Отшельник и беглец

Вечер стоял тихий, только треск поленьев в печи да мерное посапывание зайца Степана, свернувшегося в кресле, нарушали покой. Егерь Егор гостям наливал второй круг чая, когда Николай Иванович Асмаловский, другой егерь, развалившись на лавке, как добродушный медведь, вдруг хмыкнул и поставил кружку с таким стуком, что лис Огонёк насторожил уши.

— А вспомнил я, Егор, одну историю. Не про нынешние времена, а про старые, — начал он, и в его хрипловатом голосе зазвучали нотки неторопливого сказа. — Про одного отшельника. Не человека, а зверя. Барсука.

Егор притих, зная, что такие вступления у наставника никогда не бывали пустыми.

— Жил он на краю большого оврага, под корнями поваленной вековой сосны. И нору выкопал такую, что хоть полк размещай. Не нора, а целый подземный град, с ходами на три стороны и запасными выходами в кустах терновника. Как у реконструкторов с «Лосиного Городка». Барсук-то был старый, седой на морде, умный и… терпимый до безобразия. Толерантный, как сейчас говорят.

Асмаловский сделал глоток чая, давая истории развернуться в воображении слушателей.

— И знаешь, кто у него в квартирантах жил? Все! Вся окрестная живность, у кого дела шли плохо. Однажды лиса с выводком, у которой берлогу весенним паводком подтопило, у него неделю отсиживалась. Выдру я там видел — та с реки, видать, от кого-то скрывалась. Даже бродячий пёс, загнанный зимней стужей, находил у него приют в дальнем ходе. Барсук всех пускал. Не от великого дружелюбия, а от… философии, что ли. Места много, еды в округе хватает, зачем драться? Пусть живут. Он как старый дворник в огромном, полузаброшенном доме был. Только дом — под землёй. Ну и мышей пугали, чего уж там.

— Щедрый хозяин, — усмехнулся Егор.

— То-то и оно. Но самое интересное случилось, когда у него самый неожиданный квартирант объявился. Осенью это было. Я тогда ещё молодой, патрулировал те края. Советское время, все регламентировано… И слышу от лесников — по всему району шум: контрабандистов поймали на границе. Везли зверей экзотических для чёрных зоопарков. В европу. Кого-то отобрали, а кого-то, видать, в суматохе звери разбежались. И один такой беглец к нам в угодья подался.

Асмаловский помолчал, собирая мысли.

— Это тебе не мой койот… Вот иду я как-то мимо того самого оврага. Вижу — следы. Крупной кошки. Но не рысьи — те круглее. А тут словно рысь, да на высоких каблуках что ли. Отпечатки глубокие, бег был тяжёлый, уставший. И ведут прямиком к барсучьему «граду». Заинтересовался я. Сел в засаду, жду. И к вечеру вижу: из главного выхода, осторожно, носом в воздух поводя, выходит… сам барсук. Постоял, потянулся. А следом за ним — выглядывает эта.

Егор перестал даже чай помешивать.

— Кто?

— Каракал. Самец, молодой, но тощий как щепка. Уши — кисточки чёрные, шерсть песочного цвета, морда короткая. Глаза дикие, испуганные, но достоинства полные. Степной гость в нашем хвойном лесу. И он шёл за барсуком, как тень, в почтительной дистанции. Барсук — к ручью, каракал — следом, но в сторонке. Барсук начинает рыть коренья — каракал садится и смотрит. Ждет, мышь выскочит — он ее съест. Барсук назад в нору — и каракал, озираясь, юркнул в тот же вход. Пристроился.

— И барсук его… принял? — не поверил Егор.

— Видимо, да. Старый отшельник, видно, разглядел в нём такого же беглеца, только из далёких краёв. Каракал тот был не опасен — голодный, потерянный, чуждый этой чащобе. Домашний. А нора — она тёплая, безопасная. Вот и возник союз. Барсук, думаю, делился чем мог — мышами, которых ловил, кореньями, да только каракал их не ел. А каракал, в свою очередь, вероятно, охранял подходы — его дикий кошачий запах многих отваживал. Я их несколько раз видел вместе. Диковинная парочка: грузный, неторопливый барсук-хозяин и его стройный, нервный, ушастый «приживал».

Асмаловкий заулыбался. История получила неожиданное продолжение.

— А куда же он потом делся, каракал? — спросил Егор.

— А вот это самое интересное, — Николай Иванович Асмаловский хитро прищурился. — Прожил он с барсуком ту зиму. А весной барсук, как водится, сменил «квартиру», ушёл в новую нору. А каракал… отправился странствовать. Не на юг, куда ему положено, а на запад. Лесами, оврагами, ночами. Умен же был, научился у барсука выживать. И дошёл, как мне потом из служб сообщили, аж до самого Орла.

— До города?!

— До пригорода. Там база одна оборонная, старая, с огромной охраняемой территорией, лесом поросшей. Мышей — тьма, птицы, зайцы. И охрана строгая — ни браконьеров, ни посторонних. Вот он там и осел. Сначала, конечно, переполох был. Потом присмотрелись — зверь не агрессивный, мышей ловит исправно. Стали его подкармливать солдатики с кухни. Он привык. А потом… Потомство пришло. То-ли подарили им второго. То ли от рыси… Так и живут там теперь котики. Сорок лет уже. Теперь, слышал я, почти ручные стали. Как кошки базы. Сейчас там три каракала и гибридов штук пять. Самый главный, вылитый тот каракал — Марс. Тогда беглец от контрабандистов, через барсучью гостиницу, обрёл себе генеральский пост на секретном объекте, а теперь его потомки ее стерегут.

Егор сидел, покачивая головой. История была будто из сказки, но, зная Асмаловского, он не сомневался в её правдивости.

— Такой поворот… От контрабандистского фургона до барсучьей норы, а от неё — до почётного охранника военной базы и отца семейства.

— Вот именно, — Асмаловский тяжело поднялся, кряхтя. — Лес, он, Егор, всех связывает. И старого барсука-отшельника, и странного степного кота, и нас с тобой. Кто-то находит дом в норе, а кто-то — в тысяче километров от того места, где родился. Лишь бы душа к месту подошла. А этот каракал, Марс… Уже наш, районированный. Видно, его душа жаждет не жаркой степи, а тихого, безопасного леса, где есть своя мышь и где о нём помнят. Да и люди ухаживают.

Асмаловский надел шапку и вышел на крыльцо, в прохладную ночь. Егор последовал за ним. Где-то там, в необъятной темноте, возможно, ещё была цела та самая нора — барсучьи норы живут десятилетиями. А за сотни километров, на охраняемой территории, потомок бывшего беглеца, ушастый Марс, грелся на крыше какого-нибудь склада, сытый и спокойный. Две линии времени, в прошлом однажды пересекшиеся в гостеприимной норе под корнями старой сосны. И в этом пересечении была вся странная, непредсказуемая и удивительно справедливая логика леса.