к стрижке. Не очень люблю вести беседы с незнакомыми людьми. Если клиенты хотят поговорить, отвечаю сдержанно и сухо, а тут, сама от себя не ожидая, невпопад спросила:

– Ваша дочка на фото?

– Ага! – охотно ответил он. – Машенька. В первый класс пошла, столько радости было...

И он рассказал, как Машеньку провожали в первый класс все бабушки и дедушки, какой у неё был букет, как они выбирали ранец, который оказался больше ребёнка. Я слушала, улыбалась, поддакивала.

Когда работа была закончена – получилось лучше, чем на фото, он поблагодарил, попрощался и ушёл. Я наблюдала за ним в широкое окно, не понимая, что стою посреди зала с метлой для волос, на виду у всех, как в аквариуме, поэтому очень смутилась, когда он, садясь в машину, взмахнул рукой мне на прощание. Я тоже помахала ему.

С тех пор он стал моим постоянным клиентом. Мы не знакомились, но однажды терминал оплаты отказался работать, и ему пришлось перевести деньги мне на личную банковскую карту. Так я узнала его имя – Вадим.

Он приходил вечером, после работы, всегда в мои смены. Я пыталась подгадать день его визита, и тогда, хоть и была Нинкина очередь дежурить, не уходила домой пораньше. Услугами других мастеров Вадим не пользовался, хоть Нинка его и зазывала. Пока я работала, он рассказывал мне, как на осенние каникулы они втроём рванули в Казань – он, супруга и Машенька. Боялись, что девочке будет скучно, но чудесно провели время. Однажды притащил кулёк яблок с дачи, сказал, что они зимние, долго хранятся, очень вкусные, но год выдался таким урожайным, что не знают, куда их девать. Потом я из первых уст узнала, как Вадим встретил Новый год: дружной компанией у них дома, обменивались подарками, пускали салюты, а потом Машенька и его маленький племянник уснули прямо в тёплых комбинезонах, вернувшись с ночных катаний на горке. Он советовался с Нинкой, какой подарок купить жене на день рождения – та оказалась специалистом в области моющих пылесосов, которые он присматривал. Я вставила свои пять копеек, усомнившись, что это хороший подарок любимой женщине, но Нинка сказала, что очень даже замечательный.

В следующую нашу встречу с Вадимом я прослушала доклад о том, как прошёл праздник, а потом он сказал:

– Вы знаете, Катя, ваши слова заставили меня задуматься, и я купил не только пылесос, но и серьги, простенькие, недорогие. Выбирал на свой вкус, боялся не угадать, но жена очень обрадовалась, и носит их, не снимая.

– Думаю, ей было приятнее получить серьги, чем пылесос.

– А вот тут вопрос спорный, – засмеялся Вадим, – она у меня очень хозяйственная и любит порядок.

К осени, когда Машенька пошла во второй класс, я, кажется, знала о Вадиме всё. Он бесхитростно рассказывал о себе, не спрашивая ни о чём меня. Когда он уходил, я чувствовала пустоту внутри. Не одиночество, что-то другое. Как будто каждый его визит вытягивал ниточку, распуская меня изнутри. Я думала, что я делаю не так? Почему мы с бывшим мужем постоянно ругались? Почему я вечно спихиваю своих сыновей родителям? Почему не разорву вялотекущие отношения с человеком, которого заведомо не люблю, и который, я точно знаю, не любит меня? Зачем беру больше смен, проводя время на работе, слушая чужие истории?

* * *

Я вновь отпустила Нинку пораньше. Книга застыла на одной странице. За окном шёл промозглый октябрьский дождь. Я смотрела на капли, стекающие по стеклу, в них размывались отблески витрин, мигающий крест аптеки, тусклый свет фонарей. На секунду меня ослепил свет заезжающей на парковку машины. Вадим. Сердце учащённо забилось, я быстро убрала книгу, взглянула на себя в зеркало, бегло поправила выбившуюся прядь волос. Не зная, за что схватиться, проверила заряд машинки для стрижки, отряхнула и без того чистый фартук. Звякнул колокольчик, я чутко прислушалась к его шагам.

– Вы снова в гордом одиночестве? – раздался весёлый голос Вадима.

Я улыбнулась и развела руками. Он буднично устроился в кресле, я начала работу, мои движения были отточены и выверены годами.

– В такую погоду сидеть бы на даче, смотреть на огонь в камине, читать с дочкой книгу и ждать, пока мама допечёт пироги, – сказал он.

– Как банально, – ответила я.

– Думаете? – он оглянулся, хотя меня хорошо было видно в зеркале, перед которым он сидел.

Я пожала плечами:

– Скукотища.

– А мне, представьте, не наскучивают простые человеческие радости, – улыбка не сходила с его лица, и мне вдруг нестерпимо захотелось треснуть его феном по башке.

– Как там у классика? – снова заговорил он. – Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Я не ответила, он тоже замолчал. Лёгким касанием я чуть опустила его голову, оформляя затылок, провела по его шее пальцами, наклонилась ниже, делая вид, что выискиваю несбритые волоски, потом прижалась к его шее губами, вдохнула его запах – едва уловимый аромат парфюма, мокрых волос и чего-то ещё, непонятного, но волнующего. Прикрыла глаза, припала щекой к его щеке, почувствовала тепло его кожи, открыла глаза, посмотрела на нас в зеркало. Мне казалось, что происходит что-то магическое, как будто мы слились в одно целое, и нет никого в мире, кроме нас двоих. Он, не моргая смотрел в зеркало, губы его были чуть приоткрыты. Моё сердце норовило выпрыгнуть из груди, и мне захотелось почувствовать, как бьётся его. Я обняла его за плечи, в одной руке до сих пор держала машинку. Сейчас он повернётся ко мне, и я разрушу его счастье, начав строить своё. Наши взгляды встретились в зеркале, мгновение и…

– Вы закончили? – ледяной голос Вадима рассеял чары.

Я выпрямилась, сглотнула подступивший к горлу ком и ответила:

– Нет.

Затем включила машинку и сбрила его аккуратно оформленный висок, продолжив ножами широкую полосу на два пальца выше уха. Он дёрнулся, нахмурился, я расстегнула липучку пелерины и лучезарно ему улыбнулась:

– Теперь всё.

– Исправьте, – спокойным тоном сказал он.

– Только если налысо.

– Давайте, – короткий кивок.

Он выглядел спокойно и ничем не выдал своего раздражения, но я чувствовала, что сохранять самообладание ему удаётся с трудом. Мне страшно хотелось вывести этого идеального семьянина из себя. Я вновь застегнула накидку и начала рьяно водить машинкой по его голове, грубо наклоняя её из стороны в сторону, волосы летели во все стороны. Когда закончила, он расплатился и вышел. Я стала размахивать метлой в разные стороны, раскидывая состриженные пряди по всему полу. Слёзы лились по лицу. Почему я плакала? Может, это слёзы отвергнутой женщины? Или страх быть с позором уволенной? А, может, я рыдала от стыда за совершённый поступок? Порой я задаю себе слишком сложные вопросы.