Отряд Приорина: Запретные земли

Фаургар

Спуск кончился внезапно, как обрывается фраза на середине слова. Горная тропа, к которой мы привыкли за эти дни, просто растворилась в бесконечной рыжей равнине. Ветер стал суше, в нём появился привкус пыли и выгоревшей травы, а тени сделались короткими и резкими. Две ночи у костров — без сирен и лязга затворов — сделали своё дело: наши недавние разговоры уложились в головах, раны затянулись, а в походке каждого появилось это странное слово «потом».

Но дорога не любит долгого затишья. На третий день она выставила нам зрелище, достойное дешёвого балагана, если бы не запах настоящей крови.

На прогалине, прямо посреди пути, рубились два отряда. Синие повязки против красных. Грязная, хаотичная свалка: топоры, кривые мечи, отборная ругань. Несколько лучников «щёлкали» из кустов, превращая и без того скверную тактическую ситуацию в полную неразбериху.

— Стоп, — сказал я. Тихо, но в этом «тихо» было достаточно веса, чтобы отряд замер. — Сначала нужно понять, кто есть кто. Лезть в драку, не понимая веса сторон — бессмысленно и безрассудно.

Приорин кивнул, его взгляд уже сканировал поле боя. Геллия прижала ладонь к эфесу — я почти почувствовал, как её Меч «улыбнулся» в предвкушении, но она осталась на месте. Флинт лишь машинально проверил ремни на своих артефактных Сапогах.

Сейчас, когда мы лежим на холодных плитах в подвале заброшенного храма, окутанные дымом благовоний и магическим маревом, я вижу прошлое и настоящее одновременно. Мы погружены в видение того, что было триста лет назад. И именно здесь, глядя на «прежнего» Хэнка, я начинаю понимать то, что ускользнуло от меня тогда, на пыльной дороге к Перекрёстку.

Тогда, несколько недель назад, всё казалось просто очередной стычкой на границе Запретных Земель.

Рыжая равнина, сухой ветер и две банды — красные повязки против синих. Они рубились с такой яростью, будто делили не дорогу, а право на само существование. Мы наблюдали из тени, пока из кустов не вылетел он.

Хобгоблин в огромной чёрной шляпе, которая явно была ему велика. Он размахивал рапирой и выкрикивал слова, которые теперь кажутся мне удивительно честными в своей простоте: — Рорро убивать бандитов! Рорро Герой! — проорал он, вонзаясь в самую гущу боя.

Его не волновала политика банд или тактическое преимущество. Он был «Героем», и мир для него делился на чёрное и белое. Его тут же окружили. Восьмеро на одного. Рорро вертелся волчком, его шляпа чудом держалась на голове, а рапира пела, но силы были неравны.

— Я не буду больше стоять и ждать, — пробасил Приорин, и мы вышли из тени. Его Щит тускло блеснул, поймав закатное солнце.

Зелёный монах возник позже. Хэнк. Он шёл сквозь драку, как сквозь утренний туман. Тогда, на Перекрёстке, я впервые увидел его работу: мягкие касания, от которых враги просто засыпали, теряя волю к бою. Но мой взгляд, привыкший фиксировать детали, зацепился за его руки.

На руках Хэнка были перчатки из тёмного, матового металла. Они выглядели как вторая кожа, тяжёлые и функциональные. Тогда я не придал этому значения — мало ли какие доспехи носят странствующие мастера? Я ещё не знал, кто такой Хэнк на самом деле. Но я отметил, что перчатки по стилю чеканки пугающе похожи на рисунок в документах Александра Трудиуса, который я мельком видел в Велларисе.

Хэнк прошёл сквозь летящую сталь, коснулся лба Флинта и произнёс: — Прости. Потом.

Флинт рухнул без сознания. Хэнк кивнул Рорро, проверив его рану, и растворился в зарослях так быстро, что даже мои чувства не успели его зафиксировать.

Тяжелое осознание ударило в грудь сильнее, чем физическая боль. В документах Александра, в тех ворохах пергамента, которые мы считали лишь скучными отчетами, была зашифрована цель. Перчатки. Это был главный ключ, недостающее звено, инструмент, способный связать воедино волю Милатера. И мы… мы просто прошли мимо. Мы искали следы Волка, искали хлеб для дварфов, в то время как величайшая ценность ускользнула у нас из-под носа.

Но не из-под носа Хэнка.

В настоящем времени, там, на пыльном перекрестке, когда зеленый монах вышел из марева, реальность для Флинта треснула. Я видел это со стороны: его зрачки расширились, превратившись в узкие щели, а всё его гибкое тело хадози превратилось в сжатую пружину.

Он атаковал без предупреждения. Без крика. Без той наглой бравады, которой обычно сопровождал свои выходки. Это был чистый, первобытный инстинкт. Флинт взлетел, используя Сапоги не для бега, а для смертоносного рывка. Его кинжалы мелькнули серебристыми росчерками, целясь в сочленения доспехов монаха, в те самые места, где металл перчаток Хэнка смыкался с тканью рукавов.

— Умри! Снова умри! — захлебывался Флинт, но это был голос Краузера, сорванный и полный такой застарелой боли, что воздух вокруг него казался ледяным.

Сам Флинт в этот момент не понимал, что делает. Его руки двигались сами собой, ведомые чужой памятью. Он бил Хэнка не за то, что тот сделал сейчас, а за то, что произошло триста лет назад. За то предательство, которое Краузер не смог забыть даже после смерти.

А Хэнк… Хэнк просто принимал удары на свои матовые, железные кисти. Звук столкновения стали о «Руки Милатера» был не звонким, а глухим, поглощающим звук. Монах двигался с пугающим спокойствием, словно он заранее знал каждое движение Флинта, каждую вспышку его ярости.

Видение в храме.

Здесь, в прошлом, Хэнк всё еще стоит перед нами без перчаток. Его лицо молодо, в глазах нет той бесконечной усталости, которую я видел на Перекрестке. Он смотрит на Милатера (или на кого-то, кто стоит за нашими спинами) с такой преданностью, которая граничит с безумием.

Я смотрю на его обнаженные руки и понимаю: именно тогда, в этом храме, была заложена точка невозврата.

«Мы упустили их, — бьется мысль в моем мозгу. — Перчатки были в Твердыне? Или в Летней Долине? Или Трудиус намеренно направил нас по ложному следу, чтобы Хэнк успел забрать их первым?»

Флинт в трансе рядом со мной начинает мелко дрожать. Его пальцы скрючиваются, царапая каменный пол подвала. Он всё еще там, в своей внутренней битве, пытаясь осознать, почему его тело так отчаянно жаждет крови этого монаха.

— Приорин! Геллия! — я пытаюсь докричаться до них сквозь пелену видения, но мой голос тонет в гуле веков. — Мы охотимся не за тем зверем!

В видении Хэнк делает шаг вперед. Он протягивает свои чистые, еще не закованные в металл руки к алтарю. На алтаре лежит что-то, скрытое ярким светом. Но теперь я знаю, что это.

Это то, что должно было принадлежать нам. И то, что теперь станет нашим приговором.

— Краузер… — шепчет Флинт в бреду. — Он не должен… не должен их надевать…

Но Хэнк в прошлом уже касается света. А Хэнк в настоящем — на Перекрестке — уже сжимает кулаки, и матовая бронза его перчаток начинает медленно пульсировать темным, знакомым мне «порядком».